Реквием Дона (Don 's requiem)

Мин Юнги опал слишком сильно в свой собственный «сад», запутав запястья меж вьющихся колючих стеблей, пока целовал бутоны. И то, что его не убивает, делает сильнее, но слабее в слезах каждую ночь, когда единственный кошмар диким зверем кромсает полотно сна и реальности, потому что существует и там, и там одновременно. Где он страшнее – уже не разберёт, вскакивая на постели и хватаясь за голову, издавая нечеловеческий вой из груди. Будто последний вдох животного на фоне лунного затмения, который больше не сможет обратиться в человека, а останется навсегда окровавленный чужой кровью и загнанным в угол. Шесть с половиной лет он просыпается почти каждую ночь с криками адской вымученной душой наизнанку, припадая к коленям и выпуская остаточный воздух, чтобы задохнуться окончательно. Покинуть свое тело и оставить крики далеко отсюда, став безгласым, потому что сам не узнает себя. Он уверен, что не нравится самому Мирозданию, так как больше не способен к дальнейшему личностному росту, духовному равновесию, принятию положительных качеств личности в себе. И только четыре с небольшим года на его спину ложится теплая ладонь, успокаивающе поглаживая в молчании, пока он шумно переводит дыхание в их совместной комнате и не смотрит на источник успокоения никогда. Пока их сын окончательно не просыпается за стеной следом от крика, взывая девушку несколько раз пройтись по завиткам волос Юнги на затылке и невесомо упорхнуть к следующему Мину, уже младшему, на успокоение. Провожая лишь взглядом ее накидывающийся развевающийся шелковый халат и короткую стрижку до плеч в полоске света коридора, Юнги по избитому сценарию выдыхает тяжело в потолок и забирает мокрые волосы со лба назад. Он опять видел Его. Всегда и неизменно каждую ночь только его, будто других людей вовек не знал. Все начиналось красивой явью, каким его и запомнил Мин в последний раз: улыбающийся лучисто самыми красивыми губами, от которых сердце трепещет крылышками, а вкус поцелуев приятно сидит на собственных губах до сих пор, блеск в карих глазах ослеплял даже через дремоту, как если бы живой и осязаемый он смотрел, прильнув, что лежал прямо на груди Юнги и рассказывал свои любимые истории. Задумывался над чем-то, пока дон засматривался им и притягивал с улыбкой нежно за затылок, принимая протестующие из-за незаконченного рассказа, но тут же открывающиеся в желании губы с теплым выдохом. Он даже помнил его запах спустя столько времени, проведя сейчас ладонью по шее и щеке, собирая крупицы по воспоминаниям – и непроизвольно заплакал со всхлипом, потому что нежно-белый сон всегда превращался в кошмар, где утопали они оба в Его единственной крови, как под водопадом, что повенчал их однажды. Чогём. Юнги слышит его плач, утирая собственные слезы и делает еще один глубокий вдох. Вчера он вновь засиделся до поздних фонарей в собственном саду, а сын прибежал с его кофтой и положил на колени, пока отец сидел на раскладном стуле и просто обводил глазами дорогие для сердца цветы. Чогём остался рядом, к удивлению Юнги, молчаливо рассматривая их вместе и держась ручками за подлокотник, откуда Мин убрал кисть. Юнги тихо поблагодарил за кофту, мягко напоминая сыну возвращаться домой в тепло. Маленькие черные глазки, чистая копия собственных, опустились к земле, куда отец еще по весне закопал кольцо, что так сильно бросилось детскому вниманию. Юнги перевёл взор на замершего сына, затем проследовал за его взглядом и все сообразил. - Чогём, папа придет через несколько минут и прочитает сказку. Ступай. – Чуть помедлил, придав голосу твердость. – Сейчас же. - Хочешь в этот раз я расскажу тебе сказку на ночь? – Выдает малыш, храбро вскинув печальные глаза на отца и не слушаясь. Юнги опирает подбородок о ладонь и прикусывает палец, вновь приковавшись взглядом к самой красивой розе, что в сумраке вечера слегка блестит из-за отблеска фонариков по периметру участка. - Почему ты хочешь рассказать мне сказку? Я же уже взрослый и не верю в них, - тихо произносит Мин. - Но ты же верил, - напористо отзывается Чогём, стиснув пухлыми пальчиками подлокотник. Юнги видит в нем борьбу, чтобы обнять холодного и неприступного отца, выкладывающего любовь лишь на свой сад. Но ничего не предпринимает, отказываясь даже вдохнуть, так как давно уже не хочет и этого делать в этом мире, если бы не семья. - Верил, - шепчет печально Юнги. – Но больше нет. Тебе нельзя мне такое говорить, ты слишком мал. - А он бы хотел этого, - вдруг выдал бесстрашно сын, присев на корточки, и опер локти о колени, чтобы опустить подбородок на ладони, – твой Чимин хотел бы. Чогёму исполнилось четыре года, совсем еще крошка, каким и должен быть по возрасту. Юнги переводит взгляд вновь на непокорного мальчишку, что рушит его тишину броским и больным для сердца именем, и немеет, потому что тот печально смотрит на единственный цветок, которому Юнги при нем признался в любви когда-то. Чимин также когда-то смотрел, напоминая ребенка. Несомненно, сын может уже понять, что такое любовь и забота, хотя бы неокрепшим умом, вот только в этом маленьком жесте за внимание Чогём дает Юнги знак, что он тоже хочет быть увиден и согрет любовью отца, как и этот цветок. - Чогём, тот человек ушел навсегда. Неважно уже, что он хотел, потому что его - нет. – Юнги каждое собственное слово режет изнутри все внутренности. Сын выдыхает и покачивается на стопах в сандаликах, как позволяет эта поза. - Папа, но он ведь есть еще в тебе? Он живет с того времени в тебе, когда меня еще не было. Значит, и во мне теперь он тоже, ведь я твой сын. Я чувствую это… чувствую через тебя его…, наверное, он был хорошим. Юнги сглатывает, прикусывает губу, чтобы не дать себе очередную слабость. Он стал очень слабым, практически уничтоженным, забыв, как был доном, как пережил военное время и бежал из Кореи сначала в Германию, где по памяти своей студенческой поры однажды был счастлив в учебе, но вскоре уехал в Японию, завел новый бизнес все в той же сфере по продаже транспортных средств, только уже без прикрытой контрабанды, и обрел приют в лице Суон, что подарила