Реквием Дона (Don 's requiem)

Сухость в горле чуть не раздирает Юнги спросонья, когда мужчина приподнимается и откидывает лёгкую простынь с себя, так как непозволительная жара врывается уже в его открытые двери с балкона в кабинет. Он в одних спальных брюках с голым торсом на виду со всеми его шрамами от прошлой жизни проходит поперек помещения, берет стакан с водой и встает между распахнутыми дверьми. С солнечными лучами рассвета собственный сад не пугает, когда вчера без подсветки по периметру излюбленные белоснежные бутоны в темноте безликими лицами смотрели снизу на своего дона и просили спуститься к себе и пожалеть. Но это был единственный раз, когда Юнги испугался до мурашек, отвернувшись и заснув с липким ощущением, как колючая лоза собственноручно взращенных цветов стискивала в оковы запястья до крови. Он же так был предан все эти годы земле, мечтая об ее объятиях больше, чем о постели с женой. Выпив до дна прохладную воду, Юнги вспоминает вчерашний день и дрожит в кистях. Ставит от греха подальше стеклянный стакан, выходит совсем на балкон и припадает руками к каменным перилам, наклонив голову вниз для отдышки. Летний ветер обнимает мягкими потоками разгоряченное сгорбленное тело, навевая мужчине любимые объятия, забытые так давно. Приоткрыв слегка веки, Юнги сквозь ресницы смотрит куда-то неопределённо под себя и шепчет: - Малыш мой, ты жив. Драгоценная моя бесстрашная бабочка успела улететь, всё-таки. И ты был все это время гораздо ближе цветов, мой капореджиме. Где же ты был так долго, любовь моя? Юнги устал плакать, но сейчас тот самый момент, когда нужно выплакать последние капли за себя, за Чимина, за их любовь. Но он не может и слезинки проронить, потому что дрожит вяло губами от улыбки, подобной легкому ветру. Он моргает несколько раз, встряхивает головой с растрепанными волосами со сна и мечет вновь взгляд со второго этажа на свой сад. Единственное место, с которого и начал расти его сад первым бутоном одной волшебной весной горит отметкой, будто на карте поисков в тумане. И Юнги прямо в том, в чем был, подрывается и бежит вниз. Пролетает мимо прислуги, что убирается в гостиной, мимо Суон на кухне, с утра делающей себе кофе, голыми ступнями бежит по мокрой траве от полива растений и падает коленями к тому самому месту. Смотрит в страхе на излюбленный пышный бутон, качающийся в приветливом поклоне ему с утра, и пальцами начинает рыть прохладную землю. Он пачкается до запястий с браслетами, но продолжает до тех пор, пока не находит маленький пластиковый футляр, похожий на капсулу. Открывает дрожащими, грязными руками, извиняясь Чимину заранее, вытрясает кольцо с уроборос и вдевает на оголённый без украшений палец, каким оставил его даже после заключения брака с Суон. Вскинув бледную ладонь тылом на осмотр, впервые не обращает внимания на какую-то грязь, потому что видит настоящую красоту лишь на своём обычном безымянном пальце. Цветы антуражем качаются под усилившимся ветром, развевая аромат нежности и влюбленности, ведь Юнги ни на секунду не забывал это состояние. Лишь упрятал далеко от глаз свое сердце вместе с этим кольцом, но похоронить так и не смог. - Я все еще люблю тебя больше жизни, ведь ты - она и есть вся для меня. Он отпускает руки и опять улыбается искренне, не в силах больше заплакать. - Мин-сама, - слышится встревоженный окрик пожилой женщины-прислуги, что выбежала следом с обувью в руках, - что же вы босиком и по сырой траве! На шум появилась и Суон на крыльце выхода на задний двор, запахивает халат и с прищуром смотрит на извозившегося мужа в грязи с утра пораньше. Она ничего не произносит, но на искреннюю улыбку глядит ошарашенно, вообще не узнавая Юнги со вчерашнего дня. Что же случилось такого, что подрывает позвонить знакомому доктору и попросить осмотреть ее мужа? Ее немного пугает такое поведение. За завтраком Юнги вновь молчалив, а Чогём садится совсем рядышком к нему, прося тихонько помочь отца с лапшой и бульоном. Суон во внутреннем шоке наблюдает за идиллией этих двоих, когда Мин с теплой улыбкой помогает сыну отделить необходимое и подуть в ложку прежде, чем ребёнок отправит ее в рот. Болтают о своем и хихикают. А после он дарит и ей каплю тепла, погладив по открытому плечу, когда благодарит за завтрак и уходит к себе в кабинет. Ожидание гудков в телефоне ухает аналогично где-то в сердце, когда он в который раз натыкается на автоответчик брата, а не на его реальный голос. Оставив последнюю попытку дозвониться до Виена, Юнги набирает домашний номер и очень надеется, что возьмет его жена. Однако, на том конце провода раздаётся девичий щебет приветствия и вопрос: «Кто это?». Мин чуть не смеется от очередной умилительной картины детей за это утро, поэтому отвечает: - Это твой дядя Юнги, Сэлайя. Здравствуй. Дочка родного брата на том конце охает без приукраски, как способны только дети, и верещит от радости. - Дядя-я-я~, - Юнги даже отстраняет трубку от уха, жмуря правый глаз, забыв, как Сэлайя похлеще Чогёма умеет превращать все в бунд, если ее что-то впечатлило. Их дети очень похожи, вот правда только никогда не виделись, но в очень редкие звонки брата Мин успевал пообщаться с подросшей малюткой, что однажды опустила его на колени и дала повод задуматься о детях. Рядом в тот момент был Чимин, с которым Юнги не мог иметь детей, как бы не хотел. Но в их ответном взгляде друг на друга они понимали, что все преодолеют, если будут вместе всегда. И только сейчас Юнги понимает, что они с ним и не расставались никогда. Они все еще вместе и родственнее быть не могут, потому что всегда были семьей. Ею и останутся. - Сэлайя, не подскажешь, где твой отец? Я звоню ему все утро. - Папа улетел сегодня рано-рано, но я не знаю куда, - милый голосок племянницы греет сердце Юнги той приятной явью, что жизнь еще где-то продолжается тоже в глазах ребенка. Интересно, что бы сказал отец, видя своих внуков, думает Юнги. Наверное, опять бы придрался через Чогёма к Мину и строго попросил следить за мальчишкой чуть чаще, а Виена похвалил бы за такую покладистую лапочку Сэлайю, что открыто общается с дядей. Ее могли оградить от общения с ним, но, видимо, Виен держит искренне своё слово и правда хочет быть ближе к Юнги, принимая свою вину, когда отвернулся от него. Поболтав ещё о банальных вещах, таких как школа, в которую уже пошла Сэлайя, Юнги попросил на прощанье ее, всё-таки, не брать трубки и дожидаться матери. Мало ли кто будет звонить. - Но твой номер записан в домашнем телефоне, поэтому я и взяла, - категорично следует ответ, - папа всегда ждет твоих звонков. Юнги сглатывает и зачёсывает волосы назад. Вот, как оказывается. А он думал, что совсем не хочет быть тяжким бременем для брата, поэтому и не беспокоил, ныряя в истерику и кошмары для отторжения самого себя. Когда мог просто позвонить Виену и поговорить… чертовы замашки «я все сам, я же дон Мин» все еще сидят неискоренимо где-то внутри подкорки сложного мозга. Повесив трубку, он идёт собираться, чтобы ближе к обеду уже отправиться с Чогёмом вновь в цирк и… просто прощупать почву к своему «цветку». Вновь как в первый раз боится лишний раз надломить стебель, если побежит с разгона и в охапку заберет. Хотя так и подрывает сделать еще со вчерашнего дня, но этот удаляющийся силуэт тени на ширме, когда Чимин ушел за нее - болезненно колет под сердцем.

