Реквием Дона (Don 's requiem)

Ночь выдается настолько волшебной и затягивающей в свою таинственную туманность теней, как Юнги в неспешной поездке обратно забывается. Встречные машины освещают не столь часто, но от каждой тени и света фонарей на обочине ему приходится щуриться непроизвольно. Забывается в мыслях сразу по проезду через узкий мост, когда с двух сторон от света месяца рябью серебрится небольшая речка. Ему волнительно не возвращаться домой – ему страшно от настойчивых идей прямо сейчас вернуться назад в цирк и не обнаружить Чимина. С каждым проделанным километром ему хуже лишь от мысли, что он попал в автокатастрофу еще по пути туда, перевернулся в машине до слома позвонков во всем позвоночнике без шанса на выживание, а сейчас пытается выбраться остаточной душой без выполненного долга, как из туманного города, откуда нет пути назад. И он бы не против остаться на границах заплутавшего разума, лишь бы эхом окликал голос, зовущий к себе столько лет: - Юнги-я… Чимин, всё-таки, живой. И это подтверждают горящие касания на собственных руках Юнги к частице оголенной кожи того: он доверяет этому больше всего, потому что однажды прикосновение к Чимину самого его вернуло к жизни и перевернуло все с ног на голову, затем поставило на истинный путь чего он хочет. Он и так мирился не своей судьбой, только-только став доном после потери отца. Чимин… живой. А еще жертвующий опять собой, чтобы Юнги жил так, как живет. Чимин живой. А еще скрывает мастерски за всеми своими сильными эмоциями на лице, как непрекословен и правдив лишь в том, в чем хочет лучшего для Юнги. Но его глаза… та радужка изумительного оттенка за маловидными слезами еле была замечена, потому что он дрожал скулами и щурил глаза, лишь бы продышаться и не заплакать. Живой. И зря он хочет обмануть Юнги, и укрыть то, как скучал по нему, сбегая даже при нем в тень своей новой жизни. Зря прикрывается отторгающими словами, потому что обмануть Юнги нужно так постараться. Ведь только Мин, что однажды единственный убил все страхи и любил его так глубоко, подметил все досконально в течение разговора. Как лучший психолог, каким никогда и не бывал, но только благодаря отношениям с Чимином, знает распрекрасно своего сильного малыша, который хочет к нему обратно, хочет в объятия и в долгую любовь, которую они растягивали. Живой и… все еще, все-таки, влюбленный ответно. Идти наперекор такому Чимину опасно, пока была возможность, но Юнги будет продолжать ковать железо, пока горячо. Он угольком еще прожжет, ну или слегка напомнит, как Чимин обожает быть любимым именно им. Тело само подскажет, потому что сердце Чимина в Юнги, в кольце, в слезах, в Чогёме, в солнце, в луне, в волнах их любви. Цветы тоже не сразу взошли. Но выжили однажды и расцвели. И не только словами можно вернуть уже и так «своё», что просто потерялось в годах. - Я напомню тебе, как ты скучал каждую минуту по моей любви. – Сам себе уверенно произносит Юнги, вскинув подбородок, чтобы не пропустить поворот. – Ты слишком много знаешь обо мне, поэтому я сделаю все, чтобы мое самое главное доказательство темного, но только с тобой светлого, прошлого осталось при мне навсегда. На следующий день он уезжает рано на работу, так и не застав Суон с ночи, когда поздно вернулся и скрылся в кабинете, а с утра тихим котом уехал на службу. По пути созвонился с Виеном, пригласив его деликатно на ужин, отложив пока бурный разговор обо всем. Брат, явно, что-то заподозрил, но успел только дать согласие, как Мин отключился и забылся в рутине за очередными бумагами. Сегодня его очередь забрать Чогёма из сада, поэтому ближе к полднику он вновь оставляет обязанности на свою «правую руку», заваривает кофе в стаканчик и уходит из салона, по пути проверяя помещение на чистоту и порядок. Все со вкусом и минимализмом, как он и любит, поэтому удовлетворенно благодарит работников за качественную службу. Он видит трепет в глазах коллег, читая это, как добросовестное подчинение своему руководству. Как-никак, а Юнги, несмотря на немного уставший и подержанный внешний вид годами, очень внушителен и серьезен. Они-то знают, что даже некрасиво расставленные выставочные модели могут взбесить Юнги, но не до истерики с криками, а просто до урезания зарплаты. По пути домой Мин по просьбе Чогёма купить ему новые карандаши видит для себя единственного начальника в жизни – и это его сын, поэтому заруливает в ближайший канцелярский магазин. Младший Мин улыбчив и скромен сегодня, пока выбирает необходимые ему цвета, и Юнги позволяет взять ему набор с пятьюдесятью карандашами, лишь бы уже не слышать тихое причитание Чогёма, как ему сложно будет подобрать для раскраски необходимые цвета. С огромной коробкой, больше головы мальчишки, они возвращаются к машине, где сын еще несколько раз благодарит за такую щедрость от отца за последнее время. - Пожалуйста, только не обольщайся, солдатик. Сейчас ты должен будешь помочь мне кое в чем дома. Чогём смышлён не по годам, заранее зная, что перед отцом никто никогда не остаётся в долгу. - За