Реквием Дона (Don 's requiem)

- И папа пойдет с нами? – Выдает встревоженный внезапной радостной новостью Чогём, что за ужином усидеть не может на месте и нормально донести палочки с едой до болтливого рта. Новость о том, что они идут завтра в выходной день в цирк, выпустила из мальчишки настоящего егозу за последние три дня. Он столько не болтал и не фантазировал, находясь всегда в вынужденном молчании и скованности даже за совместными приемами ужина всей семьей, как роняет кусочек тунца на стол. - Чогём, если ты сейчас не помолчишь и не возьмёшься нормально за еду, то я оставлю тебя без десерта, - Суон поправляет на мальчике заляпанную футболку и прицыкивает, потому что только сегодня забрала из прачечной чистую одежду, - да, папа идет с нами, почему ты так удивлен? - Потому что он никогда никуда меня не водит, - буркает Чогём с полными щеками еды, - дальше своего сада. Соун ведет бровью и косит взглядом на мужа, в принципе, она согласна со словами их маленького человека, что уже начинает расти. Юнги тихо попивает положенные граммы вишневого ликера и блаженно успокаивается от горькости и сладости во рту. Запустив палочки в блюдо с сукияки, выуживает тонкий ломтик говядины и отправляет в рот, встречаясь со взглядом жены напротив стола. Черт возьми, как хочется скрыться куда-нибудь, думает он. Ну, да из него отец такой себе, но лучше бы она сказала напрямую, чем вечно смотрела с этой тревожностью, от которой Юнги хочет загнать себя в депрессию еще больше. Сам виноват, что с ней не говорит откровенно, боясь вновь открыться человеку, с которым, на минуточку, связаны узаконенным браком. Он все еще не позволяет самому себе дать установку, что его брак вот он, реальный, а не тот – миражи под водопадом, в котором хочется утопиться. - Кто прислал билеты? - Мой брат, - тихо отзывается Мин, опустив веки, опасаясь, что она прочтёт все его эмоции, которые тоже бушуют, как и у сына, но только внутри без видимого следа на лице. Он все еще не верит, что брат его не забыл. - Зачем ему это? - Завтра и узнаем. – Пожимает безэмоционально Юнги плечами и смотрит на Чогёма, жующего и слушающего с интересом их. Под пристальным взором Суон он нервозно пытается быть добрым к сыну. – Эй, солдатик, папа не такой уж и нелюдимый. Я же хожу на работу и тоже умею веселиться, если попросишь. Суон дергает уголком губ, помогая сыну разделить кусочки тунца. Мин ловит быстро атмосферу, накрывшую их семейный кружок, и расслабляется чуть больше, но уже не от ликера. Черт, он как на грани ножа опять - одни неверные движения и слова могут изменить жизнь. - Правда? – Только сглотнув непрожёванную огромную порцию во рту, получая тут же цыканье от матери на это, Чогём лупит улыбающиеся глазки на Юнги. – Купишь мне шарик? - Солдатикам разве нужны шарики? – Прищурившись с мягкой ухмылкой, подыгрывает Юнги. – Ты же взрослый уже. - Я не солдат, - вновь буркает Чогём, надувая губы вперёд и тыкая палочками в соус. Суон вновь косит на мужа взглядом, безмолвно передавая слова о том, что Юнги временами забывается и по привычке сравнивает сына с людьми, что были приближены к нему, как солдаты. Чогём все время вертится рядом, как верный солдат, даже если Мин молчит и с ним не говорит. Она знает, что большое количество его людей унесла война между территориями, не раз слышала шёпот Мина самого с собой, как тому жаль, что столько мужчин, подчиняющихся его семье, пало. Но у него сын не солдат и точно не этого ответа сейчас ожидал, безмолвно намекает она на этот сложный ответ по привычке бывшего дона. - Конечно, куплю, - сдается Юнги под ее взглядом, даже не смотря в упор, потому что ужин уже затянулся - и ему хочется тишины. Чогём пухлые надутые губки превращает в настоящую улыбку с румяными щёчками так, что у Юнги щемит сердце от наваждения самой красивой улыбки на свете. Одни эмоциональные качели повсюду, лихорадочно соображает Мин. Он встает, благодарит за ужин, берет недопитый