●~♔❀~●

Сегодня их с сыном вдвоём довозит личный водитель до нужного места, так как Юнги трясет в кистях слишком ощутимо от расшатанных нервов. Его опять тошнит, но от объятия сына сбоку становится спокойнее, когда Чогём ожидает второго дубля для волшебного дня, который ему пообещал отец. Суон отпустила их, с опаской посматривая прямо в глубину души Юнги через глаза. Он позволил себе обнять ее и пообещать все исправить, и извиниться перед Чогёмом. Конечно же она доверяет ему, не пошла бы замуж, если бы не делала этого, однако, эти странные перепады настроения и действия – очень тревожат ее. Сегодня народу еще больше, и Юнги беспокоится, что вообще не купит билеты прямо в кассе. Больше нарушать закон и врываться нахально в рабочую группу цирка он не хочет, как бы не чесались руки всех отстранить и найти Чимина поскорее. Он уже зарекся быть добропорядочным, поэтому подает сыну пример, каким лучше предстать в обществе. И он, действительно, обещал Чогёму хороший день, поэтому спокойно узнает о местах в кассе. Судьба благосклонна к его желаниям, наконец-то, за такое долгое время боли и терзаний, когда ему продают билеты на третий ряд. Скрывая победу внутри себя, он под руку с сыном входит вновь в ту же атмосферу, что и вчера. Сегодня Юнги осматривается чуть бдительнее, сразу устремив взгляд на выход для артистов, что еще готовятся для начала где-то там. Чогёма так и подрывает поскакать от радости, ведь ему выпадет ещё шанс посмотреть на чудо-чудные представления, и Юнги позволяет ему самостоятельно пробежать к указанным местам. Сегодня Мин смотрит с самого начала даже дурацкие шутки клоунов, слушая параллельно восхищённые выдохи и охи сына рядом. Терпит остальные выступления, напоминая себе, что тоже был когда-то ребенком, но быстро вкинутым в семейный бизнес. Чогёму он позволяет хохотать вместе с залом, с улыбкой любуясь его реакцией опять, потому что от и до безумно похож на того самого человека, ради которого они опять здесь собрались. И только начинается знакомая музыка, притемняется свет в помещении, направляются прожектора ровно в центр, а две легкие широкие ленты сбрасываются откуда-то сверху, Юнги содрогается в теле и смотрит на выход с занавесом. Мягкой поступью настоящего танцора, гибкостью и уверенностью походки Чимин оголёнными стопами бежит легкой пробежкой в красивом наряде гимнаста, что очерчивает вновь его неповторимые изгибы тела. Он совершенно новый, такой впечатляющий и единственный в своём роде, но с теми же повадками бывшего капореджиме, потому что Юнги видит это в неторопливом уверенном взгляде Пака, наклоне головы, когда он слушает всех и сразу, на данный момент весь зал цирка, на тот момент – всех собравшихся когда-то в зале суда. Чимин хватается обеими руками за ткани, накручивает на запястья и фиксируется коленом в подготовленной петле, чтобы взмыть вверх, когда его приподнимают к самым канатам прямо над зрителями. Юнги трепещет сердцем и явью читает приложенную к билетам записку от брата про свою перерожденную бабочку, что распускает крылья сейчас для всех и явится тем, кем и мечтал всегда быть подальше от грязного бизнеса. Чимин мечтал быть настоящим танцором, но борьба за свою жизнь, когда он сбегал из дома, посчитала, что мальчишке нужно стать сильным за самого себя, отнюдь, не в танцах, а в качестве члена одной мафиозной семьи. Юнги ненавидит это время в жизни Чимина больше всего, мечтая в матрице пересечь пространство и перехватить его в побеге из дома, забрать к себе и, возможно, вместе убежать еще совсем детьми без начертанного за них будущего кем-то и никогда не быть в тех вынужденных ролях. Расти вместе, преодолевать каждую преграду, даже в бедности и скитаниях поиска дома, но вместе и рука об руку, а не под агрессией чужих рук, под которые они попали. Но без той истории, что уже есть, нет их в настоящем, потому что они могли бы не встретиться никогда. Юнги знает, что он должен был появиться именно тогда, когда Чимин больше всего на свете желал быть любимым после ужасных, кошмарных, душераздирающих отношений. И кто, как не в статусе дона, своим могуществом Юнги сберег его и забрал себе так, как и должен был. Забрал так красиво, как и представлено самовыражение через этот номер "нескончаемого бегства" Чимина. Чимин делает плавные пируэты, поражая Юнги новым приобретённым навыком. Он нисколько не сомневался никогда в способностях Пака для чего-то нового, но беспокоится за собственное сердце, потому что влюбляется прямо снизу точно так же, как и его цветы в саду сегодня покачивались на приветствие Мину с балкона. - Папа, как же он так держится? – Шепчет с перехваченным дыханием Чогём, прижав ручки к груди. - Наверное, он умеет летать, - тихо отзывается Юнги и дарит сыну улыбку, - обязательно спросишь, если представится возможность. Чогём выдыхает через губы в трубочку и вновь смотрит под купол, когда Чимин во второй половине номера рывком устремляется вниз меж лент и