сына. И сейчас все это кажется сном, потому что Юнги приоткрывает чуть шире глаза, понимая, что эти шесть лет лишь линия в полотне его жизни, а настоящий он все еще там, все еще борется за дело отца, все еще держит в себе образ капореджиме. Не забывает, напоминает, даже через крики ночных кошмаров, только бы не забывать никогда единственного мужчину своей жизни. И даже в своём сыне он ощущает, как от себя на каком-то сложном генетическом уровне передал тому свои чувства к… Чимину, как к единственному, а не к его матери. - Он всегда со мной, - тихо отвечает Юнги Чогёму, взяв кофту и накинув небрежно с капюшоном на него так, что мальчишка скрылся за большим размером одежды. Чогём оборачивается, одним глазом выглядывая из-за капюшона, и смотрит в самую глубину больной души Юнги. Жена никогда туда не заглянет, сколько бы не пыталась быть поблизости, выводить на разговор, но только собственная маленькая копия Юнги дробит душу и сердце в щепки каждый раз, потому что Мин понимает, как нужен сыну в его жизни сейчас, а не там в прошлом с другим человеком, пока он тут растет. Юнги ведь прекрасно знает, что такое быть без должного внимания со стороны отца, когда растился лишь для продолжения бизнеса, от которого не осталось уже и следа. Чогём никогда не увидит того, как жил Юнги до него – этим зарекся сам для себя и для него Мин прочно и надёжно. Больше никаких преступных действий, никакой войны, никакой боли и рикошета по близким ему людям. Юнги знал, что потеряет однажды то, что обрел в единственном бесценном экземпляре, но слепо поверил в счастливый финал. Больше ему не выдержать такой жизни, а деньги стали надежным щитом от того мира, где осталось все от дона Мин. Юнги роняет вновь слезу, горячей дорожкой скатывающейся по щетинистой щеке. Он и Чимина оставил за этим щитом, потому что не видит его продолжения больше никак, как ни капореджиме. Его образа нет – как и нет в настоящем, оставаясь отголосками кошмара и до боли разрывающей явью, где он в своей красоте опал пеплом, став щитом для Юнги, чтобы тот жил той жизнью, что есть у него. И Чогём… он тоже часть Чимина, потому что тот всегда желал Юнги ребенка, не раз шептав ночами тому в губы: «У тебя будет ребёнок, самый красивый и лучший, как и ты сам». Юнги отрицал, качая противоречиво головой, мол зачем ему это, когда предпосылок и быть не должно, ведь его устраивает его ориентация и преданность одному человеку. А Чимин не пререкался, как любил, таил внутреннюю боль уже заранее, потому что знал это и просто ожидал, когда Мин примет правду. Плач сына за стеной особняка стихает, и Юнги привстает с кровати, чтобы подойти к окну и встретить Суон спиной. Она видит его слезы уже несколько лет подряд, но ему все еще невыносимо представать не сильным защитником их семьи, а сломленным и навсегда больным мужчиной, который плохо справляется с супружеским долгом. Вновь через некоторое время мягкая ладонь проскальзывает по оголенной спине на шею, пока Юнги глотает ком за комом в горле, мутнея влагой в глазах. Все не то и не так, как единственный девиз. - Прости, опять кошмары, - выдыхает он в раскрытое окно, лишь частично видя в отражении печальное лицо жены, бликующее под гранями стекла. - Идем, тебе нужно попытаться заснуть, - шепчет мягким голосом Суон и позволяет себе легкий поцелуй в плечо Мина, а затем резко перерывает контакт, так как забывается, что ему может быть неприятна ласка. В основном своем так происходит всегда, и девушка не стремится бежать за инициативой, зная, что отвергнута в плане платонической любви… да и в простой физической тоже. Но что-то их держит с первого дня знакомства, так и не разобравшись с лету, потому что начали не со свиданий, а именно с постели, когда Юнги просто возжелал быть спустя большое количество времени согретым хоть чьим-то теплом и ослеплённым от миража знакомой улыбки на лице этой девушки. Сглотнув еще раз, Юнги прикрывает глаза и ровняет дыхание, чтобы медленно повернуться к ней. Суон в неожиданности притихает, боясь, что сделала что-то не так этим жестом без согласия от Юнги. Ее притемненные чёлкой глаза смотрят с отголоском страха и обеспокоенности в похудевшее лицо с щетиной. Она очень устала делить его с кем-то, кого даже не видела никогда в жизни. Делила с первой ночи, пронзительной женской интуицией понимая, как мужчина физически с тобой, а в мыслях где-то далеко. Но Юнги, всё-таки, выбрал ее, как женщину не только для связей и далее, как мать для ребенка, поэтому Суон все еще в его жизни. Мин ее никогда не держал, но и не отпускал – и она это видит, знает и чувствует, потому что даже сейчас не отстраняется, даже если он холодно откажется от нее в очередной раз. Бесшумно подняв руку, Юнги прикасается ребром ладони к ее щеке и ведет до линии подбородка, пока не подхватывает и приближает к своему лицу. Подогнув колени под его рост, Суон без рук и касаний последний раз смотрит в холодную решительность очень красивых глаз и отдается ему в ответ на поцелуй. Он никогда не целовал ее среди ночных кошмаров, встречая спиной и отвернувшейся тут же позой на подушках, но сегодня что-то идет не так, ломается, потому что Юнги стягивает с нее халат до локтей, притягивает за складки ткани к себе вплотную и углубляет поцелуй. Настойчиво продвигает в своей инициативе их обоих к кровати, укладывая поверх простыней сначала Суон и подгибая одновременно ее длинную шелковую сорочку до середины живота, затем сам взбирается сверху. Оголяя быстро в притемнённом пространстве их спальни все, что ниже на телах, он поддаётся в ожидании достаточной для себя эрекции, пока забирается руками к ее грудям под сорочку и с легкой болью для девушки жмет. Она принимает его в себя с тихим стоном все также без касаний собственными руками, убрав их в стороны, позволяя Юнги припасть ртом к шее и самому раздвигать ей бедра. Со сдерживаемым хрипом Мин ритмично толкается до упора, вызвав в девушке конвульсию боли от узости, но не обнимает для успокоения. Ей колоссально трудно расслабиться, понять, что нужна физически, когда не нужна духовно, но инстинкт берет свое – и через несколько минут