стакан и выходит вновь в сад, где никто его не потревожит. По привычке, как и любимая рутина каждого вечера, щелкает автополив и подсветку по периметру густых зарослей с пышными бутонами. Сегодня он только пройдется и осмотрит каждый с легким головокружением от алкоголя. Когда он выпивает, даже не касается ни одного цветка, не поливает самолично, боясь лишний раз дышать. Странный конверт от брата с непонятными билетами обдумать не удаётся уже три дня до назначенной даты. Мин гадал, что, может, на трезвую голову что-то не понимает, но даже ликер не помог, так как он просто ходит от цветка к цветку, много думает и вспоминает последнюю их встречу. Виен однажды пообещал дать весточку, ту самую, что Юнги может немного свободнее дышать, не страшась собственного имени, которое – красная тряпка для быка, кому неймётся его достать. Но самое главное – даст заветные ответы, за которыми Юнги гоняется каждую ночь в страшных муках и горячих слезах, остаточно стараясь быть сильным. Неужели это время настало, тяжко выдыхает он и замирает со стаканом в руках. Задирает голову к звездному небу с прикрытыми наполовину веками, медленно перемещаясь по еле заметным созвездиям. Тихо. Звезды на ультрамариновом полотне неба одна ярче другой. Далекий гул ветра над морем. Крики чаек. Волны, бьющиеся о борт белоснежной перламутровой яхты, что одна во всем водном пространстве укрывает трепетные сердца от страшного мира. И нежный, скромный шепот, чтобы не нарушать атмосферу этой вселенной для двоих: «Люби меня, как мы умеем». Сглотнув ком в горле, Юнги опускает веки, моргает от очередного наваждения и бездумно смотрит на остатки напитка в стакане. - Неужели пришло время узнать о твоём уходе, малыш? Виен обещал мне…

●~♔На следующий день❀~●

Юнги не высовывается из своего кабинета ровно до того времени, когда нужно заводить машину и ехать в цирк. Он даже перебрал несколько документов по второму кругу, надеясь найти тот недочет, где не сходились расходы за месяц, но ничего не получается, потому что думает вообще не о том. Ему ужасно не хватает с навыком его консильери Лим, но обещание того не беспокоить тоже до определённого времени – держит добросовестно. Они вообще теперь все в режиме какого-то ожидания, как и свойственно в послевоенное время. И если Юнги нашел себя в депрессии, в стадиях принятия горя, то как же жили оставшиеся близкие люди, по которым он начинает скучать, возвращая и другие чувства в свое ослабшее тело. Вечер субботы уже несколько лет для него ничего не значит, потому что выходных у Юнги никогда не было, будучи он доном. Но сейчас мужчина мог брать отгулы и выходные самолично, так как продолжал являться хозяином самому себе, но уже от него не требовалось той многозадачности, как в былые времена. Он спокойно передает обязанности заместителю директора, молодому и энергичному парню, что помогал ему подтягивать японский язык и одновременно справляться с работой по всем салонам с автомобилями. Сказать по-честному, но Юнги ищет доверенное лицо в Японии, чтобы в будущем передать управление здесь ему, так как в мутных мечтах далекого наваждения он хочет вернуться в Корею, поближе к корням, поближе к знакомым людям… поближе к воспоминаниям. Суон чистая японка и, несмотря на подчинение мужу в личных вопросах, может воспротивиться в решении переезда. Ее отец категоричный человек, сразу дал понять Юнги, когда тот женился на ней, что дочь лучше оставить ближе к семье. Читая открытый подтекст от мужчины, что тот прекрасно осведомлён в прошлых делах Юнги, Мин не смел идти наперекор, тем более в то время, когда он хотел сбежать из Кореи и не думать о ней. Но как бы колорит другой страны ему не подходил, как бы жена не была взращена корнями сюда, как бы они уже не завели дом и сына - а сердце все еще живет в Корее, даже если там пролито много крови. Юнги ведет машину спокойно и хорошо, отказавшись сегодня от охраны, решая немного взбодрить Суон намёком, что