приземляется на ноги, чтобы далее промчаться по диаметру арены для обзора на самого себя зрителям. Юнги трепещет и оттеняет овации на фоне, смотря прямо на каждый легкий жест, невесомый бег пружинящихся спортивных ног, струящуюся ткань следом за худым и пластичным телом. Прекрасный настолько, что опять кажется тем сном первой ночи, когда Чимин «подарил» себя своему дону. Бесконечность. Они – бесконечность с той самой ночи в бухте. В тот самый момент, когда Чимин приближается в пробежке мимо рядов Юнги и Чогёма, Мин улавливает его взгляд на себе, будто, в замедленной съёмке. Чимин ведет даже головой и оборачивается в шее, чтобы задержаться еще на немного в затяжных глазах Юнги. Сшибает знакомой волной от самых запястий разрядом тока, распространяющемуся затем хаотично к затылку, низу живота, коленям. Яркость испытанного обоюдного взгляда проникает под плоть в самую глубину душ Чимина и Юнги, где они соприкасаются прямо сейчас быстрее тактильного контакта. Сегодня он вновь убегает, но на середину арены и кланяется оттуда всем, вскинув в последнем поклоне опять взгляд лишь на Юнги слишком открыто и прямо. Ведомый просто донельзя, Мин молит собственное сердце перестать биться так сильно, кричать о всем и сразу, напоминать себе кому выращены самые красивые цветы, кому воспет реквием боли, любви и тоски. Это очень плохо и больно контролировать, когда Чимин единственным зрителем для самого себя выделяет лишь все еще своего Юнги. А после он соскальзывает рукой с лент, слишком быстро убегает за кулисы и также быстро возвращается под нестихающие овации, вскинув кисть в грациозном реверансе вверх для какого-то сигнала. Все зрители смотрят за ним, когда из-под купола начинают падать разноцветные шары вниз, чтобы каждый смог забрать частичку счастья из цирка. Юнги вновь пытается разглядеть Чимина за общей картиной представления, но замечает лишь в последнюю минуту, как тот в своем белоснежном одеянии с жёлтым шариком под подмышкой подбегает к краю арены, подбрасывает подвернувшиеся падающие шарики всем, кто еще не схватил, выбегает к лестнице, ведущей к рядам, и прямо подкидывает Чогёму свой в раскрытые ручки. Юнги не успевает ничего понять, как нежная ладонь скользящим движением ребром вплетается в его лежащую кверху на колене, помещая что-то инородное между длинных пальцев, соприкасаясь подушечками вдоль фаланг. А после Чимин под хлопки и овации возвращается обратно на арену слишком быстро. Касание. Юнги точно жив. Его малыш точно тоже живой. Еще раз всем поклонившись, Чимин прощается на сегодня и красиво удаляется за кулисы. Только тогда Юнги отмирает, заметив, как сидит в позе уже бежать следом, но тут же расслабляется при виде восхищенного Чогёма рядом, которому лично вручили шар. «Пожалуйста, приходи сегодня ночью, когда закроют весь парк. Я буду ждать тебя прямо здесь, правда-правда», - красивым аккуратным почерком выведены душераздирающие слова на ровной белой бумажке, сложенной в четыре раза. Юнги в тумане накативших эмоций видит, как устанавливают вновь клетки на арене, как ограждение, чтобы явить всем зрителям обзор на величественного слона с наездником, что выходят через несколько минут. Он тянет Чогёма прямо к себе на колени вместе с шариком, дав ребёнку хороший просмотр, хотя сегодня их места значительно лучше, но это неважно. Юнги обнимает сына со спины и утыкается ему щекой в дрожащие от впечатлений плечики, ощущая себя таким счастливым за последние годы, как никогда. Запястье горит от теплого прикосновения живого и здорового Чимина, но Юнги даже не подозревает, как тот переоделся быстро в гримёрках и переместился незаметно в зал. Чимин сидит чуть дальше, почти через два сектора, но видит прекрасно Юнги, обнимающего своего сына. Он наклоняется вперед, облокачиваясь подбородком о ладони и пряча дрожащие губы. У него была всего минута за занавесом договориться с главной по цирку развеять шарики над всеми именно после его номера, а не в конце всех представлений - и, видимо, по его мокрым глазам от счастья просьба была понята моментально. У него была всего секунда быстро начеркать несколько слов и как-то сложить бумажку в трясущихся руках. Чимин тихо плачет и смотрит с таким же сердцем наружу на вид своего любимого и нежного мужчины, каким запомнил навсегда. Мин держит на коленях олицетворение той правды, которую всегда желал для него Чимин. - Любимый мой, - шепчет себе и утирает быстро горячие дорожки с щек, заметив очень сильный отпечаток всех годов на лице Юнги, что отозвались болью внутри себя. Зная, что плакать от счастья и боли можно, но точно не на виду у всех, Чимин выдыхает и продолжает смотреть на Юнги удаленно со своего места. Сердце рвет лишь от испытанного контакта глаза в глаза, рука об руку, что были слишком давно, но будто вчера за один этот короткий миг возвращения сейчас. Чимин все еще слишком сильно любит его даже в касаниях, не говоря уже о самом большом обожании другого в Мин Юнги.