такие карандаши все, что угодно! – Весело отзывается он с детского кресла, улыбаясь. Юнги включает радио на простой музыке без слов, и они в мелодии атмосферы каждой для себя добираются до дома: Чогём о желании уже испробовать волшебные по цветам карандаши, Юнги с колющим чувством в груди, что Чимин сегодня отбудет из Японии для своего дальнейшего турне с цирком. Он не хочет его никуда отпускать, терять, не дай бог, однако, Пак самостоятельная личность, которую нельзя сдержать. И он еще один начальник для Мина, каким и предстал в первую встречу, отколовшись сразу от всех остальных донов. А Юнги большой собственник, но еще и романтик, который больше первого хочет успеть завязать потуже бантик на запястье Чимина, что никогда и не развязывал – и тем самым вновь по невидимой нити быть соединенными. Дома тихо, лишь прислуга встречает с добродушной улыбкой их обоих и раскрывает объятия для Чогёма, который несется хвастаться карандашами. - Где Суон? – Снимая бежевый жакет, спрашивает Юнги у нее и остается в простой рубашке с глухо застегнутыми пуговицами под горло. Теперь он никогда не раскрывается дальше кистей даже летом, нервозно одергивая рукава каждой одежды, чтобы никто ненароком не увидел его многочисленных шрамов по всему телу. Дома также, но лишь Суон видела их и не получала никаких ответов, потому что и так нетрудно догадаться по рисованным, будто кистью, красноватым полосам на запястьях, криво зажитом следе от пули на плече и точечным рубцам вдоль всего позвоночника, как Юнги бежал в объятия смерти. Мыться Мину было еще болезненнее, хотя уже давно ничего не болело, но он в психосоматической боли содрогался и сам себя не мог трогать в местах ранений. Даже это было частью от Чимина и малая доля, что забрал на себя Юнги от настоящей трагедии души капореджиме. В каждом своем шраме он слышал его крик, услышанный однажды. - Хозяйка отбыла с утра к подруге, но я сообщила с ваших слов, что ваш брат прибудет к ужину, поэтому она скоро приедет на подготовку. - Сделайте несколько закусок, - дает указание Мин, приглаживая завивающиеся от жары темно-каштановые волосы на висках у небольшого зеркала в парадной. Сам даже через секунду удивляется зачем прихорашивается и отмечает, как пора взяться за себя, - и основное блюдо, которое я выбрал вчера. Он его любит. - Обязательно! – Кивает женщина, помогая раздеться от верхней одежды Чогёму. – Суп уже отлично варится в насыщенном бульоне, как вы с братом любите. - Чогём, идем, пора помочь мне, - Мин протягивает ему руку. - Я еще не испробовал карандаши, - бубнит сын, смотря на прислугу, надеясь, что она его перехватит для своего задания на кухне, а лучше - даст вкусняшек в ходе помощи. Кухня – второе место после своей комнаты, где чаще проводит время Мин младший. Юнги только смотрит сквозь очки на него красноречивее всех слов, скрещивая руки на груди. Да, родительский взгляд рождается в тот миг, когда видишь своего ребенка впервые на этом свете и ничего уже поделать не сможешь. - Мы опять пойдём в твой сад? – Храбро спорит уже в открытую сын, а Мин даже ухмыляется. - Мы будем собирать букет, тебе понравится, - лишь мирно отвечает он. Глаза Чогёма, да и прислуги, расширяются в удивлении. Еще ни в один год Юнги не позволял никому не то, что дышать на голые кусты, а тут идет состригать. Парнишка даже карандаши чуть не выронил из пухлых ладошек, отдав на сохранение женщине, и пошел уже с другим интересом за отцом через весь дом к выходу на задний двор. Закатав рукава, Юнги тут же надевает перчатки себе побыстрее скрыть шрамы, потом одевает заботливо Чогёму и просит сына придерживать специальные ножницы, а потом распределять розы на постеленную ткань. С самого центра кустарника Мин начинает разгребать руками колючие стебли и с подачей сына ножниц состригает одни стебли за другими, ощущая себя в том же состоянии, когда смотрел выступление Чимина. С каждым режущим звуком сочных стеблей Юнги видит улыбку между белоснежных лент, щёлк – и уже взмах кистями для захвата ткани, щёлк-щёлк ножницами – и гибкое тело почти летит над всем, и группируется для переворота, чтобы перехватить дыхание, щёлк-щёлк-щёлк – бутоны ложатся на белую ткань, куда Чогём аккуратно их складывает на свое усмотрение друг с другом, а Юнги видит белоснежные простыни, дрожащие ресницы на щеках от поцелуя нежности и шёпота Юнги прямо в губы: «Смотри только на меня», потому что он любил его так же нежно, как каждый бутон из глубины достает через острые и колючие шипы до царапин на руках, где неприкрыто частично рубашкой. И только тогда, когда на ткани не остается места, Юнги останавливается по просьбе Чогёма посмотреть, как цветы не влезают друг на друга даже, он присаживается на корточки и слышит песню своего сердца. Роз так много, что соберётся чуть ли не на двести штук, а на кустах еще остаются некоторые несрезанные, но Юнги не замечает, как улыбается прямо при сыне, который от этого вида влетает ему в объятия сбоку и хватается за шею. - Папа, ты опять так красиво улыбаешься, - шепчет трепетно