у них, все же, семейная вылазка. Чогём подпевает корейской песенке по радио, зная прекрасно оба языка все оттого же напора со стороны Юнги, как хотел, чтобы сын знал своё полукровие. Как-никак, а его дедушка был очень влиятельным человеком, Юнги тоже старался быть таким честно и открыто, но любовь в бизнесе стала неравносильна для его крепких плеч, однако, Чогёму он хочет передать правильное представление об их семье. Хоть они и прошлые бандиты, но искренние и умеющие любить свою настоящую семейную связь очень преданно. Может, поэтому Юнги не смог обозлиться на Виена в корень, сам не понимает, пока думает и выкручивает руль на автостраду. Когда он в последний раз выбирался в люди? Вот прямо открыто и без телохранителей? Никогда. Даже в учёбе заграницей когда-то за ним следили люди отца, хоть и тайно, но он знал и ощущал всегда чужое присутствие. Затем годы практики в качестве будущего дона, затем сам высший титул после смерти отца, и все привело к затяжной депрессии после смерти возлюбленного, после которого он стал еще закрытым на долгие годы. Вот и все – вся жизнь Юнги была сплошная тюрьма под надзором, как от своих людей, так и от врагов. И сейчас, паркуясь и выходя на открытую местность в пригородной зоне, где происходит мероприятие, он вдыхает полной грудью и ожидает перемен. Чогём рвется из детского кресла, бунтуясь при виде одного огромного красно-желтого шатра на фоне. Юнги быстро спешит ему на помощь и помогает отстегнуться, приговаривая: - Только, пожалуйста, будь рядом. Мы не будем бегать за тобой по всему месту, ты понял? Чогём таращит круглые глазки с длинными ресницами, выглядывая из-за спины отца и даже про игрушку забывает, как хочет сорваться и бежать. - Вот же егоза, - приближается Суон, закидывая сумку на плечо. - Мин Чогём! - Прикрикивает Юнги, придержав мальчика за плечи и встряхнув. Сын вздрагивает и со страхом замирает, смотря на отца. – Ты меня понял, что находишься рядом? Не вынуждай тебя ругать! Сглотнув, Чогём тихо шепчет: - Прости, я понял. Юнги поджимает губы, думая, а правильно ли ограничивать порывы ребенка быть таким, какой есть в данной ситуации: бегать, резвиться с открытым ртом, не веря в волшебное время отдыха всей семьёй. Но вместо этого он грозит ему пальцем, очень строго смотрит, после чего Чогём затихает, выбирается из машины и берется за руку матери в понуром виде. Пока Суон с сыном идут впереди на метр, рассматривая различные сувенирные палатки, киоски с едой, манящих вкусным запахом жареной кукурузы, чуррос, сладкой ваты и попкорна, проходящих мимо переодетых работников в мультяшных персонажей для отвлечения людей, Юнги просто шагает меж снующих, веселящихся, смеющихся лиц и постепенно понимает, как хочет развернуться и убежать от всего этого веселья. Везде улыбки, семейные фотосессии, парочки со скрещенными руками и нежными объятиями, детский смех и визг, музыка, но Мин, будто, в мыльном пузыре или террариуме ёжится от всего и всех. Проклинает брата за такой подарочек, ведь прекрасно знает, что Юнги никогда не веселился и пытаться не старался, потому что некогда было, да и какое веселье, когда ты держишь огромную территорию и порты Южной Кореи от нападок бандитов и врагов. Суон оборачивается и вновь тревожно осматривает его, Юнги перехватывает хмуро ее взгляд и чуть не замирает, как видит легкую улыбку девушки на фоне всеобщей картины. Она та самая – улыбка, что спасла от убийства самого себя, когда Юнги узнал знакомые смешливые изгибы в чужих губах. Прокашлявшись, он скромно отводит глаза куда-то к клоунам неподалеку и идет занимать очередь на вход в цирк. Отстоять приходится минут сорок, чтобы впустить гораздо больше народу, чем может показаться снаружи шатра. Внутри просторнее и в том самом привычном антураже всех цирков: круглая арена с неоновой подсветкой по всему диаметру, такие же приглушенно подсвечивающиеся сиденья, что идут лестницей от самого высокого к низу. Юнги с