●~♔❀~●

Чогём скачет болванчиком после самого прекрасного похода в цирк в его жизни (он вообще не был до этого там никогда), снует между палаток с едой и даже не просит других красочных шариков с какими-то непонятными для Юнги персонажами. Прижал к себе этот единственный жёлтый с белой ленточкой и, глядишь, затискает в объятиях до хлопка, после которого точно испугается. - Чего ты так прижал его к себе, солдатик? - Ну, как же? – Сын оборачивается на вопрос отца и сам себе от каких-то мыслей улыбается. – Мне подарил его такой красивый мальчик, будто принц. Я теперь его никому-никому не отдам, буду хвастаться, что получил его от самого гимнаста! И еще мое желание исполнилось! Юнги чуть за сердце не хватается, расчувствовавшись детской нежности к обычному предмету. - Скажи, папа, а почему он так на тебя посмотрел потом? Вы знакомы? – А вот следующий вопрос возвращает с небес и заставляет мужчину смутиться, как школьника, застуканного за поцелуем. - Ты ему понравился. - Почему ты так решил, Чогём? Мальчишка призадумывается, поглаживая шарик. - Не знаю, наверное, потому что ты тоже красивый. А еще я весь в тебя! - хихикнув, он пошел дальше горделивой походкой со своей новой игрушкой, а Юнги смотрит в спину сыну и качает добродушно головой, топя приятную мысль: «Знал бы ты, солдатик, как я люблю этого красивого человека всю жизнь». Аппетитный ужин вообще не лезет в Юнги, как бы он не был голоден, потому что даже в цирке покупал вкусности для сына, когда сам не взял любимый кофеин. В него просто не лезет ничего, будто, в припадке нездоровья ощущает тошноту и спазмы в животе. Всё это верные признаки влюблённого человека, в который уже по счету раз, сам не знает, в одного единственного. Суон с интересом слушает сына, ловя каждый его восторженный отзыв, и как только Чогём хочет начать диалог о красивом гимнасте, Юнги в страхе других подробностей прерывает сына и рассказывает лишь детали. Она кивает, наконец-то, являя Юнги спокойную улыбку и не нахмуренные брови, которые сводятся в тревожности каждый раз при его персоне. - Знаешь, твой брат звонил, пока вы отсутствовали, - чуть позже в их общей спальне говорит жена, расчесывая волосы. Она сидит на кровати со скрещёнными ногами в легкой пижаме с короткими шортами, наблюдая за Юнги, что стоит у раскрытого окна и опирается о подоконник, думая о своем. На услышанную новость поворачивается в полуповороте, удивляясь. - И? - Он прилетел в Японию, завтра к обеду приедет к нам, представляешь? Ты в курсе? Быстро скользнув взглядом по силуэту Суон, Юнги не хочет обрекать себя на дальнейшее общение один на один, но избегать свою же законную жену в одной спальне – неправильно. Он мог бы вновь закрыться в кабинете, но это будет уж слишком подозрительно, поэтому действует сейчас крайне осторожно, когда подходит к кровати и садится, будто, в чужую. Вообще вновь отвернут спиной к девушке, лихорадочно соображая, как ускользнуть на ночь глядя. Кошмарное положение, смекает он, никому не желает укрывать тайны от своих супругов, но в чем он виноват, что повенчан душой и сердцем совсем на другом человеке, которого он никогда не хотел терять и любить в общей постели очень долго. Юнги бы в жизни не допустил брака с другим человеком, но… Вечные «но» в наших жизнях все и портят всегда. И вот Виен, умалчивающий все это время, как Чимин был жив и здоров все годы отчуждения для Юнги, вновь явится завтра на обозрение к брату. Скорее даже едет сдаваться с поличным, потому что Юнги его так просто теперь не оставит, свербя изнутри сейчас покрыть трёхэтажным матом родственника, что прекрасно знал и видел всю истерию Мина. - Хорошо, - выдохнул еле-еле это слово он, вместо матов, прикусив губу и устремив взгляд на колени, - пусть приезжает, я совсем не против его визита. Да и ты хотела с ним пообщаться уже очень давно. - Хотела, - голос девушки слышится чересчур близко, и Юнги ощущает ее тепло очень сильно, - и разговор будет, конечно, о тебе. - Я что-то делаю не так? – Выдыхает Мин с горечью в голосе. - Да, например, не рассказываешь о прошлом, - напрямую летит ответ в его спину грустным голосом от жены. Вечер – любимое время суток для Юнги, потому что под покровом наступающей темноты никогда не видно его теней, которыми он объят в течение дня. Но ему сейчас даже неприятно находиться в каком-то одном часе от глубокой ночи, потому что его личность раздваивается на две: первая – врет и сторонится Суон в любом разговоре о прошлом, вторая – как раз-таки хочет встретиться уже, наконец, с прошлым и воссоединиться. И какой он личности доверяет больше всего догадаться не трудно. - Прости, я устал, - безэмоционально отвечает Юнги. Жмурится с болью заранее, зная, что на плечо ляжет вот прямо так ладонь Суон через минуту. - Но я ведь рядом и могу помочь тебе в этом всегда, только позволь, - мягкие миниатюрные пальцы скользят к шее, и она в привычке перебирает его пряди, как то, что, хотя бы, дозволено делать. – Юнги, я ведь совсем тебе не чужая. У нас с тобой общий сын, которого мы должны растить вместе, а я тебя совсем не ощущаю в нашей жизни. И все это твое прошлое. Спасибо тебе за сегодня, Чогём возрадуется этому дню еще на ближайшую неделю, вот только я вижу, как ты перебарываешь себя даже сейчас для меня. А все потому, что мы не говорим. Не пришло ли то самое время все объяснить? Кто тревожит твою душу? Расскажи мне нормально о нем? Юнги прикусывает губу до красного следа и сглатывает ком в горле. - Я не могу… Суон с тихим хрипом выдыхает, но руку не убирает. - Он – моя жизнь, - слегка развернув голову так, чтобы жена видела уставший и строгий одновременно профиль с аккуратным носом, длинными опущенными ресницами, - я слишком дорожу всем, чем мы связаны. Никому никогда не понять, сколько не объясняй, как я был счастлив. - Но он же в прошлом… ты должен измениться для своего будущего, отпустив. Юнги мотает головой, даже не потому, что Чимин оказался жив, а скорее себе, как все равно еще категорично отрицает отторжение этого человека из своей жизни. Ни за что. Ни после того, что было между ними из наколенных до нельзя чувств. - Я ничего не буду говорить, - он встает, тем самым позволив ладони Суон соскользнуть и упасть на покрывало, - но с Чогёмом