он. Тихо рассматривают свои труды, трепеща одновременно. - Возьми сколько сможешь прямо сейчас, - предлагает тихо Юнги, похлопывая сына по теплой спине. - Можно? – Переспрашивает в неверии Чогём, когда прикасаться запрещалось, а он в страхе шарахался от сада, но всегда подходил к Юнги, пока тот сидел и наслаждался тишиной в округе. - Теперь можно все. - Теперь, правда, можно. Тебе можно все, - выдыхает Чимин в его губы. Юнги моргает несколько раз от миража воспоминаний и воспроизведения дорогого голоса прямо сейчас, вновь смотря на сына. Чогём слегка скованно присаживается на ткань и чего-то выжидает, пока Мин рассматривает свои труды и глотает ком в горле один за другим. Неужели он не на кладбище повезет все эти цветы, как и хотел когда-то? Решившись, мальчик наклоняется и в медвежьи объятия зачерпывает, примерно, двадцать роз, затем смотрит на отца с улыбкой без одного зуба слева, что выпал на днях. - Теперь это отнеси маме, хорошо? Скажи, что сорвал сам, а папа разрешил тебе подарить ей. Через губки бантиком сын выдыхает с восторгом, когда он кое-как встает, а Юнги помогает собрать стебли в букет и вручить ему, чтобы отнес. На радостях, что слышен визг в округе, он бежит в дом, где Суон как раз вернулась, потому что Юнги заметил своего водителя на подъездной дорожке. Оставшиеся розы он хаотично собирает с трудом, перевязывает еле-еле крепкой бечёвкой исцарапанными, все же, руками, а затем еще и толстой белой атласной лентой. Встает с опадающими листьями и лепестками повсюду, берет букет, чтобы пересечь задний двор и выйти к своему водителю без лишних глаз от Суон и прислуги. Тот бежит на подмогу и перехватывает розы для поддержки. - Мин-сама, что это? – В неподдельном шоке спрашивает мужчина, не успев выкурить сигарету на передышке после того, как привез жену Юнги. - Прости, но у меня поручение, - впопыхах отвечает тот, утирая взмокший лоб, - отвезешь этот букет по нужному адресу, можешь назвать от кого он, но вручи лично в руки, слышишь? Постарайся пробраться хоть как, но лично в руки, прошу. Мужчина кивает, смотря бегло то на великолепные пышные бутоны жемчужно-перламутрового оттенка, то на встревоженного Юнги, что как над дитем трясется о сохранности уже начинающих тихо умирать цветов без почвы и воды.

●~♔❀~●

- Чимин, где Чимин? – Слышится сквозь кутерьму сборов одновременно тридцати пяти человек громкий женский голос. - Он там, Йоко-ачжумма, где-то у своего фургона собирается. Женщина, управляющая цирком, в спешке обтекает раскиданный инвентарь, ругается параллельно на своих людей, подгоняя по графику, и выходит на улицу. Кошмар, думает она, им еще шатер собирать минимум часа четыре, а тут еще и настырный мужчина на входе в парк с огромным букетом требует Чимина. - Да где же ты? – Бурчит она, осматриваясь между машинами, и, наконец-то, видит наклоненного в спине гимнаста, что ищет что-то на траве. – Пак Чимин! Парень вздрагивает на призыв начальницы, чуть не забыв о поисках браслета, что уронил, пока обходил с осмотром своего импровизированного кемпинга на три дня тура тут. Они путешествуют небольшими арендованными фургонами в каждой точке, но какое же это обременительное занятие каждый раз с частного самолета свое барахлишко перетаскивать и по новой все собирать, когда время приходит для сборов. Он на сумках уже пять лет, но до сих пор надоедает таскать нескончаемые чемоданы с обычной одеждой, с формой для выступлений, с прочей мелочью и другим, что покупает за время поездок, как сувениры. Каждый такой год из поездок привозит в Корею нескончаемое количество «богатства». Однако, это в последнее время он так мирно возвращается в свою родную страну, когда в самом начале после своей «смерти» сбежал с цирком на добрые два года из Кореи. Если бы не эти люди, не это сложное новое дело в качестве гимнаста, дом, что вечно в пути без определённого места на долгое время – он бы был сцапан очень быстро оставшимися мафиози. - А, да? – Жмурится Чимин на подходящую к нему Йоко-ачжумма. – Что случилось? - Скажи мне, пожалуйста, что за полоумный мужик с огромным букетом роз пытается к тебе прорваться и лично передать его в руки? Ты, когда успел себе поклонников нажить, ну-ка, признавайся, красавчик! Я тебя укрыла на тех условиях, что ты ни с кем не будешь контактировать, и ты дал согласие, а теперь к тебе пытаются прорваться. Ты подставляешь меня перед человеком, который умолял попечительства за сохранность твоей анонимности. - Я ничего не понимаю, дорогая Йоко-ачжумма, - в искренности выдаёт Чимин. - Не надо мне этих щенячьих глазок, - машет она рукой, зная повадки Чимина за эти пять лет назубок. Конечно, с появлением такого гимнаста в ее рядах, что раскрыл свой талант столь быстро уже через полгода, цирк пользуется популярностью последнее время, но она отлично помнит выставленную молящую просьбу от хорошего друга, что привел к ней Чимина в цирк однажды. Она согласилась укрыть этого беженца по старой дружбе, но до сих пор не знает от кого его скрывает, поэтому любое вмешательство и упоминание