семьёй занимают почти самые верхние ряды в отличном обзоре, хвалит про себя брата Мин, когда они усаживаются и под приятную музыку, больше для детей, ожидают начала. Люди торопятся рассредоточиться, и Юнги закидывает ногу на ногу, ощущая возню Чогёма рядом, что сел посередине между ними с Суон. - Папа, возьмешь меня на колени, когда выйдет слон? Юнги фыркает добродушно, посмотрев на него: такой маленький, но смышленый, что невозможно не зависнуть в осмотре. Повадками так и смахивает на Мина, например, попытавшись тоже закинуть ногу на ногу прямо сейчас, но сиденье слишком большое для его ножек. - Второе желание, хорошо, - проговаривает Юнги, слегка наклонившись к нему. – Какое будет третье? Чогём блестит глазами на эту игру в Джина в роли отца и прикусывает губу в раздумьях. - Я хочу, чтобы ты улыбнулся, папа. Прямо так широко, чтобы десны было видно. Суон слышит это с другого конца и замирает, наблюдая за их дискуссией. Юнги, как застыл в наклоне к сыну, так и не отмер. Он с того самого дня больше никогда не улыбался широко и открыто, но однажды… когда Чогём притащил ему рисунок какого-то кривого и косого человечка с дугой на лице вместо улыбки, что держит букет роз, на вопрос Юнги: «кто это?», ответил: - Ты, когда подаришь его тому, кого любишь. Юнги с минуту опешил, а потом скромно хохотнул сам себе куда-то со взглядом в коленки, боясь разрыдаться. Он улыбнулся непроизвольно широко и открыто, думая, как Чимин бы оценил все, что озвучил Чогём. А мальчишка захихикал, тряся рисунком, с которого нарисованный Юнги также дурашливо, но очень красиво улыбался. - Не обещаю, - прохладно выдает сейчас Юнги на озвученное третье желание и откидывается на спинку кресла. Осматривает купол цирка с канатами, что пересекаются крест на крест ровно над серединой арены и хочет уже выбраться из этого ощущения, где его жизнь также перечеркнута. Любой диалог и действие вызывают в нем горькие осадки, от которых не убежать даже сегодня. Представление начинается слишком шумно и банально с обычных прыгающих клоунов с идиотскими, по мнению Юнги, шутками, но смешными со стороны Чогёма, что хохочет и хлопает в ладошки. На каждом их перемещении по арене в пестрых нарядах подрывается вперед и тянется, чтобы рассмотреть все-все. На номере с собаками так вообще рот не закрывает, чем забавляет Юнги, что косит на него взглядом больше, чем на просто чью-то такую же работу скакать и развлекать народ. Ему это не интересно, но он кажется начинает понимать, почему брат прислал билеты сюда. Виен тем самым намекает, как его семье нужна разрядка и небольшое веселье, потому что под крышей дома этого не было никогда. Юнги понимает так же, как ему нравится наблюдать за всеми повадками сына, особенно за улыбками и неожиданными комментариями, что выдает тот. В некоторых узнает себя, качнув головой с мыслью, что сын мог подслушать слова от отца и перенять. Это не солдатик, уж точно, думает Юнги и скрещивает руки на животе. Это ещё один непоседливый капореджиме, которому неймётся разведать все вокруг и оставить свой комментарий, который привлекает внимание. - Он, как бабочка, - слышит спустя время с маленьких губ восторженный отзыв Юнги, вздрагивая и смотря по направлению взгляда сына. Только тогда Мин понимает, что пропустил уже добрую половину представлений со всякими фокусами, клоунами, собаками и кошками, гимнастами и наездниками на немыслимых одноколёсных велосипедах, как сейчас погружается в темноту с единственным источником света лучей по центру, слышит одновременно и будоражащую приятную песню по всему пространству, и рассматривает лёгкие белоснежные две длинные ленты из ткани до самого пола, что спускаются откуда-то сверху под куполом… А между них в страхе до мурашек по спине, но в то же время и до перехваченного дыхания от красоты картины некто профессионально показывает пируэты, прокручивания, удерживаясь сильными руками и ногами только между белых широких лент.