я искренний, потому что очень люблю его. На тишину со стороны девушки он, все же, оборачивается и застает ее жалостливый взгляд на себе. Она красивая, очень элегантная и миниатюрная, а с этой короткой стрижкой вообще моложе на несколько лет. Юнги называет себя самыми скверными словами в глубине темной души, потому что отвратительно пользуется чувствами человека, к которому испытывает по привычке привязанность лишь на уровне тепла, общего сына и какого-то чувства долга, что должен был кого-то защищать. А вот любви к ней он испытать так и не смог, хотя Суон прекрасна в постели и в поцелуях, когда всепоглощающе отдается ему, когда Юнги хочет убежать от кошмаров. - Я сейчас уйду и, пожалуйста, не спрашивай куда. Суон не выдает никаких эмоций, отводя от него светло-карие глаза под себя. Конечно она его не удержит, когда Юнги незримо все еще играет в дона. Он влиятельный в этом настоящем, управляя салонами в трех странах, но, почему-то, возвращаться в образ холодного дона ему нравится больше. А Суон просто боится сильного мужчины по привычке от такого же собственного отца, слово наперекор которому нельзя было ставить, если он что-то решил. Юнги, не дожидаясь ответа, хватает легкую рубашку, накидывает поверх футболки и выходит из спальни. В доме тихо, но он знает, что Суон со своими шумными мыслями будет сидеть теперь допоздна. Давняя привычка кататься на машине ночью теребит сердце Юнги приятными воспоминаниями, потому что он в наслаждении едет по пустующим дорогам сначала своей загородной резиденции, а затем по широкой автостраде вновь загород, но в другой район. За эти два дня дорога к цирку стала чуть ли не родной, поэтому он переключает скорость и прибавляет газ педалью в пол. Он чувствует себя настоящим воришкой, когда прокрадывается через парк окольными путями, видя недалеко пост охраны, где через окошко можно наблюдать дремлющего мужчину в кепке с названием парка. На всякий случай осматривается в поисках камер, но ни одна преграда его не остановит на пути к заветному и желанному человеку. Немного усмехается сам себе, вспоминая, как Чимин самолично пробирался к нему в особняк через охрану и камеры, чтобы вот так поговорить. Юнги в сердцах успокаивает себя как может, потому что мыслишки так и ведут к тому продолжению, что привело их к совместной ночи тогда. Он совсем не хочет напирать на Чимина, но вновь раскол личности делит его настоящее и целое «я»: первый хочет забрать Чимина и прямо так заиметь на него все свои права, второй – лишь спокойно поговорить и, хотя бы, смотреть на него, пока глаза не иссохнут. Но кто ж знал, что Юнги потеряется окончательно в себе, когда входит через другой вход в шатер, с опаской осматривается, натыкается на тусклый свет над ареной, видит Чимина, что сидит на парапете с вытянутыми ногами в ожидании. Его профиль оттеняется черными волосами, но самые желанные губы в высеченной, будто кистью, полноте выпирают вперед оттого, что он их поджимает от каких-то своих мыслей. Юнги теряется и застывает неподалеку, потому что испытывает такое смущение, будто в первый раз видит столь красивого юношу. Что-то остаточное все еще проскальзывает даже от этой позы, но нынешний Чимин слишком хорош, все также молод и непозволительно притягателен. На нем легкие спортивные штаны и заправленная в них красная футболка, и через все это Юнги прекрасно может через фантазию составить образ на оголенное тело по воспоминаниям. Несомненно, Чимин все еще самый сексуальный для него даже в одежде. Чертов скрип под ногами выдаёт приход Мина, и Чимин поворачивается на звук. Вздрагивает так, что Юнги тоже видно оттуда, и выпрямляется в спине. Теребит пальцами складки штанов и покрывается легким румянцем на округлых щеках. На подгибающихся коленях Юнги подходит в нерешительности чуть ближе, шепча себе безмолвно с каждым шажком к нему: «Я люблю тебя с этого румянца. Ты все еще самый красивый в смущении». Чимин отмирает и бегает во взгляде куда угодно, но только не на приблизившегося Юнги, что встает неподалеку. Все же под силой притяжения смотрит из-под ресниц и мягко улыбается на полное подгибание коленей для Юнги, что садится с больным телом слегка криво. "Улыбается, он мне улыбается... я сейчас точно умру от разрыва сердца". Между ними расстояние в метр – между их душами миллиметр. И они оба живы. - Здравствуй, Юнги, - тот самый голос, что звал его все эти годы к себе, слышать вживую оказалось слишком больно. Будто глухую тьму неслышащего человека внезапно исправили слуховым аппаратом, а тот с непривычки и не понимает, как можно чей-то голос не узнать, когда представлял совсем другим. Юнги поворачивается в его сторону и рассматривает выразительные черты лица. - Я забыл твой реальный голос, - тихо, будто секрет, который стыдно озвучить, произносит он, - прости. Глаза Чимина вновь красноречивее всего его, потому что в блеске рвут душу наизнанку и тут же в затяжной скорби притемняются от слов Мина. Его, явно, задевает это, потому что уголки губ чуть-чуть подрагивают вниз. - А ты мой? – Через минуту спрашивает Юнги, наклонившись вперед локтями о колени для опоры. Рассматривает пустой зал и арену, наслаждаясь тишиной. Оказывается, желать тишину тоже можно разную: ту, что была в саду с цветами, легко заменить той, которая является всегда только лишь наедине с Чимином. Они могут молчать сутками, проверяли уже, но это самое сладкое безмолвие, потому что тела разрядами тока общаются красноречивее их скромных речей. - Все еще самый лучший, хриплый, - шепчет Чимин, покрываясь красными пятнами от шеи к ушам и боясь обернуться к глазам Мина, – такой и остался, потому что я ни тебя, ни твой голос не забывал. Молчат, но сердца у обоих бьются так громко, как кажется, что не ветер ночи сотрясает шатер цирка, а они своей вибрацией в груди. - Где все остальные работники? – Мирно интересуется Юнги, скользнув взглядом на руки Чимина и не обнаруживая признака на бракосочетание. Значит, Пак ни с кем не обручен. Он также позволяет себе в осмотре цепляться за оголенные локти, тонкие запястья, участок шеи с родинкой, отмечая, напоминая, что Чимин живой и не плод фантазии. В нем каждый штрих неповторимой внешности подчеркнут сейчас в сто тысяч раз насыщенней, как будто Чимин