имени Чимина извне настораживает ее. Не успевает она еще что-то сказать, как слышится возня, и тут же тот самый мужчина в строгом костюме с огромным букетом белых роз идет к ним быстрым шагом. - Йоко-ачжумма, он не останавливается! – Кричат ее люди, по совместительству уже и семья, потому что она с ними бывает чаще, чем с родной, в этих разъездах с цирком. - Эй, - покрикивает она, преграждая собой Чимина, потому что крупнее и шире в теле. – А ну-ка назад от моих артистов. Где охрана? – Гаркает она замершим девушкам и юношам, что прискакали следом на шум. - Простите, - мужчина с цветами, наконец-то, отдышался и пытается не уронить свою ношу. – Я не хочу неприятностей, просто я по поручению своего хозяина. - Какого хозяина? – Чимин в шоке смотрит на колоссальные размеры букета, хмурясь затем на лице мужчины. Выглядывает из-за Йоко-ачжумма, пытаясь ее отстранить и дать шанс выговориться тому. - Юнги Мин-сама, - лишь с одышкой произносит он. Чимина прошибает точечно судорогой по позвоночнику от поясницы к затылку, и он застывает взглядом на шикарном букете. Так замирает, как не замечает свою глуповатую улыбку и чувство влюблённости. - Кто это, черт побери? – Шикает ачжумма, а затем замолкает, потому что Пак выходит из-за ее спины и протягивает руки за букетом, как за ребенком. Мужчина благодарно выдыхает от разделенной ноши, частично отдавая Чимину. - Йоко-ачжумма, можете продолжать сборы. Все хорошо. – Затем поворачивается к ней Пак, помогая все еще держать букет человеку по поручению. – Обещаю, в этом нет никакой проблемы, я все потом объясню, просто дайте нам пару минут. - Чимин, я обещала господину Мину к тебе никого не подпускать, - категорично возражает она, подпирая руки в боки. Речь идет о Виене, который и является ее старым другом, который и привел к ней Чимина для укрытия в цирке. - Это его брат прислал, - лишь тихо и дружелюбно отвечает Чимин, краснея предательски в щеках. – Мин Юнги - брат Виена. Он живет в Японии и был на нашем шоу, наверное, просто хочет отблагодарить. Мы были знакомы. Ничего более. Он даже краснеет от такого вранья. Ничего более? Ну, конечно, до такой степени ничего, что картинки воспоминаний взрывают мозг от эндорфинов. Женщина прикрывает рот, осматривая всю эту сцену перед ней еще несколько минут. Она и не знала, что у Виена есть брат. Нет, слышала что-то про родственничка с быстрого упоминания от него, но точно впервые слышит о родном брате. Виен, явно, не сильно хотел о нем распространяться. - Вы знакомы с Мин Юнги? Виен о нем не говорил мне никогда. Чимин лишь качает неопределённо головой, мол все объяснения потом, и молит ее глазами оставить все, как есть, и не переживать. Поэтому она делает вид, что нашла вдалеке где-то у шатра то, что ей не нравится, и с криками недовольства удаляется, так и не извинившись перед человеком с поручением. - Так это, правда, от Юнги? – Тихо, будто тайна, спрашивает Чимин и смотрит на водителя. - Прямо с его рук, сам срезал для вас, - отвечает уставший мужчина, - сказал, чтобы лично вы приняли, даже если придется прорываться. Несносная женщина, ваша начальница, я чуть не оставил дух, пока к вам пытался пробраться. Чимин смеется с круглыми щеками, сдерживая горечь тоски внутри, лишь завидя еще раз роскошные бутоны от… любимого, нежного, романтичного Юнги, которым знает его лишь Чимин. - Йоко-ачжумма запрограммирована ястребом никого ко мне не подпускать. Простите ее. – Он прижимает уже свой букет сильнее, позволяя мужчине полностью освободиться. – Большое спасибо за… за это. - Я просто делаю свою работу, - пожимает водитель плечами, слегка улыбнувшись, потому что Чимин заразителен в своей искренней эмоции милого лица, пока рассматривает завороженно, казалось, каждый бутон. - Он что-то еще передал? – С трудом спрашивает Чимин, потому что боится выдать себя с головой. Он сейчас треснет от такого знака внимания, а еще от ощущения прощального объятия своего мужчины, даже если тот не прибыл лично. Юнги единственный в своём роде, кто умеет обнимать, не прикасаясь. - Да. - Что? Водитель мнется, забирается в нагрудный карман пиджака и достает небольшой конверт, вручая в руки Пака. - Если это все, то я могу уходить? Эта женщина, явно, ждет не дождётся, - шепотом добавляет водитель, кося взглядом на начальницу цирка, что мечет на него молнии надзора. - Постойте, - Чимин быстро откликается, - скажите… скажите… Мин Юнги, что… Он не может подобрать слов, потому что их нет, а есть только жесты внимания, как и эти цветы, поэтому Чимин просит еще одну минуту, убегает с букетом в фургон и возвращается с небольшим бумажным пакетом. - Просто передайте, пожалуйста. И будьте с этим очень осторожны. Когда время для передышки перед дорогой подходит к концу, а все цирковые принадлежности собраны, Чимин на переднем сидении открывает маленький конверт без подписей. Как руки еще сами неаккуратно не порвали приятную дорогую бумагу, даже не понимает и тут же приковывает взгляд к любимому почерку. «Спасибо за свободу, малыш… Я помню каждое пробуждение с