Для атмосферы: «KP Wolfe – You Can Call Me»

Не думай, что у тебя есть время ждать, Слишком поздно, но я никогда не брошу искать. Не смей больше сомневаться, Ведь я жду твоих сладких речей, Что накрывают меня, как прилива волна. И ты даешь мне миллион причин кричать твое имя сполна, Ведь ты можешь звать меня О-о, малыш... О-о, любимый…

Юнги накрывает волной воспоминаний только при виде этих развевающихся тканей, что струятся, как тюль, в центре арены до самого пола, пока акробат в идентичном белом одеянии держит контроль над своим телом и выкручивается в грации почти под самым куполом. Мин смотрит строго ввысь, боясь что-то пропустить и опустить глаза. Сердце летит куда-то в обрыв, когда юноша из поддержки отправляется в полет рывком вниз, вовремя ухватившись запутанными кистями посередине лент, тем самым оказавшись почти на одном уровне со зрителями. Продолжает плавное представление, демонстрируя растяжку в длинных худых ногах, тонких руках, гибкой спине. Музыка рвет душу Юнги словами, что схожи с его ножом в сердце, саднящем прямо сейчас. Он хочет закрыться, убежать, не слышать, не видеть легкую белоснежную материю лент акробата, которые прямо манят к себе.

Мне не нужны причины, не нужно алиби, сказать почему. Они все знают, где меня найти, но только не ты, Ведь я все там же, где и был раньше: Весь день в твоих глазах, всю ночь в твоих руках. Сотрясай мое сердце, пока не ослепну И не останусь бездыханным так на полу. Ведь я жду твоих сладких речей, Что накрывают меня, как прилива волна. И ты даешь мне миллион причин кричать твое имя сполна, Ведь только ты можешь звать меня О-о, малыш... О-о, любимый…

Опустившись на носочки прямо в центр пола под прожектором, акробат приподнимает руки и вновь путает их меж лент в захвате, танцуя и плавно перемещаясь теперь по диаметру арены, слегка подпрыгивая. Конструкция отлично служит иллюзией для его маленького полета и невесомости, а концы ткани летят следом, будто крылья, за которыми следуют все ведомые представлением зрители с перехваченным дыханием. Выступающий настолько быстро делает свои движения, скрываясь в лице меж тканей, но Юнги успевает цепляться за части утонченного, спортивного тела в обтягивающем специальном костюме с блестящими лампасами с боков от талии и бедер. Единственным контрастом всему белому служат развевающиеся черные волосы, летящие со лба под каждым потоком созданного ветра, когда акробат исполняет поддержки. Он настолько неосязаемый, что приходится несколько раз проморгаться прежде, чем Юнги нормально сфокусируется. Ему плохо видно лицо, так как они сидят почти в самом верху и далеко, но мягкие черты, когда акробат замедляется и немного открывается в обзоре, словить успевает. Чогём хлопает в ладоши с остальными зрителями, что восхищены внезапной нежностью и красотой среди веселья, а вот Юнги щурится слишком старательно, огибая чужие руки в овациях спереди, чтобы рассмотреть хоть еще детально что-то. Акробат кланяется в каждую сторону по кругу, чтобы уделить каждому внимание, держа одной рукой качающиеся ленты на тросе. Только, когда Юнги хочет встать и еще сделать попытку рассмотреть, тот убегает в сторону выхода на арену. Все эти быстротечные минуты Мин не мог отдышаться, как после пробежки. И стоило лишь начаться следующему перерыву вновь с шутками клоунов, как Юнги ощущает себя потерянным в пространстве. Ему так давно не было комфортно еще, кроме своего сада, как в той атмосфере номера. И, казалось, пузырь лопнул ненадолго, но вновь накрыл прямо сейчас с головой, когда Юнги нервно глотает комки в горле. «Что же со мной такое? Так плохо опять…» Голова кружится, и он хочет выйти поскорее отсюда, слегка припадая вперед локтями о колени. - Юнги? – Суон перегибается через место сына и кладёт ладонь на спину мужа. – Все в порядке? Он качает отрицательно головой, глотая аккуратно воздух в легкие через рот. Он еще не привык так быстро впечатляться и тут же принимать горькую реальность – теперь вообще тошнит и кружит. - Я выйду, побудь с сыном, - проговаривает он, встав и направившись к спуску с мест. Вырвавшись на