никогда и не погибал в мраморной бледности от малокровия, от грубых действий Туена Сэрра, от страха омерты со стороны «семьи». Этот юноша совсем из другого мира свободы, думает Юнги, переводит вновь взгляд в его глаза и дрожит, потому что Чимин аналогично осматривает и перехватывает заинтересованный взгляд тут же. - В трейлерах, - отзывается, в смущении быстро задрав голову к разноцветному куполу, а Юнги улыбается с этой почти детской реакции, - это мне не спится, и я часто тут либо тренируюсь, либо думаю о своем. Прекрасное место, чтобы побыть в атмосфере радости, которую дарили детям днем. Слышишь? – Чимин вновь смотрит на Юнги быстрым взглядом. – Если прислушаться, можно услышать радостные голоса, которые удерживает шатёр и не отпускает. И так после каждого выступления радость других людей остается здесь. Обожаю это место, потому что могу подняться так высоко и услышать их всех-всех. - А меня? – Шепчет Юнги. Чимин замирает в речи с открытыми губами, втягивая прохладный воздух помещения глоточками, превращая их в жар внутри себя. Мину явятся воспоминания о поцелуях, потому что никто, кроме Чимина, не умеет так с горячим дыханием прижиматься в ласке губ. - Я слышу тебя на протяжении всех этих лет, - дрожащим голосом признается тот, боязливо и преданно вскидывая вновь глаза на Юнги, - ты ведь звал меня? - Каждый день. Пак прикрывает веки и жмурится с болью, стискивая руками складки брюк на бедрах. Его грудь начинает учащенно вздыматься, указывая на одышку, отнюдь, не от силовых тренировок, а от бьющегося в горе сердце. Мина подрывает к нему придвинуться, успокоить, но ему самому начинает становиться душно от эмоций. - Чимин, - шепчет растроганный речами Юнги и слегка прикрывает веки на его профиле в мареве от произнесённого имени, которого не упоминал ни разу ни перед кем, кроме Чогёма. - Здесь сохранился и смех твоего сына, - проговаривает мягко Чимин, отходя от важной темы, - Чогёму понравился шарик? Поджав губы, Юнги отсекается от прерванной мысли, где хотел прошептать: «Я тебя так ждал», и просто кивает. Как сделать подступ к нему просто не знает, утихнув на своём месте. Чимин незримо блокирует себя для Юнги, хотя бы не телом, но энергетикой, потому что прошедшее время очень ощутимо. - Хочешь покажу, как я тренируюсь? - Хочу. Чимин не ожидал такого быстрого ответа и многозначительно посмотрел на Юнги, тут же вновь забывшись через несколько секунд, как просто зависает на нем продолжительно с нежным выражением на лице. Вспоминает каждый прожитый день после встречи с Юнги и любит переживать их снова и снова. Сам себе в уме дав подзатыльник, резко встает и в смущённой позе с поджатой шеей в плечи под взглядом Юнги со своего места идет к вышке с лестницей. Такой пользуются канатоходцы, чтобы подниматься и идти по канатам прямо под куполом, но для Чимина это отличный доступ открепить свои белоснежные ленты и прямо оттуда начать без страховки, от которой отказался уже очень давно, неторопливые поддержки. Юнги сначала сидит и немеет в конечностях, смотря вверх через приглушенный свет прожектора на силуэт Чимина, ловя отбликами сознания мысли о бабочках. Каждый поворот, скольжение или подтягивание на крепких ногах и руках беспокоит и отрезвляет его, потому что только сейчас понимает, как опасно все это. Да, Чимин научился летать, но Юнги еще нет, приземлённо ползая и страшась любого шороха, даже взмаха крыльев бабочки. Высота ощутимая, но Чимин явно хочет внушить Юнги, как имеет крылья за спиной, когда раскачивается и переворачивается и вовсе вверх ногами. - Чимин, - Юнги вскакивает и подбегает ровно под ним, щурясь от света. Сердце уходит в пятки, а не вздымает вверх, потому что все еще морально на дне своей боли, что приобрела привычку сидеть камнем в груди, - это слишком высоко. - Все в порядке, я уже занимаюсь этим очень долго. Не переживай, - кричит Пак и возвращает своему худому телу вертикальное положение. Кистями все еще держится за импровизированные узлы из лент и смотрит на Юнги под собой, что стоит внизу. - Спускайся, я понял. Настоящая улыбка радости от Чимина озаряет сейчас Мина пуще, чем какой-то прожектор над головой. - Хорошо, спускаюсь прямо так, иначе… - Пак скользит вниз, страхуясь руками за ленты, но в последних двух метрах ослабевает под взглядом Юнги, забывается вновь в накатывающих волной в плохо скрываемых чувствах и срывается слишком быстро вниз. Мин подрывается на середину арены и в последнюю минуту обхватывает его за талию и часть поясницы в толчке от столкновения, тут же прижимая к себе так, как и должен был сделать в особняке под гнётом выстрелов. А Чимин в неконтролируемом состоянии собственного тела коленями прижимается с обеих сторон от бёдер и талии Юнги. Как коала повисает на нем, ухватываясь вскинутыми запутанными руками за ленты над головой в прогибе поясницы вперед. Вскинув подбородок, Юнги задирает голову, смотрит снизу на него и хмелеет от глаз, в которых можно рассмотреть узоры красивой наследственности. Его Чимин просто великолепный и неповторимый с любого ракурса. - Отпусти, - шепчет Юнги с намёком на ленты, за которые держится Чимин, обхватывает его бедра скользящим движением ладоней и сжимает в крепкой фиксации, чтобы тот точно не упал. Напряжение в мышцах ног от Пака передаётся замершему Юнги, как скала. Помедлив несколько секунд, Чимин в красивом жесте выпутывает свои кисти из лент, откидывает их качаться просто в воздухе рядом, наклоняется в пояснице к Юнги и помешает руки за шею прямиком к волосам, где уже по затылку побежали мурашки и колкие точечные разряды. Мягко, почти невесомо Мин ощущает путающиеся пальцы у себя в прядях, получая микроразряды тока вдоль позвоночника. - Все еще самый сильный, дон Мин, - шепчет Чимин прямо ему в лицо, но не приближается и не рвёт расстояние между губами. Юнги прикрывает глаза от крупной дрожи произнесённой фразы, вспоминая, как часто слышал это, и крепче стискивает его на себе. Улавливает гулким эхом, как реквием о любви поётся голосом капореджиме, каждой его интонацией и высоким вздохом. Капо все еще тут, подталкивает неизменившегося внутреннее никак Чимина представать для Юнги самым драгоценным воспоминанием об испытанных чувствах и эмоциях. - Я так скучал, - хрипит