тобой, каждое тихое засыпание в объятиях, смех в мою щеку и ворчание в плечо, каждое твоё слово всех наших ночей, вздох и выдох сквозь слезы боли, которую я старался забрать и превратить для тебя в нежные лепестки. Каждый твой поцелуй на губах, каждый мой ответный - только для тебя, как и каждый лепесток хранит все это в память о тебе столько лет для меня. Пришло время отдать тебе эти розы, потому что, если и суждено им завянуть, то пусть они сначала будут отданы тебе, как я и планировал… (Чимин рвётся не заплакать, потому что читает подтекст о своей смерти, о встрече с этими цветами, но на кладбище). Они твои, поэтому тебе решать, что будет с ними. Я лишь хотел исполнить твое желание про следующую жизнь, помнишь? Но теперь… (Текст «гуляет» над строчкой, и Чимин лишь представляет, как Юнги тяжело давалось это писать. Он столько раз видел его за бумагами, наклонённой головой в вынужденном положении для изучения документов, а после в потирании уставших глаз из-под низу очков.), теперь, когда все получилось так, ты будешь продолжать жить за них, когда они завянут. Жив где-то ты – живу и где-то я. (Строчка и вовсе уходит концами последних букв вниз, словно, Юнги оторвался пальцами и дал себе передышку). Твой полет был прекрасен, я не забуду это выступление никогда, но первым зрителем, все же, был я тогда в бухте. Позволь мне это оставить себе (Чимин краснеет обильно, поджимая губы на изумительно красиво выведенных буквах, воспроизводящих самую сокровенную сцену любви тел и душ. Юнги тоже живет этим моментом до сих пор, так как сами руки пишут об этом бесподобно через обычный шрифт. Чимин улыбается нежно сам себе). И жаль, что я слишком приземлен, как и почва моих цветов, но, если ты свободен сейчас, счастлив и здоров – я буду спокоен. Правда. Наконец-то, спокоен… (Строчка опять идет вниз.) Обещаю, что дом в бухте «Таль» будет твоим всегда и после подписания необходимых бумаг я тебя не потревожу, не буду расспрашивать о больном прошлом. Обещаю. Доверься мне еще раз. Удачных гастролей, Чимин-и. Может, меня уже опередили в букетах для тебя, но пусть я почувствую себя чуточку фанатом от твоего нового творчества. Знаю, как ты этого всегда хотел… с самого первого дня в твоих глазах это прочел в том зале суда. Ты меня покорил тягой прямо оттуда вылететь вольной душой, прихватив меня за собой, потому что я влюбился в тебя без остатка. И я влюблялся снова… снова… и снова. (Повторяющиеся слова слегка смазаны, будто, Юнги нечаянно задел их тылом ладони.) И вот опять, прямо два дня назад. В тебя. И буду повторять это, пока дышу. Я не в обиде на тебя. Как я могу обижаться, когда последней мыслью при нашем расставании в тот день было, как ты будешь прекрасен всегда, даже в памяти? Ты таким и остался, но теперь немного свободнее. И я уважаю твое решение, особенно решение сердца, и если оно хочет оставить все, как есть сейчас, то пусть будет. Только, пожалуйста, хоть изредка помни обо мне. Ведь ты в моих цветах, в кольце, в слезах, в моем сыне, в солнце, в луне, в волнах их любви… в моем сердце, сильный и прекрасный капореджиме, нежный и свободный теперь Чимин-и. Так бы я сказал свою речь с этим букетом на твоих похоронах, превратив ее в реквием». (Строчка и вовсе уходит в растяжение, когда ручку в последний момент отбрасывают.) Пак не спешит свернуть трясущуюся бумажку от своих же рук, потому что прикусывает губу и силится не заплакать. Он даже слышит это «Чимин-и» именно интонацией Юнги, который всегда понижает голос и, будто тайну, выдыхает его имя трепетно. Видит, как он выводил его имя, возможно, еле преодолевая себя. - Никому и не удалось еще подарить мне букет в благодарность, - шепчет он, смотря на вечерние сумерки через лобовое стекло машины, - но только тебе всегда удается достать до меня, не отпуская никуда. С наклоненной головой к груди, Чимин не знает, как остановить сердцебиение. - Кодекса нет уже давно, а все еще боюсь последствий. Да, кодекса нет уже давно, но есть семья Юнги. А еще есть неостывшие чувства и безудержное желание дышать воздухом, который выдыхает Юнги в губы, когда называет его «малыш». Когда просто нет ни одной мысли, как не опадать в его объятиях и долго целовать без слов, которым не родиться даже между слившимися губами. - Все будет хорошо, - берется кое-как с силами Чимин, трясущимися руками убирая письмо в сумку на переднем сидении, посматривая на огромный букет, что лежит сзади на импровизированной кровати фургона. Похлопывает себя по щекам, стирая капельки влаги с уголков глаз, но тут же они сами вытекают снова, потому что влюблённое подсознание, запертое от всех, знает, как он неправильно поступает, - все будет хорошо у тебя, у меня. Включает зажигание, помедлив на выезде, так как пропускает первые автомобили других ребят, а затем вклинивается в ряд и под светом фар спереди придается мыслям, где не даёт себе думать о фразе «у нас все будет хорошо». Потому что Чимин сквозь тонкие стебли и пышные бутоны видит, как еще два человека в жизни Юнги смотрели на эти розы… Чогём и Суон.