свежий воздух, ретируется куда-то подальше от шатра и прочего шума, что рвется изнутри. Найдя скромную лавочку неподалёку, Юнги садится и откидывается назад с опертыми локтями на спинку. Закидывает голову кверху и смотрит на облака, мечтая об их лёгкости и свободе высоко-высоко от всего. Обыденные вещи теперь так поражают его до полного сотрясения, что из циркового номера он в собственном сознании возродил воспоминания первой ночи любви меж белоснежного палантина над кроватью. Поддавшись в корпусе тела вперед, он прячет лицо в ладонях и глушит подкатывающую бурю. В чем был замысел Виена прислать ему эти билеты, если он даже здесь видит свое прошлое и в каждом жесте простого акробата напомнил себе, как влюблен вот в такое же аккуратное, пластичное и крепкое тело. Попытавшись успокоиться, Юнги облизывает губы и смотрит вперед, где цепляется взглядом за афишу данного приезжего цирка. Несколько представленных увеличенных специальных артистов, животных и на фоне всех их тот самый акробат в поддержке меж лент, что явит лицо лишь наполовину. Юнги сначала не придает никакого значения этой картине издалека, но затем хмурится и встает, чтобы подойти и лучше рассмотреть. Он расширяет глаза, шумно глотает и прямо перед афишей падает на колени. На фоне за всеми артистами в скрытой половине лица между тех самых лент высечены, как на сердце у Юнги, самые красивые черты на свете. Эти ресницы меж одного прищуренного открытого глаза с радужкой карего оттенка, вздёрнутый носик, изгиб без улыбки пухлых губ скрытых от глаз, аккуратные пряди чёрных волос, заправленных за ухо с несколькими серьгами. Юнги кажется, что он, наконец-то, обрел покой прямо перед этой афишей, потому что не может быть такого, чтобы самое любимое лицо смотрело на него с простого плаката о представлении, а не с надгробия. Он совсем не так представлял этот миг. - Не может быть, - шепчет он, заходясь в ужасной одышке в груди, как его вновь накрывает подступающая волна истерии еще чуть-чуть и точно. Видеть Его в своем сознании на протяжении годов - одно, рассматривать еле заметный, прикрытый портрет прямо сейчас - совсем другое. Он подрывается куда-то в хаотичном движении по направлению цирка, определяя, что люди понемногу начинают выходить и шумно обсуждать потраченный час. Юнги протискивается между препятствиями из тел, забегая вновь внутрь и обводя глазами пустое пространство арены, где сверху светооператоры убирают уже медленно лишний свет. В самом первом ряду справа от ограждения арены, где были выстроены уже решетки, видимо, для тех самых крупных животных напоследок, Юнги бежит по круговой в сторону выхода/входа для артистов. Ему никак не добраться, хоть прыгай через высокую клетку, но просто хватается руками за прутья и дышит последними глотками воздуха. - Молодой человек, представление окончено, - в его хаотичный разум врезается мужской голос откуда-то сзади, и он в отчаянии оборачивается на охранника. - Как я могу пройти к артистам? - А вы кто? Разве есть приглашение на посещение гримёрных? – Мужчина в форме хмурит брови и осматривает его. - Мне нужно кое-кого найти, - сломанным голосом отзывается Юнги, продолжая хвататься меж пальцев за клетку перед ним. Тут выходят со стороны арены еще какие-то люди и это самое ограждение начинают разбирать неподалеку от них. Юнги видит сквозное отверстие, щель, через которую можно протиснуться. Прикусывает губу, быстро косит взглядом на охранника, высчитывая траекторию побега, и хочет словить удачу. Ему в три прыжка удается обогнуть высокого мужчину, запрыгнуть на парапет арены и нырнуть в щель от решетки, где недоумевающие мужчины, что ее разбирают, кричат в след. Мин бежит на всех парах по арене, задирая голову кверху и не отрывая взгляд от виднеющихся белых лент, что собраны для следующих номеров в будущем. Чувствует себя сейчас именно там, где и был все эти годы – в такой же клетке, закованный в собственных страхах, когда они были с ним рядом. Ему летят вдогонку крики, но он на ослабших ногах достигает занавеса и ныряет внутрь. Там его встречают еще десяток удивлённых глаз, пестрящих