болезненно Мин, вновь приоткрыв веки и разглядывая свою реальность по каждой красивой черте от аккуратного лба до розоватых пухлых губ. - Я тоже, - еле слышно отзывается Чимин, гладит неторопливо пальцами его шею и припадает в объятии щекой к правому плечу Юнги, - я тоже… Спина Мина готова переломиться, но он стоит до последнего и покачивает слегка Чимина для успокоения. - Как зовут твою жену? – Выдыхает куда-то под ухо Пак, обдувая жаром шею. - Суон. - Она красивая. Юнги наклоняет подбородок, чтобы заглянуть ему в глаза. Ничего не произнося, он дышит через открытые губы слишком загнанно. - Зачем ты это отращиваешь? – Ведет Чимин пальчиком по его щетине линии нижней челюсти. – Хочешь казаться старше? - Не до себя как-то, - кратко дает ответ Юнги, вообще не задумываясь, как выглядит. Хотя смущение трогает его хмурый носик, потому что он мало стал похож на того статного, с прямой спиной от строгих пиджаков с плечиками, направленным только вперед взглядом, где не прочтёшь ничего из-за темного оттенка. Он забыл, как должен быть авторитетен во внешности бывший дон Мин, сменив одежду на обычную без ярких красок, уложенную прическу на неряшливую с легкими завитками на кончиках, отрастив грубую щетину и нередко оставаясь в очках из-за лени надевать линзы. Чимин мягко улыбается, рассматривая его так близко-близко, что Юнги становится совестно за заброшенный образ самого себя. А потом Пак понимает, что висит на чужих руках так бесстыдно и пытается аккуратно слезть. Смущенно благодарит и отстраняется, одергивая съехавшую футболку воротом влево. Да, от него тоже почти не осталось во внешности ничего от капореджиме: Юнги больно не видеть золотых волос, которым посвящал стихи в стонах, когда любил его на столе на рассвете кухни. А между тем понимает, что Чимин верно выбрал тактику сменить цвет волос, так как личность сразу становится на пятьдесят процентов меньше узнаваемой. - Не нравится? – Завидя на себе осматривающий взгляд, Чимин интересуется. - Что, если я скажу, что неважен твой цвет волос, когда я вижу этот румянец, не изменившийся ни сколько? - А ты все также умеешь смущать и целовать словами, - быстрее мысли выдаёт Чимин и прикрывает плотно губы следом, понимая, что сказал. Юнги кивает и отворачивается, чтобы тот окончательно не сгорел от своего покрасневшего лица. Конечно, он его целует сейчас только словами, потому что все ещё не понимает, что происходит, и как они вновь соединены этой внезапной встречей даже в Японии. Чимин просто прохаживается вдоль арены, поглядывая на Юнги, что сидит в хмурости и своих запутанных мыслях. Он бесповоротно заплутал так далеко и надолго, боясь не вернуться к самому себе, потому что каждое утро просыпается опухшим от ночных слез и еле принимается за работу в режиме марионетки. - Юнги, - аккуратно и ласково зовет Чимин, на что Мин только приподнимает глаза в сострадании от самого себя. - Что? - Прости, что мы расстались. - Мы не расстались. Нас разобщили. Приостановившись в медленной походке, Пак выдыхает и смотрит на него так долго в молчании, пока Юнги чуть не задыхается. - Это я так сделал. Все, что сделано - моя идея. Юнги теребил до этого собственные пальцы в скрещенных ладонях, но замирает в этом жесте и смотрит в непонимании. Так это Виен по инициативе Чимина все сделал? Поддержал его, а не родного брата, зная и видя, как будет боль главным в жизни Юнги без Чимина? - Зачем? – Шепчет Юнги, заламывая брови в болезненном выражении. – Мы же не этого хотели. - Что бы ты имел все, что имеешь сейчас. Твою желанную спокойную жизнь, о которой молил мне в глаза с первой встречи! - Твердо и уверенно проговаривает Пак с эхом на все помещение, смотря с такой же болью на него. - Вместе, Чимин, - вскидывает руку Мин в его сторону в доказательство слов, - мы хотели этого вместе! - Да, мы пообещали друг другу вместе с этим справиться, но, если бы мы сбежали вместе, нас быстро бы нашли. Ты жив, я жив – только потому, что мы разобщились. Дон Ченг не зря сказал мне, что отпускает бежать с тобой, но истинная правда его слов в том, что мы бы погибли одновременно в первые же дни войны. Я, ты – легкие мишени, но вместе – идеальная для двоих за один раз. - Я бы нашел способ нас укрыть, - слегка повышает в твердости голос Юнги, распрямляя спину от тяжести слов. Внутри что-то так разгорается в неприятном осадке, будто его насильно заставляют принимать то, что отторгает, - сровнял бы всю страну с руинами, если бы нам помешали, ты понимаешь? А единственное, что было со мной – сопорозное состояние, потому что я видел, как ты умер! Такой свободы для меня ты хотел? Жил и знал, что я где-то свободен, но мертв морально? Под конец речи голос Юнги и вовсе переходит на хриплое рычание так, что Чимин отшатывается и пышет сильно ноздрями от несправедливости и непринятия всех его действий. Рано или поздно, Пак знал, что Юнги обретет покой в теле, и тот уже наступает, но что ему было делать, когда со всех сторон окружали враги? Тащить в круговорот мести за собой Юнги? Да ни за что. Бежать вместе? Да им одна на двоих пуля была уготована, да только Чимин успел перехватить и до крика злости, отчаяния, укрывая его собой. - Посмотри на меня сейчас же, если что-то еще осталось между нами! – С нажимом молит властно Мин, видя дрожащие ресницы и губы парня в метре от себя. Вдыхая и выдыхая через губы, Чимин медленно поднимает на него глаза и шепчет: - Юнги-я, - мурашки пробежали по спине Мина после этого, - я слишком сильно тебя любил – вот, что тебя бы убило в конце концов. Сведённые брови на бледном уставшем лице Мина возвращаются в привычное положение, как и глаза открываются шире с диким жгучим желанием отмотать все время назад и попробовать посмотреть по-другому. - Любил? – Лишь тихо произносит главный вопрос Юнги. - Возвращайся к жене и сыну, - отторгая от себя, Чимин вымученно отвечает и сглатывает. Разворачивается и утирает быстрым жестом с уголков глаз влагу. Юнги не любит, когда его игнорируют, отворачиваются и решают за него. Чимин все еще в своем репертуаре, даже через года идет ему противовес, спорит, когда они же сами решили быть вдвоём против всех. Неужели это своеобразное отмщение за то, что Юнги не послушался однажды и пошел в отель без