она отвечает удовлетворенным стоном ему на ухо, потому что любит его в эти моменты очень сильно и не хочет видеть горькие слезы каждую ночь. Ей хочется растить с ним сына, пусть и не получая с утра поцелуи в губы, но знать, что Юнги не оставит Чогёма и не наложит на себя руки от своей невосполнимой утраты из прошлой жизни. И пусть она нужна ему сейчас лишь так рядом, если это хоть ещё отсрочит одну ночь, когда Юнги не совершит самоубийство, к которому вновь все и ведет. Ткани мешают, но Юнги не стягивает с нее одежду, так и не открывая вид на груди, а лишь на живот, как и сам не раздевается до откидывания пижамных брюк. Он не хочет видеть ее тело целиком, лишь отрывками частей, ощущений теплой и эластичной кожи о собственный живот и пах достаточно. Ему для воспроизведения в памяти хватает и участка тела, но это все не то, потому что она знает, что не та для него, чувствуя попытки Юнги сделать себе самому удовольствие, которого не было в оргазме еще ни разу, хоть и неизменно наступал. Это как наполняешь треснувшую вазу водой, склеенную клеем, удивляясь почему вода не наполняется как раньше. Но и Юнги не ее ваза, как и Суон не его цветок – теперь свои человеческие судьбы вершат они сами, когда всевышняя судьба усмехнулась, отобрав родственную душу, и обременила быть близкими с нелюбимыми. - Не надо, если не хочешь, - обрывая подкатывающийся стон, сквозь потрескавшиеся губы произносит Суон. Юнги поцеловал ее, но это не был поцелуй успокоения, он даже не был нежным. Мин толкается и стискивает руками наволочку с обеих сторон от ее лица, припав губами к волосам у уха. - Я никогда не заменю то, что приносило тебе удовольствие, - продолжает тихо девушка, зажмурившись и дернувшись ногами, чтобы впускать его без боли в себя. Пытается быть совсем безмолвной, как не разбудить сына. - Никогда, - еле слышно выстанывает Мин, приподнимаясь и нависая над ней со взъерошенными волосами. Он роняет вновь слезы прямиком ей на ключицы, прикрытую в мятой сорочке грудь, сотрясая собственной мягкой волной тело Суон. Девушка только тогда притрагивается к себе, пальцами собирая капли и с болью всматриваясь в очертания мужа над собой. Ей так бы хотелось прямо сейчас быть услышанной, обнятой и прикрытой его спиной не только по документам, но и на уровне душ. Вот только ее муж душой и сердцем не здесь, совсем далеко, даже не в Японии. Каждую их близость и разговор он не здесь. И эти слезы он роняет не для нее, а для того человека, с которым хочет срастаться любыми способами, как и его розы с землей, но не сможет уже никогда. Его тело не слушается, если бы Юнги даже хотел быть нежным и любимым к ней. Суон видит, как он отказывается от нее, желая совершенно иного занятия любовью, именно любовью, а не попытками быть теплыми друг к другу. Сам Юнги прекрасен до каждой мелочи, даже похудев за последний год слишком очевидно, продолжает будоражить сознание девушке, принявшей его в свои объятия, когда была нужна впервые. Такой мужчина был любим кем-то слишком трепетно, поцелован любимыми губами везде и пахнул еще не отошедшей страстью самого лучшего занятия любовью в его жизни, подумала она в мареве сознания, пока принимала его в себя в прикрытом помещении, где все и случилось однажды. А позже узнала, как ему хотелось упасть навзничь и никогда больше не вставать на этом свете, если не станет больше любимым. Таким мужчиной не разбрасывались бы, и он тогда, и сейчас до сих пор даже не с ней, потому что его никуда не отпускает и продолжает любить невидимый человек между ними так, как знает лишь один Мин Юнги, выплакивающий каждую ночь реквием. - Пожалуйста, не оставляй меня, - единственные слова, что повторяются во второй раз: первый – при бракосочетании, второй – прямо в эту ночь. Суон замирает, выдыхая через губы и приподнимая кисти рук. Мин делает наклон в пояснице и сжимает ее раскрытые, готовые принять всего-всего, ладони. Толчки возобновляются, но уже в приятном наслаждении для обоих, потому что девушка отвечает и расслабляется максимально для него, видя сквозь призму ласки, как его любовь может быть самой красивой на свете и отданная однажды и вовек, но не ей. Как она может делать из холодного и сломленного человека самого настоящего, теплого и дорогого. Юнги туманит взгляд совсем не в ее глазах, прикрывая мокрые от слез веки и выдыхая жар себе на грудь. Он нечестен с собой, потому что не может ломать собственное тело, которое мечтает о смуглой коже с прикрытым шрамом поверх татуировкой «Nevermind», тихом шепоте между звонким раскатистым придыханием со словами: «Любимый, я рядом», мечтает о нежных бедрах, на которых при незначительных прикосновениях появляются отметины любви со стороны Юнги, мечтает вновь прижаться лбом к мышцам маленькой упругой груди с алыми сосками и плакать от любви к каждому участку, целовать до хрипоты, пока ласковые пухлые пальчики забираются в его завитые, мокрые локоны, мечтает совсем о другом проникновении - Юнги нечестен с собой, потому что соврал сыну, как неважен тот, кого уже нет. Он в каждом годе, дне, часе, секундах, действии, взгляде, мыслях, сердцебиении подтверждает изо дня в день, как Он важен. До сих пор. И всегда. Прикрывая оголённые участки тела, Суон вновь поднимается после всего, чтобы пойти и смыть с себя былое удовлетворение мужа, который в единой своей мысли всегда обрывал любой исход незапланированной беременности во второй раз. Это был аргумент для жены, для него же самого – до сих пор не желал оставлять своё семя в ней. Он остается где-то внутри себя доном, жестко и прямолинейно отрывая то, что ему не нравится, даже не подумав, как может сказаться на здоровье их обоих. Здоровье – последнее, о чем думает Юнги, сбив психику и нервы четко по прицелу собственным оружием – саморазрушение. Красивый, теплый, дышащий снаружи – мертвый, озлобленный, забытый внутри. Он уходит из спальни и тихой поступью, пока жена освежается за соседней дверью, входит к сыну в детскую. Для него это самая красивая и напоминающая хоть небольшую часть райской обители комната, в которой пахнет новой жизнью, или как источником Мироздания в лице