●~♔❀~●

Местом приветствия для родного брата служит, отнюдь, не подъездная дорожка и открытые ворота, куда въезжает автомобиль. Юнги стоит вновь на втором этаже на балконе своего кабинета и вжимает пальцы в каменные перила. К Виену навстречу, не спеша, идут Суон, Чогём и прислуга. Отдалённо слышатся голоса сразу всех, но Юнги различает лишь интонацию брата, когда тот выходит из задней двери и тут же любезно кланяется Суон, а Чогёма приветствует поглаживаем по голове так, что мальчишка расплылся в улыбке деснами. Всего несколько метров, но Мин видит распрекрасно своего брата, неосознанно раскрыв шире глаза, потому что тот стал похож с возрастом на отца еще больше. И пусть Юнги старше его на три года, это ему подобает брать с лихвой годами образ мужчины, но, почему-то, именно Виен солиден, галантен, от и до внимателен сразу ко всем, в том числе и прислуге, как к равной. Отец ставил тоже превыше всего самого человека, а уже потом его социальное положение, может, поэтому он и был так многоуважаемым среди мафии, потому что умел оставаться человеком и внушать собеседнику, как они могут быть равны всегда. Все зависит от воспитания, и даже королю бывает незазорно убирать грязь самому. («Убирать грязь не стыдно, стыдно жить в грязи», О. С. Муравьёва) Юнги много раз слышал от него урок, что даже обычный мальчишка с улицы может однажды занять место дона. Не видавший больших денег, не росший с малых лет в кругу денег, папирос, оружия и карт, но именно он сможет стать следующим доном, потому что способен объединить все бизнесы, ведь будет смотреть шире территорий, которых не видел никогда. Еще совсем юный, почти двадцатилетний, Юнги перед уходом в армию мечтал быть таким мальчишкой. Но кто же знал, что однажды он его встретит на своём пути, на пути уже в качестве дона, чуть не добровольно отдав ему свою жизнь, территории, сердце, потому что никто лучше Чимина не позаботится о благе всего и сразу. Капореджиме способен на это, доказав, как мальчишка с улицы совершил переворот в жизнях многих людей. Даже в этих людях, думает Юнги, смотря на свою нынешнюю семью сверху. Виен, Суон, Чогём – все они здесь только потому, что Чимин перевернул жизнь дона Мин бесповоротно и навсегда. Вручая небольшой благодарственный презент к столу, Виен следует с протянутой рукой Суон в сторону дома. Даже отсюда Мин видит его тревожность в складке между густыми бровями, а его глаза бегают по участку. И только с подходом к дому вслед за приглашающими он вскидывает взгляд выше и встречается с братом глазами. Юнги не отводит, но и не дает никакой надежды что-нибудь ему прямо так передать, потому что чувство быстрой радости от его приезда тут же сменяется обидой, затем легким раздражением, а затем ощущением легкости от знакомого близкого лица. Между ними летят вопросы, но без ответов, что потеряны аналогично в годах, потому что созванивались лишь изредка, но основного не обсуждали. Однако, прежде чем Виен входит в дом, Юнги первый скрывается с балкона, потому что безумно захотел в Корею, так как брат привез родное сердцу место в своем образе. На сборы с мыслями нет времени, поэтому Мин идёт вниз в столовую на звуки столовых приборов и голосов. Его встречают глаза сразу всех собравшихся, и он в привычном жесте смотрит только на то, что его интересует в данный момент. Виен дает себе еще минуту и под его взглядом поднимается, подходит, протягивая руку. Юнги принимает, здоровается в ответ и, к удивлению всех, просит быть как дома. - Как дела? – Спустя несколько порций вкусного супа с морепродуктами начинает Юнги. Он сидит напротив Суон, Чогём вновь рядом по правую руку, а Виен расположился слева на месте для гостя. - По-старому, служу правопорядку, - голос Виена немного изменился, либо Юнги подзабыл по телефонным разговорам, где вечно искажение. - И много преступников? – Интересуется Суон, аккуратно взяв чуть-чуть риса с соусом. – Есть беззаконие? Виен и Юнги переглядываются, медленно прожёвывая. Конечно, много, смекают одновременно, а когда его было меньше. Уж Виену лучше всего знать, как настоящих преступников ни одна полиция не поймает, если вновь будут такие синдикаты, в которых состоял брат. Мин считывает это с его лица, как и с каждого полицейского, которого когда-то подкупал. Все они одинаковые, даже родной брат, потому что подкованы ловить таких, как он. Но и Юнги не изменен внутренне, потому что тоже подкован вершить криминальные дела с блеском, ничего другого не умея. - Я не ловлю преступников, а просто ваяю на них дела, нередко вырываюсь