должного объяснения для Чимина? Малыш все еще в обиде? Еле оторвавшись от сидения, Юнги на негнущихся ногах от скованности больных мышц хромает к нему и встает в нескольких сантиметрах сзади. В замершем молчании вдыхает еле уловимый аромат, что принадлежит только Чимину, и рассматривает выпирающие лопатки хрупкой спины через футболку. Слегка повернув голову на близкое присутствие, Чимин вздымает плечами слишком очевидно из-за дыхания. - А что же про себя не говоришь? – Шепчет Юнги так близко. – Кто тебя ждёт дома, если ты мой мужчина до сих пор? Сделав шаг, прижавшись вплотную грудью к спине Чимина, Юнги ведет носом по его волосам, целует пряди, а левой рукой настырно переплетает пальцы с его в раскрытой ладони. Такое родное тепло и нежность бархатистой кожи, как Юнги покачивается от головокружения. Чимин всхлипывает, пытается противостоять, но в итоге ласкает пальцы Мина меж фаланг и чуть дольше ту, где вдето кольцо. Он оседает чуть-чуть назад, вжимаясь в его тепло и упругость мышц, вспоминая моменты, когда был зажат между какой-нибудь поверхностью спереди, а сзади им. Юнги не давал и шанса убежать, извернуться, припечатывая в приятном наслаждении, как мог только он. - Я все ещё повенчан на тебе, - шепчет Чимин, ласкаясь в полразворота головы об его щеку, – всегда и только на тебе. Но у тебя уже есть семья… Юнги прячется в его волосах, что пахнут тем же, чем и в последний день прощания. Будто и не было этого промежутка времени, потому что он помнит каждый изгиб, шрам, запах, лоск и мягкость тела Чимина. Он и был предан только ему, проклиная нередко себя за то, что все так быстро завертелось с Суон, которой он не мог отказать. - Я не занимался любовью с нашей последней близости. – Трепетно признается Юнги, осипнув от чувственности. – Мы с ней сделали ребенка незапланированно, не думая ни о какой семье. Все, что есть сейчас – семья, ты прав, но это только слово. Ни она, ни я не занимаемся любовью с любовью, потому что я вижу только тебя перед собой. Моя семья – всегда был только ты. - Не говори так. Твой сын может стать очень несчастным ребенком без семьи, а я не прощу себе еще и этого. Юнги-я, - Чимин замирает в наклоне об него, - я правда не хотел так вмешиваться, но твой брат посчитал по-другому, раз свел нас без моего ведома. Завтра мой цирк уезжает в другой город, и я вновь дам тебе возможность жить. - Ты меня не слышишь. - Я тебя прекрасно слышу, - шепчет Чимин, - не любил бы ее, не любил бы сына. А ты его любишь, и ее полюбил за что-то, но просто забыл из-за меня. Я повенчан на тебе неофициально, но отпущу, потому что ни за что не разрушу твою семью. Мин сжимает его пальцы сильно, всхлипывая и утыкаясь лбом в волосы Чимина. - Я как умер в тот день с тобой на руках, так и не живу дальше. О какой жизни ты говоришь для меня без тебя? - Я просто вижу глаза твоего сына, когда он забежал следом за тобой в гримёрки и ничего не понимал. Если он посмотрит на меня, как на причину боли для его матери, я… я… ты не простишь меня за его слезы, - Чимин осекается и надрывно выдыхает от большого количества объяснений, которые Юнги слушать не желает до сих пор. Он категоричен в одном мнении и ничего поделать не может. - Когда ты будешь в Корее? – Спустя несколько минут обоюдного восстановления дыхания спрашивает Юнги. - Через месяц окончания гастролей. К концу июня. - Сделаешь одну мою просьбу, когда увидимся там? Я тоже поеду, потому что срок моей отсылки подошел к концу, и теперь мне нужно восстанавливать бизнес на родине. - Разве мы увидимся? И что нам это даст, когда лучше не усложнять, пойми. - Просто скажи, ты еще хочешь стать владельцем дома в бухте «Таль», как однажды я и спрашивал? Только бизнес предложение, ничего больше я тебе не предлагаю. То, с каким напором Чимин оседал почти на Юнги, сейчас сменилось легкостью, потому что парень разворачивается и с удивлением в раскрывшихся широко веках смотрит на Мина. За руки, между прочим, держатся и не замечают даже. - Ты не продал его? Я слышал, что все, что было от твоей семьи – продано. - Так и есть. – Отвечает безэмоционально Юнги, хотя у самого взрываются миры внутри от глаз напротив. – Но своей настоящей семье я однажды пообещал этот дом, сохранил насколько смогло влияние на то время. И этой семьёй, вообще-то, был ты, когда выходил за меня прямо там. Дом все еще в перспективе твой, если дашь согласие переписать на тебя, но без моего и твоего присутствия, а также подписей – отсюда я ничего не могу. Поэтому, - Юнги крепче сжимает его кисть, не отводя взгляд, - когда я приеду в Корею, сделаешь мне одолжение и в рамках формальности согласишься быть хозяином того дома? Сделай мне эту услугу, и мы больше не увидимся, если ты так хочешь. В самое спелое яблочко, в десяточку из десяти Юнги стреляет по чувствам Чимина, который помнит каждую выпитую эмоцию из бухты наслаждения прямо там. Это не просто дом с красивой отделкой и в изумительном укромном месте, почти райском - это место, где Чимин переродился и был наполнен любовью изнутри и снаружи всего себя. И однажды он пообещал Юнги позаботиться об этом доме. Прикусив губу под размышления, Чимин боится поистине этого щекотливого дела, но если Юнги обещает только бизнес партнёрство, то в старых традициях можно вспомнить свои навыки капореджиме, которому не раз предоставлялось иметь дело с недвижимостью. Вот только дело все в том же Юнги… в любимом и самом дорогом человеке на всей земле, которого лучше не тревожить собой. И теперь каждая встреча, которые лучше свести к нулю вновь для блага настоящего времени, удручает Чимина. Он все еще его слишком… Юнги тоже все еще его слишком… Разомкнув руки, Чимин возвращается к своим лентам, что покачиваются в ожидании гимнаста. Они скрыли его от прошлого, помогли обрести дом в цирке, подарили побег в высоту, помогли найти себя настоящего, но только Юнги, вновь только Юнги, отыскал меж белых лент и напомнил, как любил его в бухте, где и есть настоящие дом, укрытие, свобода для Чимина. - Хорошо, - отвечает тихо Пак, запутывая в крепкие узлы лент свои запястья, - но сейчас ты должен быть дома, - и, взглянув быстро на Юнги на прощание, чтобы тот больше не успел притронуться к нему, поднимается на приличные метры высоты от него.