Чогёма. Мальчик лежит на левом боку и поджимает ручки под щеки, накрытый заботливо матерью пледом с фиолетовыми звёздочками. Ресницы невесомо дрожат от шорохов, потому что парнишка даже во сне слишком чуток и насторожен. А еще слишком грустный для ребенка, смекает Юнги и присаживается аккуратно на край полутораспальной кровати. Ему не страшно прикасаться к нему спящему, что и делает сейчас тремя пальцами по шелковым черным волосам, но ему до мурашек некомфортно проявлять к сыну ласку, когда тот в открытую ждет этого и смотрит с надеждой в глаза. Юнги безумно хочет быть нежен хотя бы к нему, пытается угловато обнимать, но тут же отстраняется и возвращается в прострацию из своих мыслей. Они не планировали ребенка, но когда случилось то, что случилось, принялись ждать его с Суон совместно. Юнги не собирался сбегать или отказываться от ответственности, но и нужной радости родителя испытать не смог, так как единственное чувство, что сидело хозяином в его теле в течение этих лет не позволяло мужчине быть счастливым. Однако, когда он услышал его первые слова, увидел радужку прелестных глаз, падения и подъёмы в неокрепших ножках – сердце забилось сильно точно так же, как однажды он вручал юноше розу, сорванную с куста своего особняка в Корее… Он влюбился. Сдерживая даже дыхание, Юнги наклоняется к Чогёму и легким поцелуем утыкается мальчику в лоб. Не отстраняется, вдыхая запах самого себя, и очень хочет извиниться за все попытки и мысли свести свою жизнь к нулю. Что-то его держало все еще в этом мире, даже после первого года адской репрессии военного времени, после отмщения клану Серра всех до единого. Он остался чудом жив, но на грани последних вздохов, когда понимал, что чужие смерти в ненависти не принесли ему покоя, не принесли удовлетворения за испытанную боль. Кровь Чимина была смыта с кистей, но до сих пор сидела в порах кожи ладоней, каждую ночь омывая лицо Юнги, когда тот прятался от всех в своих руках. Эта цена Чимина, чтобы тот продолжал жить – Чогём это та правда от капореджиме в лице ребёнка, что не принял сразу сам Юнги. И если Чимин однажды сказал, что у Юнги будет ребенок, то Мин будет честен и предан словам своего возлюбленного. Он будет оберегать и любить своего сына, потому что Чимин хотел этого для него. Этот обет верности сидит в Юнги до сих пор, как к единственному браку в его жизни, даже если он не был официальным, как сейчас с Суон. Он бы посчитал себя своевольным и жестоким к ним обоим, но себя знает лучше всех, так как до последнего остается душевным соитием верен лишь капореджиме. - Юнги, - Суон приоткрывает шире дверь в спальню их ребенка и вглядывается в картину проявленной любви. Небыстро распрямившись, поправив одеяло на Чогёме, он оборачивается к ней. Девушка измотана вновь, но виду не подаёт и держится хрупкими руками за косяк. Мин ожидает следующих слов, но они просто смотрят друг на друга и не слышат даже так, потому что в Юнги блок на все, что касается душевных разговоров. А Суон хочет этого больше всего на свете, узнать, наконец-то, всю жизнь Юнги до нее, кроме, как известной информации, что ее муж был одним из донов в Корее, преступником, которого искали долгое время. Она вышла замуж за человека без будущего, но с ужасающим прошлым, надеясь, что сможет помочь ему отыскать себя нового здесь. И это получается, совсем маленькими шажками, видит девушка с трепетом даже сейчас в этом жесте к сыну. Но Юнги ее не видит совсем, хоть и смотрит прямо в глаза через всю комнату. Пустой, далёкий, неродной. Он, словно, вновь слышит чей-то зов, прислушиваясь в открытое окно и подёргивая подбородком в ту же сторону. И, если когда-то этот гулкий шум приобретёт тот голос, звонкий, переливистый, любимый, который ищет Юнги, она его не удержит абсолютно ничем. Он уйдет на его поиски, даже если погибнет, потому что был на границе смерти, вернувшись оттуда при помощи чьих-то попыток вытаскивать Юнги оттуда. Его грубо затянувшийся как попало шрам на плече от пули, глубокие порезы на запястьях, слегка сгорбленная спина в вынужденном положении, потому что было падение назад с высоты при побеге – лишь отметины и напоминание, что он тоже не жилец на этом свете. Кто-то очень хотел, чтобы он жил, думает Суон, принимая все страшные последствия в нем в супружеском долге, но не принимая того материального, но неодухотворенного, с кем делит Юнги ежесекундно. Она благодарит и в тихой борьбе с криком ненавидит ушедшего человека из жизни, потому что жизнь-то дону сохранить удалось, но этот мужчина до конца своих дней остаётся инвалидом от боли и страха за завтрашний день. При каждом шорохе дергается, боится засыпать, поэтому часто забывается в своем саду, коротая ночи над трепетными розами, чтобы ни одна больше не погибла – иначе он тут же приклонит колени в тихом рыдании. Такая уж ли цена этой свободе, что заплатил тот невидимый человек для Юнги? Такая, что без него Мин настоящей марионеткой просто существует даже для них с Чогёмом. Она молилась за него каждую ночь, ненавидя в себе тот грех, в котором взывала того человека с шёпотом: «Если вы пообещали друг другу быть вместе, то оставались бы до конца. Какой смысл ему находиться так рядом со мной, но все еще далеко лишь с тобой, где он так был счастлив? Ты жесток, и я не виню тебя в твоем уходе, потому что ты пожертвовал собой, но он никогда не вернется с того дня, как бы я не пыталась. Он никогда не откажется от мысли искать тебя в цветах, в небе, в мыслях нашего сына, потому что все это должен был дарить ты. Он не видел твоего погребения, поэтому все еще надеется и ждёт, поэтому и не прощается с жизнью. Пожалуйста, если ты желал его не отпускать, то у тебя это отлично вышло, но ваша любовь слишком разрушительна для всех вокруг. И вы очень оба жестоки… Вы убиваете всех на своем пути». Не сказав большое ничего, когда и не было слов отнюдь, она уходит в их спальню. Юнги не пойдёт за ней, не сможет собрать ее слезы, когда свои не иссыхают. Но видеть, как сын растет в такой атмосфере – с отцом и без одновременно, очень болезненно, как бы Юнги не пытался себя чуть-чуть менять для Чогёма.