и в адвокаты, - все же, отвечает Виен, - не стоит волноваться, рано или поздно каждого изловят, либо сами напортачат и выдадут своих. Юнги быстро дёргает уголком губ, смотря в тарелку, а потом косит взглядом на Чогёма, что опять во всеуслышание вникает в любой разговор. Еще и разговорчики на интересную тему любому мальчишке, что мечтает быть хулиганом. - Но сейчас в Корее мирно? Тема не для стола, не для ребенка, Мин в открытую просит одним лишь взглядом не начинать это. А вот Суон решительно, похоже, настроилась побеседовать с Виеном, поэтому слегка выдыхает и поджимает губы в нетерпении под его напором, лишь кинув на Юнги взгляд во всем оружии. - Как Сэлайя и Джунон? – Более дружелюбным голосом сменяет он тему. – Твоя дочка отлично справляется с телефонными разговорами. Я был удивлён. Виен непроизвольно улыбается так искренне и скромно проводит по кучерявым волосам, кивая. То, какая она для него гордость и радость, слышится в следующих словах, потому что тема детей лояльно меняет атмосферу, которую контролирует только Юнги, тем самым дав понять, кто еще тут в доме хозяин своей жене. И только он будет выбирать, что им обсуждать. Ей не нравится, но она коротко кивает и дружелюбно улыбается Виену. Когда от ужина проходит полтора часа, а Чогём почти клюёт носом в тарелку, опершись на предплечье отца щекой, Юнги просит Суон уложить сына и приглашает Виена в свой кабинет на выпивку. - А ты все также любишь организованность и нужные предметы перед глазами, - отмечает с интересом брат, осматривая новый кабинет Юнги здесь. Под нужными предметами он подразумевает то, что Мину необходимо на данный период времени: книги, словари, биржевые брошюры, немного канцелярии, мини-бар и удобный рабочий стол. У него немного предметов роскоши, которую, вообще-то, может себе позволить. – Почему нет картин или каких-нибудь фигурок? Ты же любишь такое. - Смысл от этого в кабинете, где я глазами направлен только в бумаги, - бросает он ладонью на дубовый стол и опирается о стеллаж. Вообще-то, в жизни никому не признается, как кое-кто однажды скрасил его кабинет изумительным румянцем, после которого Мин постыдился за спонтанный секс за несколько минут до этого, - захочу картин - пойду в галерею, захочу фигурок – Чогём притащит их сюда и забудет на полу. Виен добро и тихо смеется с закрытым ртом. Прямолинейный Юнги никуда не денется даже через время. - Есть у меня кое-что, что отвлекает, - признается, всё-таки, Юнги и проходит к двери, ведущей на балкон, тут же замирает, - точнее, было. В заинтересованности брат выглядывает, выходит следом и встает в тишину к застывшему Юнги. - Это предназначалось ему? – Спрашивает он, рассматривая то, что осталось от кустов с розами. - После сада нашей матери – это были первые нормальные всходы. – Осматривая оголенные кусты от былых бутонов, отвечает Мин. – Но это Его цветы. Два часа назад мой водитель отвез больше двухсот штук роз. Юнги не желает оборачиваться на брата и видеть его удивление, потому что знает, как это звучит. Да, он спятивший, поехавший, а еще влюблённый и преданный. И другим быть не умеет. - Хочешь мне врезать, что не рассказал все сразу? – Шепчет Виен с дрогнувшим голосом, потому что он в шоке со всего до сих пор. Но Юнги лишь разворачивается, соскользнув руками с перил, и возвращается в кабинет. Сердце ухает, казалось, о стенку, где опять слышится мычание и разговоры незасыпающего Чогёма. Он наливает из графина ликер, думая лишь о том, как Чимин принял цветы, что предназначались на его могилу. - Юнги, пожалуйста, послушай и не предавайся своим мыслям прежде, чем я все объясню, - подошедший Виен, искренне отзывается в спину. В следующий миг он в панике чуть не отшатывается, потому что Юнги слишком резко поворачивается от бара и опадает крепкими объятиями к нему. Левой рукой обхватывает всю шею, а другой за лопатки прижимает брата, уткнувшись носом в плечо. Кто из них младший, а кто старший, а кто бывший сильный дон, а кто рос в благоговении отца всю жизнь, кто был влюблён несколько раз, но потом нашел себе как-то жену, а кто не любил никогда и влюбился в мужчину раз и теперь до самого конца – мешается в объятии кровных братьев. Они объединены матерью, для которой были равны каждый в своей индивидуальности, пока отец делил на плохое и плохое Юнги, и на хорошее-хорошее Виена. - Спасибо тебе, - осипшим от кома в горле голосом выдыхает Юнги, - спасибо за все. Виен молчалив, пока тоже крепко обнимает его. Здесь не нужно много слов, что были обговорены уже заранее, но здесь много