от макияжа у девушек, из-под масок у мужчин, что были клоунами и гимнастами. Юнги скачет взглядом от каждого, зная, что его единственное лицо не окрашено ничем, кроме естественной красоты. Везде мишура из цветов и блесток, запахи какого-то театра с артистами, неестественной среды для него, поэтому он стоит в таком ступоре и не слышит, как до него пытаются достучаться сразу несколько голосов. Сердце ухает куда-то в сторону, отдаленно от первых попавшихся лиц и предметов цирка, и Юнги следом смотрит за своей интуицией. Из-за небольшой ширмы с аляпистой расцветкой выглядывает на переполох… Чимин. Живой, осязаемый, драгоценный в раскрывающихся постепенно узких глазах, прикрывающий рот, который тут же перехватывает ладошкой в скрытом крике такого же страха и удивления со стороны Юнги. Он точно умер, думает Мин, когда в сердце пронзительная игла колет ровно в центр. На него припадают следом вбежавшие с двух сторон охранник и те самые работники, что разбирали клетку, но он им не противится, а даже благодарен, что держат. Он просто сейчас упадет замертво, смотря вживую спустя столько лет в глаза своей единственной любви. Идентично как в зале суда в первую встречу дона и капореджиме, ощущая разверзнувшуюся трещину в самой земле. Юнги колотит до такой степени, что дрожит губами и нижними веками от скул, которые дёргаются непроизвольно в поступающем рыдании. Маленькое еле заметное качание головой со стороны Чимина, как они не должны так видеться при всех, пускает волну прямиком от сердца к голове Юнги. Он читает с его немигающих глаз точно такое же потрясение и… искру от канувших в горе утраты настоящих и всепоглощающих до сих пор чувств. Юнги отрезвляется только тогда, когда собственный сын тянет его за рукав свитера с писком: - Папа, ты обещал мне шарик. Что ты тут делаешь? - Юнги. Почему ты здесь? – Это уже от Суон, что в быстрых поклонах просит у всех вокруг прощения за выходки мужа. Но Юнги только смотрит в быстро скошенный взгляд Чимина на Чогёма, затем вновь на Мина, и уже через секунду дорогие глаза скрываются за ширмой. По силуэту, сбегающему тенью от света, Юнги видит, как тот рвётся куда-то далеко, обрекая сердце падать и крошиться на осколки. Ему не дают сделать еще попытку бегства, выпроваживают без явных мотивов тут находиться на частной территории цирка, сделав предупреждение, чтобы не доводить до полиции. Суон отвечает за разбитого внезапной встречей все еще со своей судьбой Юнги, принося извинения и похвалу за прекрасное раннее выступление. Чогём хмур и тих, продолжает держаться за рукав отца, вздымая на него испуганный взгляд. Даже когда мать хочет взять его за ладошку, тот буркает и жмется к Юнги, сжимая сам его длинные пальцы, которые безвольно висят вдоль бедра отца. - Юнги, ну скажи же ты что-нибудь! – Соун встаёт напротив мужа, отведя их всех к машине. – Что случилось? Тебе плохо? Отвезти в больницу? Мин выдыхает сквозь губы и слишком часто моргает, приходя в себя только от цепкого захвата ладони сына. Он игнорирует Суон, но смотрит на Чогёма и присаживается перед ним. - Прости меня, я отвратительный отец, - Мин глотает ком в горле, вспышками вспоминая представление Чимина сегодня, вообще не соображая реальность это или его нужно уже вести в палату с мягкими стенами. – Папа в следующий раз купит тебе шарик, хорошо? Чогём стискивает обеими ладошками лишь его несколько пальцев, потому что больше обхватить не может, смотрит глаза в глаза и заходится в рыданиях горькими слезами. Юнги поддается вперед и обнимает сына, выпуская точно такой же поток, видя живого Чимина в мутном тумане. Они обнимаются в обоюдном согласии замкнутого круга их бед: Чогём оттого, что его три желания не исполнились, Юнги – что его Чимин не рванул навстречу. В этот же вечер Мин не выходит в сад, запершись теперь в кабинете. Слышит, как Суон успокаивает за стеной Чогёма, что рыдает сегодня за двоих больше положенного. Нескончаемое повторение судьбы бьёт под дых Юнги, но он не падает замертво, потому что не понимает ничего. Он притрагивается сам к себе, откидывая очки на стол, ощупывает щеки с