●~♔❀~●

Юнги привык заниматься бизнесом, погружаться в детальные разборы и подписи ответственных бумаг. Без всего этого он просто не понимал, кем бы мог быть еще, как не таким. Отец выбил из него абсолютно все мысли стать тем, кем хотело сердце, поэтому насильно вбитый навык оставаться главным над подчиненными – и оказывается верным путём к выживанию и зарабатыванию денег. С последним всегда и везде были проблемы, занимайся ты хоть легально или нелегально, но их всегда будет мало, и всегда найдутся те, кто захочет отнять. В добропорядочном обществе Мин Юнги управляющий десятью салонами по продаже транспорта в трех странах: три в Корее, остаточные от падшего мафиозного бизнеса, но вовремя успевшие заручиться поддержкой при помощи сбереженных денег отца, на которые былой дон успел отмыть и отвоевать свою землю. Он пока прикрыл их, распустил работников с месячными выплатами до скорейших указаний, когда салоны вновь заработают, чтобы был настоящий доход со всех точек. Но для этого нужно было возвращаться в Корею со всеми формальностями, в родную страну, куда он не смотрел и не думал возвращаться уже четыре года. Просто не мог. Еще три салона открыты в Америке, но отданы в управление его единственной и верной правой руке в лице Чон Чонгука, которого пришлось отправить столь удаленно после эпицентра затихающей войны при бегстве из страны. Если Юнги и хотел семейный бизнес, то делить беспрекословно только с Чонгуком, которого проверили и время, и действия, и преданность семье Мин… и самоотверженная борьба вместе с Юнги за последний вздох капореджиме. Чонгук видел все и до окончания их печальной истории, а такое остается только между преданными друг другу людьми, даже больше чем просто коллеги и соратники. Оставшиеся четыре салона по продаже только автомобилей открыты здесь, в Японии, где и проживает на данное время Юнги. Здесь самый малый доход, потому что конкурировать в стране, где прогресс не стоит на месте и где каждый уже олигарх - очень тяжело. Но Юнги с выученной тактикой по прошлому опыту продвигается и пробивается в этот мир. Приручает себя начинать все с чистого листа и без грязных денег. Любая оплошность, любая бумажка и проверка – накроют его с головой, потому что он до сих пор не отмыл свое имя, сколько бы не вкладывался при помощи проверенных и близких в малом количестве людей. Искать себя добропорядочным оказалось настолько сложно, но дон Мин с повадками и мыслями настоящего лидера оставался все также жив и полон энергии в этом статусе, даже если обычный Мин Юнги был напрочь убит горем и потерей любимого, находясь уже в стадии принятия. Он умел раскалываться, быть двумя сторонами одной монеты даже после всего, что случилось. Он очень сильный – он очень слабый, но это знал только Пак Чимин… и еще несколько оставшихся в живых близких ему людей. Консильери Лим. Остался в Корее на предложенных условиях, помогший Юнги сбежать из страны и достать абсолютно все необходимые бумаги для его жизни в страшном и неизведанном будущем без ничего, когда было все. Юнги не имел права с ним связываться до определённого срока, чтобы не ставить на мушку по своей же вине. Статусы они растеряли все: дон, консильери, капореджиме, да вот только что-то родственное еще оставалось, с чем так не хотел прощаться Мин Юнги и все еще желал увидеть человека, что стал почти вторым отцом. Но однажды он сам отыщет его, если сердце позволит вернуться в Корею. Виен. Брат, принявший судьбу как свою, так и Юнги в тот самый судьбоносный день первый отдал приказ Чонгуку выводить Юнги из фамильного особняка под обстрелами через запасной ход в подвале, что имелся у каждого дона. Именно Виен разобщил Юнги в последнюю минуту жизни с капореджиме, чье тело охладело так быстро, и Мин не успел сообразить, что стало потом. Его вели под вой и шум, рокот от пулеметов и дробящие глухие хлопки об штукатурку стен, куда палили враги в надежде достать Мин Юнги с дальнего расстояния, даже не подозревая, что тот давно морально убит и лежит на том самом полу рядом с Чимином. Виен вновь со своей тактикой и с управлением охраны Мина вытащили еле чудом Юнги на задний двор, где они удачно пробрались через извилистый сад прямиком к гаражам. Какую машину из все возможных на выбор в особняке Мина они выбрали, Юнги не помнит. Но помнит, как Виен не поехал с ним, оставшись там. Только спустя какое-то время Мин понял, что едет в окружении охраны и Чонгука, а брата рядом не было. И тогда его охватила паника, где прямо в салоне он стал рваться с места вернуться, потому что в доме остались дорогие люди. Чонгук перебрался даже с переднего сиденья и прижал Юнги к себе, чтобы сдержать порыв сломленного дона. И он только шептал ему: - Так надо, так надо, так надо. В аффекте страха и боли Юнги без сил отключился прямо на его руках, предварительно извергнув жгучую рвоту изнутри себя, потому что сидел окровавленный весь кровью Чимина, что пахла железом вперемешку с нежным запахом родного тела. Он до сих пор помнит эту смесь ароматов, что кишки скручивает от содрогания и непринятия, как его малыш потерял драгоценную живительную жидкость в таком количестве. Чимин и так был почти невесомым, слишком лёгким, элегантным и ослабленным духом на протяжении большого количества времени от абьюзивных отношений. Его финал не должен был быть таким, рыдая навзрыд, Юнги несколько дней подряд отключался и вновь возвращался в реальность в каком-то неизвестном пространстве, но в окружении Чонгука и нескольких знакомых людей из охраны. Куда они его привели – не имело значения, когда мысль о собственном шаге переступить грань жизни и смерти затмевала разум. Оставлять его одного в первые дни было очень большой ошибкой, даже для простого принятия душа, когда лезвие и вода казались самым верным решением прекратить все. И пока он погружался с головой в мутно-розовую жидкость от своей крови, сквозь рябь рассматривая тусклый свет ванной, Юнги казалось, что он вновь раскачивается в волнах моря у бухты "Таль". А Чимин непременно разгребёт воду, подхватит, обнимет и поведет за собой в глубину со словами: - Мой дон, я так тебя ждал… Любимый, почему ты меня оставил там?.. Мне так холодно. – Пусть бы даже надул губы, забыв про кислород под водой: он ему и Юнги уже не нужен, если им эта реальность служит теперь домом. Но вместо этой яви появлялся Чонгук с перекошенной маской страха и отчаяния на лице, с силой вырывая Юнги из омута с образом Чимина. И пока Мин собственным безвольным телом при помощи Чона перебирался через край ванной, опрокидываясь навзничь с адской болью коленями о кафель, с растекающейся окровавленной водой повсюду от порезанных запястий, Чимин продолжал тонуть-тонуть-тонуть с затихающим эхом: «Юнги… пожалуйста… не делай этого». - Пусти меня, - вопил Мин, вырываясь и опрокидываясь вперед от скользнувших рук по полу прямо подбородком так, что стряслась нижняя челюсть, - я хочу к нему. - Прекрати сейчас же! – Вместе с ним ползал в луже Чонгук и умолял прийти в себя. – Не смей умирать! - Я… хочу… - Юнги еле обернулся, не в силах встать и распрямиться прямо на полу, - к нему… - Его нет там! – Схватившись за плечи дона, Чонгук сотрясал вновь заходившегося истерикой Юнги. Сам чуть не падал навзничь, ужасаясь аду наяву из крови на протяжении сколького времени. – Он хотел, чтобы ты жил, очнись же, наконец-то, и пойми ради кого и чего он рисковал! Ты должен жить! Юнги выл нечленораздельные звуки несогласия, полного отрицания, оседая рыданиями в объятия Чонгука, пока вновь не отключался, но уже от потери крови, которую чудом удалось восстановить знакомым врачом, что прибыл в их укрытие. Они должны были бежать со дня на день из Кореи, и заявляться в государственную больницу для оказания помощи – было самоубийством. Но у остаточной, разбитой войной мафии были еще свои люди, в том числе и знакомый врач семьи Мин, что и восстановил дона за несколько дней. И пока вымотанный Чонгук, рискуя жизнью, с консильери Лим подготавливали бумаги и частный самолет для вылета из страны, Юнги даже на границе комы искал в сознании, как попрощаться с жизнью. За ним велась охота со всех сторон, ведь его замысел пойти однажды против всех, кто думал, что он слабое звено, обрёл живую оболочку. За отмщением за смерти дона Хьюн и дона Серра против Юнги ополчилось слишком много людей. Его искреннюю месть за смерть любимого приняли, как за хладнокровное отвоевание чужих земель, будто он явился стать новым хозяином на их территориях. Никто никогда не поверил бы, что из-за какой-то любви можно так безжалостно объявить войну – нет-нет, это лишь прикрытие, ведь мужчина не может быть слабым из-за любви, тем более дон одной из четырёх семей. Вот только Мину всего этого не было нужно и в помине, уж думать стать выше даже самих донов, забирать чьи-то территории – приоритет совсем не его, как раскрылось это после окончания войны, когда он канул в небытие на долгих семь лет. Когда Юнги бежал из Кореи с «собаками на хвосте» в лице солдат, оставшимися от павшего дона Хьюн, а также солдат дона Ли, единственного, кто продолжал встречную атаку на семью Мин, он понял, кто все это время принимал пассивную сторону в войне. Обещанное слово дать свободу Чимину и Юнги было добросовестно сдержано доном Ченг, что тихой змеей лишь прокрадывался меж окопов крови и никак не наступал, и ничью сторону не принимал. Он не защищал своего капореджиме, не искал, дав тому открытую дорогу бежать под пулями к свободе вместе с Мин Юнги. Вот только Чимин не добежал, прикрыв Юнги собой и толкнув в будущее, в котором павший духом дон жить не хочет. Перед вылетом в побеге из страны, когда дона держала лишь опора собственного скелета, а мышечная масса была ослабшей от нескончаемых истерик и полного игнорирования нормальных приёмов пищи (потому что Юнги начинало рвать от всего, вновь чувствуя привкус крови везде), он, наконец-то, увидел родного брата. Виену удалось не завертеться в заварушку мафии, как не желал никогда, отказав отцу до полного изгнания когда-то из семьи продолжать его дело. Но вина брата была слишком очевидна, ведь эта участь была скинута кошмарным образом на Юнги, которого он даже не узнал, когда приблизился к частному самолёту. Сколько сил хватило поднять опухшие и покрасневшие веки на брата, которого последний раз видел полтора года назад в особняке рядом с окровавленным телом Чимина, Юнги не контролировал, но постарался. Он еле стоял, опираясь о капот машины, которую пришлось угнать, чтобы не было слежек, так как его, на которой они выбрались когда-то из особняка, пришлось сбросить с обрыва двумя днями ранее после бегства. Полиция тоже сидела на хвосте, объявив в розыск его номера и модель автомобиля. Юнги на протяжении полутора лет перебежками от одного укрытия до другого, в здравом уме и попытках самоубийства прощался со всем, что его окружало, но никакие машины, здания, которыми он владел – не имели значения, как единственное кольцо на пальце, которое горело каждый день до адского пламени, напоминая о смерти Чимина. Если бы он потерял это украшение – сбросился бы с того же обрыва, куда канула машина, и на этот раз окончательно и без попыток Чонгука его вытащить с того света. Виен сильно постарел за этот промежуток, смекнул быстрым осмотром Юнги и сам себе досадно ухмыльнулся, потому что тоже сдал, но еще не сдался окончательно. Ястребиный надзор Чонгука и консильери Лим не давали ему развеяться