щетиной, нос, дёргает за волосы, щиплет до боли участок шеи. Он точно жив, но точно ли не спал все это время в кабинете, увидев прекрасный сон с неосязаемым цирком, которого не существовало в реальности? Может, его уже нет там, а лишь голая земля для территории оставила след от свернувшегося шатра. Но заливистый вой Чогёма отрезвляет пуще, поэтому Юнги понимает, что все это реальность. И теперь ему нужно лишь одно касание. Одно единственное касание к Чимину, даже не взгляд, чтобы не разлететься в щепки от бухающего сердца, как землетрясения, в теле. Он в быстром скачке встает, отворяет нараспашку дверь и летит в спальню к сыну, где Суон качает его на коленях и хлопает по спине. - Тише, дорогой. Ну, что ты. Прости его, он же твой отец… - Ненавижу его, - заходится в поколачивании кулачками сын об ее грудь и плечи. Юнги замирает на пороге как раз в этот миг, пригвождаясь убийственным взглядом от Суон. - Что ты творишь? Ты совсем забылся, бросив нас и рванув непонятно что вытворять! Хватит пугать нашего сына! – Впервые она повышает голос, удерживая Чогёма на себе, как орлица. Ее покрасневшие глаза мечут чуть не молнии в сутулое тело Юнги. - Дай мне с ним поговорить. - Нет. Достаточно сегодняшнего дня. - Я сказал, дай мне поговорить с сыном и выйди отсюда, - низким басом наступает Юнги и входит, превращаясь в тот образ, что был самым лучшим амплуа для противников когда-то. Суон замирает и ёжится, выдыхая в тряске. Противится несколько минут, но потом сам Чогём вскакивает с неё и бежит в защиту матери к Юнги. Врезается со слезами в его бедра и хлопает ладошками. - Мама не виновата, это все ты! Ты… ты… я тебя не люблю! Детский плач отражается от красивых стен комнаты, что персонально была сделана самим Юнги с дизайнером. От и до он все сделал здесь с любовью к будущему наследнику, принимая жизнь, что внезапно подбрасывала ему сына. Это он ждал его рождения на последних сроках, но забыл и принял ту правду, что ему все равно, однако, это не так. Каждые слезы Чогёма - это его будущие рыдания, потому что Юнги будет себя винить очень долго за то, что просто однажды влюбился и все потерял, боясь той жизни, к которой все сейчас привело. - А я люблю тебя, - придвинувшись вновь к сыну, он шепчет с извиняющим ласковым тоном. Мальчишка даже онемел, замерев с кулаками и в рыданиях. А Юнги так крепко обнимает, уткнувшись носом в маленькую мягкую шею, вспоминая, как было сложно вымолвить эти слова однажды. Он бы хотел сейчас оказаться также в объятиях покойной матери, что успокоила бы, попросила бы не ругаться на отца, ведь Мин также с ненавистью бросал в его сторону горькие слова. А мама обнимала, шептала, что Юнги ее гордость и опора для нерожденного еще Виена, напоминая, как важно продолжать в этой жизни любить. – Я люблю тебя и никому не отдам никогда. Обещаю, солдатик. Чогём, измотанный рыданиями, падает худым тельцем ему на плечо щекой и тихо сопит в стихающей обиде. Он, наконец-то, услышал самые нужные слова в своей ещё маленькой жизни. - Я тоже люблю тебя, папочка. Не пугай меня так больше. Суон все еще продолжает сверлить Юнги взглядом, не веря его словам больше ни разу, а тот даже и не ждал от нее ничего. Она встает и просто выходит из комнаты, оставив после себя горькую обиду, потому что Мин не бесчувственный, и он совсем не хочет делать ей больно. - Я заглажу свою ошибку, - шепчет отец Чогёму, поглаживая мягко по спине, - завтра мы сходим снова туда, хочешь? - Снова? – Сын отстраняется и заглядывает в глаза Юнги. - Я ведь пропустил слона, - утирая остывшие слезы Чогёму и себе, Юнги мягко улыбается на улыбку мальчишки. В эту ночь кошмаров нет до самого утра. В эту ночь Юнги спит отдельно на диване в кабинете, бросив перед сном только лишь взгляд на свой сад со второго этажа и содрогнувшись лишь от мысли, как воссоздал настоящее кладбище для поклонения. В эту ночь дон Мин умирает окончательно и воссоединяется душой со своим капореджиме навсегда в прошлом, потому что новый Юнги и новый Чимин встретились вновь для своего второго шанса в одной все еще единственной жизни не потерять на этот раз все.