прахом над Кореей, когда они наоборот искали и нашли способ его вывести раз и навсегда из страны. - Здравствуй, Юнги. Мы можем поговорить? – Выдал Виен, боясь подходить сильно близко. Его двубортный костюм сильно помялся, а волосы трепал ветер на взлетной площадке за городом, где они находились удаленно от посторонних, но нужно было уже вылетать подобру-поздорову. Юнги всматривался в него опять с подозрением, хотя принял приход брата в тот же день, когда тот пообещал вывести Чимина из передряги в отеле. И он сдержал слово, удачно даже вывез в бухту "Таль", но где его носило все эти полтора года без единой вести, без интереса, как Юнги тут ползает со сломанными костями по руинам отцовского бизнеса и пытается не попасть под пулю от врагов? Но самое главное, что цепляло Мина – почему он так грубо разобщил его с телом Чимина и не доложил, что стало потом. Он же знал, что капореджиме – его семья, единственная любовь и перспектива на будущее, когда давал Юнги слово помочь, когда позволил прикоснуться к своей новорождённой дочери, когда обнял брата и поддержал его любовь к мужчине. Юнги еле кивнул на машину и заверил Чонгука и консильери Лим дать им еще пять минут, зная, что жизнь стоит уже на секундах. Именно мысль о таком непонятном поступке брата и приостановила Мина. - Мы не будем видеться долгое время, когда ты депортируешь сначала в Германию. Там ты заляжешь на дно еще на несколько месяцев, запутаешь след, а после по прогнозам твоего консильери лучше обосноваться в Японии. Все это время я буду утрясать остаточный капитал отца, открыв твой счет в банке здесь до определённого времени, пока не вернёшься, - Виен смотрел куда-то поверх плеча Юнги, но не в глаза, - у тебя сейчас есть сумма на счету и ее проконтролирует отсюда консильери Лим, но я его самого упрячу при помощи связей, поэтому не ищи его тоже и будь спокоен за сохранность жизни. Чонгук и несколько ребят остаются в качестве охраны на весь твой период до полного возвращения к нормальной жизни. Ты сможешь открыть вновь бизнес только после официальной бумаги от верховного суда, где тебя признают невиновным, но, как ты сам понимаешь, свидетелей того, что ты убил дона Серра – предостаточно. В том, что ты замешан и в деле по дону Хьюн – тоже ведутся наводки в твою сторону. Я постараюсь уладить и это, но только, если ты не будешь вмешиваться и дашь мне сделать так, чтобы ты начал все с чистого листа. Я сделаю так, что все посчитают тебя мёртвым. - Я дал уже тебе шанс, - болезненным голосом хрипит в усталости Юнги, не скрывая враждебность, которую испытывает, почему-то. – Самое главное для меня – ты не уберёг, заручившись своими связями в полиции или где там еще. - Я не в вашем бизнесе, - ожесточённо отвечает Виен, - я здесь с самого начала из собственных побуждений для своего родного брата, что из-за нашего отца погряз в полном дерьме, которое привело к морю крови по твоей вине! Не смей меня упрекать, что я опростоволосился! Это ты проебался, Юнги. Ты начал войну! - Я проебался в том, что пошел мстить за того, кого убили на моих руках?! – Кричит Юнги так, что Чонгук встрепенулся за пределами автомобиля с волнением на лице. – За мою настоящую семью в единственном лице капореджиме? За того, с кем ты даже не дал мне попрощаться, вытолкав меня? - Я спасал тебе жизнь! Твой особняк шли штурмовать со всех сторон, когда я только-только успел забежать на порог и почти успел предупредить. - Ты даже не скажешь, где его могила? Два года прошло, а я мечусь в попытках самоубийства даже от одной мысли, не зная, где его тело! Заявляешься сейчас опять спустя время, про сраные бумаги мне говоришь, про которые и без тебя знаю, когда ты должен мне сказать, что вынес его тело! Ты же вернулся в особняк! Ты не сел с нами в автомобиль! Твою мать, я до сих пор каждый день просыпаюсь в луже его крови и выворачиваю кишки от запаха смерти! Какие нахуй бумаги, когда я мечтаю сейчас, чтобы мой самолет разбился, ведь я вынужден валить на неизвестный срок из страны, где погребена моя единственная любовь. Так ведь, блять? Такой план? Виен замер в оцеплении и страхе от воспоминаний, вновь зациклив бездумный взгляд за окно. - Вновь… оставить его, - Юнги наклонил голову к дрожащим рукам и завыл болезненно, - я не хочу убегать, когда смысла не вижу никакого, кроме, как умереть и быть рядом с ним, но ты даже места захоронения не сообщаешь мне. - Послушай меня, Юнги, - спустя минуту стихания рыданий брата Виен наклонился и положил руку ему на плечо, доверительно заглядывая в глаза, - не делай из меня врага самому себе, неужели я не доказал тебе, как все еще берегу тебя? Я не могу рисковать тобой, сообщая ту информацию, в которой ты попытаешься удостовериться в попытках сбежать прямо сейчас, потому что это - твоё слабое место. Не подставляй людей, что помогают тебе сейчас! Ты должен бежать, ты это понимаешь? Ты политический беженец, потому что политика тоже уже при делах, тебе могут назначить казнь, или омерту по-вашему сленгу оставшиеся твои враги, если ты задержишься хоть на день! Тебя убьют прежде, чем мы сфальсифицируем твою смерть. - И пусть! – Спихнул Юнги его руку и обхватил свои худые плечи. – Кому я нахуй теперь нужен. Я прекрасно знаю свою вину. - Ты обещал ему жить, - Виен пробивался в неприступную броню брата, вспоминая, как отец был точно таким же. Очень страшно видеть, как брат приобрел обличие точной его копии, но он еще надеялся, что от испытанных чувств к Чимину, которые Юнги называл единственными, остались зачатки живого человека, которому не все равно даже на самого себя. - Не смей мне говорить, что я ему обещал. Ты нихрена не знаешь, потому что плевал на меня все годы, пока я, будто под прицелом, был у отца. Плюёшь и сейчас, утаивая простую, блять, вещь – куда дел тело капореджиме. Чонгук постучал костяшками в окно, кивая хмуро в сторону самолёта. - Я видеть тебя больше не хочу. Прощаемся раз и навсегда прямо здесь. – Не смотря на брата, желчно отозвался Юнги. – У меня нет брата и никогда не было. Можешь забить на все формальности, я тебя не просил вытаскивать меня из этого дерьма. Сам разберусь, помру в лучшем случае. Твоей задачей было прикрыть Чимина всеми твоими связями, я тебя за язык не тянул, и ты сам вступился помочь. Твое полное игнорирование и уход от простого ответа на мой вопрос – равносильно провалу, которого я не прощу никогда. Юнги ухватился за дверцу, но не успел открыть полностью, как Виен развернул его за предплечье к себе, принуждая смотреть вновь. - Однажды ты скажешь мне спасибо за свою сохранённую жизнь… - Никогда. Юнги вновь рванулся, чтобы выйти, но Виен вновь притянул его во всем внимании обратно. - От всякой беды есть два лекарства - время и молчание, - процитировал тихо и мирно брат, сжав сильнее предплечье Мина. Замершая ладонь на ручке дверцы соскользнула обратно к худым бедрам, потому что Юнги развернулся в оцепенении и холодном поту на него. - Откуда ты знаешь это?.. Выйдя так же тихо, как и вошел, он прикрывает дверь и отправляется на кухню за порцией чего-нибудь теплого. Он ехал на яхте сегодня чуть дольше, так как море в середине дороги разыгралось, пошел дождь, и пришлось сверяться с хронометром, чтобы не сбиться с курса. Сделав горячий чай, выходит на террасу и позволяет себе сесть на место, где лежит книга. Приоткрыв на странице с закладкой, тут же подмечает, что Чимин черкнул что-то для себя карандашом, как заметку: "От всякой беды есть два лекарства - время и молчание". Хмыкнув, Юнги прикрывает книгу, стараясь не поражаться тому, как иногда они с капореджиме мыслят одинаково. - Юнги, - вдруг доносится слева, и дон чуть не роняет кружку. Вскинув взгляд на голос, он чуть не скулит от вида живого и невредимого Чимина, что стоит в слегка большой кофте и широких штанах, босыми ногами вжимаясь в деревянный настил. Порывается к нему, но боится шелохнуться после того, как Юнги самолично не посмотрел в его сторону после случившегося и холодно приказал увезти сюда. А между делом печальные глаза Чимина осматривают его всего, подмечая каждую высеченную усталостью морщинку или вмятину от вынужденного существования в тех условиях, что пока может позволить себе дон Мин. Сконфузившись, Юнги опускает глаза, разглаживая свою выцветшую рубашку, что вообще принадлежит Чонгуку, одолжившему ее. Заметная щетина тоже бросается в глаза. - Плохо выгляжу, знаю, - тихо констатирует факт Мин, затем вновь вскидывает взгляд на него, - а ты такой же красивый, малыш. - Ты меня ненавидишь? - без запинки спрашивает следом Чимин, прикрывая дверь в дом. Он еще такой же заспанный, каким особенно любит видит его Юнги. - За что? - Я... убийца... Воспоминания взрывают сознание и материализуются вновь в горькую слезу, что скатилась по осунувшемуся лицу Юнги, смотревшему в неверии на брата. Тогда его малыш боялся быть отвергнутым из-за убийства Туена Серры, но дон не смог отвернуться, оттолкнуть любимые ладони, омытые кровью за возмездие. Больше всего на свете Чимин тогда желал оказаться вновь в объятиях Юнги, которые раскрыл Мин в тот же миг. Капореджиме сделал этот страшный грех, устранив уже их общего врага, лишь потому, чтобы его дон продолжал жить… Чимин очень хотел, чтобы Юнги жил без страха. - Я дал ему эту книгу, Юнги, - тихо прокомментировал Виен, - он точно так же, как и ты сейчас, не хотел бежать от тебя после облавы в отеле, упрекая меня. Но потом… Юнги, послушай, я сумел продлить ему жизнь еще на чуть-чуть, и ты не смеешь меня упрекать в этом, потому что Чимин был благодарен еще за несколько дней с тобой. Ведь вы были там вместе после всего, я знаю. Живи ради этой мысли и помни, что Чимин умел ждать, так и ты умей ждать. Полюби время, каким бы долгим оно ни было, храни свою любовь, но жить продолжай. - Не нужны мне эти красивые слова, когда единственная правда – смерть. - Нет, Юнги, единственная правда в том, что Чимин до своей гибели успел сделать тебя живым и счастливым человеком, даже в этом страшном мире мафии. Время и молчание, Юнги. – Виен сделал попытку на свой страх и риск, обняв его в сильной хватке с зажмуренными глазами, прошептав напоследок: - Когда твоя жизнь станет мирной, когда прекратится погоня за твоей жизнью, когда на кустах в саду твоего особняка расцветут самые красивые розы, что удалось развести среди запустения однажды лишь нашей маме, и когда ты соберешь самый красивый букет в память о своей единственной любви - я приеду и все-все тебе расскажу. Обещаю, брат мой. Пожалуйста, живи.

●~♔❀~●

Пышные розы качались на ветру, поддерживаемые тонкими колючими стеблями, когда Юнги вдыхал в очередной вечер их аромат. Больше они не покинут этот сад, который возрождать пришлось больше четырёх лет. Он боялся лишний раз к ним прикасаться при поливе, не то, что рвать. Даже Чогём, бегающий неподалёку, знал, как опасно играться поблизости в мяч, когда однажды снес один бутон так, что с того опали нежные лепестки прямо вниз, куда ухнуло и сердце Юнги следом. Сегодня ему пришло письмо спустя четыре с половиной года от брата. В конверте лежали три билета в приезжий цирк, что колесил туром из Кореи, и теперь одной из точек для выступления была Япония. Юнги ничего не понимает, водрузив подбородок вновь на ладонь и рассматривая ухоженный сад, богатый на зависть всем флористам розами сорта «Инкарната». К билетам прилагалась записка: «Бабочки – это живые цветы, которые сорвал ветер вверх. Не опускай глаза вниз».