чувств, которые Юнги выплескивает одновременно. Там много обиды, разочарования, но там бескрайнее количество благодарности и простого человеческого счастья. - Какой он? – Шепчет Виен, покачивая его и сглатывая вязкую слюну шумно от всплеска эмоций со стороны неприступного некогда брата. – Ты узнал его? - Прекрасный, - если первый слог удается выговорить, то на последнем Юнги сипит от подступающих слез, - каким я его и запомнил. Испугался меня, убежал, но… - Чувства взяли своё? – Подсказывает Виен. Юнги смотрит мокрыми глазами куда-то за пределы окон, надеясь увидеть полосу от самолета, потому что Чимин сегодня вылетает в турне дальше. И дальше от Юнги так, что ему вновь безумно одиноко даже в полном народу доме родных людей. - Он… Виен… - Юнги не может собраться с мыслями. – Он испугался моей семьи. - Прости меня за это. Мы все хотели, чтобы ты жил, но… - Виен чуть-чуть осекается, а затем берется с духом, втягивая воздух через рот. – Чимин сам хотел быть дальше от тебя. И я согласен с ним был изначально, поэтому и укрыл его в этом цирке. Двоих бы вновь не вытянул, поэтому все так и случилось. Юнги молчит, слушая в мягком объятии. - Я спрашивал так часто его, что будет делать, если ты все узнаешь… он знал, что у тебя семья, даже если слушать не хотел. Сам все разузнал быстрее. - И? Что он планировал? – Юнги отстраняется и смотрит очень внимательно на него. - Полное расторжение с прошлым бизнесом, - Виен дрожит в губах под встревоженным осмотром глаз Мина, - полное расторжение с доном Ченг… и с тобой тоже, потому что ты – его прошлое, что якорем висит. Ты свободен, на правах защиты свидетелей, которые я тебе обеспечу, ты можешь вернуться в Корею и вновь попробовать открыть салоны отца, но он, Юнги… он не свободен только в одном звене – и это ты. Никакой цирк не поможет оторваться от тебя, уехать так далеко и продолжать скитаться. Он боится возвращения не в Корею каждый раз, хотя тоже уже это делает – он боится, что однажды получит за все предательства сполна. Мафия не забывает, так ведь у вас говорят? - Тогда зачем ты прислал мне эти билеты, сопоставил дату его приезда в Японию именно в это время, чтобы мы встретились? – Бегая глазами в непонимании по всему лицу Виена, спрашивает эмоционально Юнги. - Я многого обещал Чимину, особенно молчание, но самое главное – я в первую очередь пообещал тебе, как сдержу слово и уберегу для тебя самого близкого человека, что был семьёй, пока меня не было рядом. Юнги, ты несчастен, хотя у тебя замечательный сын, красивая и смышлёная жена, подстать тебе, прекрасный дом, но разве твои запястья зажили так, чтобы не кровоточить все это время? Ты живешь мыслью укрыть Чимина от всего, а кто его укроет от самого себя? Мин замирает, безвольно опустив руки вдоль туловища и горбясь немного в спине. - У него нет семьи, как и не было изначально. – Договаривает Виен. - Он не услышит меня, если идея крепко засела в его голову, - произносит шёпотом Юнги, сжимая больно глаза, - я подступиться не могу, даже если он хочет быть со мной. Мы опять на разных границах друг от друга. - Пусть он сделает все сам. Его побег идеален, я даже не ожидал, что он так прекрасно вживётся в роль гимнаста. Йоко, моя подруга и владельца цирком, много о нем предавала хорошего, как он весел и общителен со всеми, но одни слова ее очень задели меня. – Виен сам берет инициативу и наливает уже в почти полный фужер ликер. – Когда на очередной репетиции он пробовал новый номер, она случайно подсмотрела, потому что только Чимин тренируется по ночам. Что-то в поддержке не выходило, и он бунтовался сам на себя, а потом заплакал навзрыд прямо посередине арены и упал даже к коленям с наклонённой головой. Она никогда не видела его таким сломленным и потерявшимся в этом мире, словно, ребёнок. Никогда не видела столько боли на лице, что только старалось и делало вид, как «все будет хорошо». Юнги слушает, обхватив себя руками, но эта поза совсем не держит, потому что его качает из стороны в сторону. - Это было в день твоего дня рождения. – Добавляет умиротворённым голосом Виен. – Понимаешь? - Ты хочешь, чтобы я настырно что-то сделал? - Я хочу, чтобы вы, наконец-то, смогли исполнить то, что наобещали друг другу. Я не рвусь поддерживать рвать твой брак, даже представить не могу, как будет больно Суон и Чогёму. Но… - Виен просто оборачивается и смотрит на брата, от которого только образ присутствия, потому что он вновь мыслями далеко. – Скажи, каково это жить с сердцем, что продолжает любить и рваться к тому, кого оно очень хочет? - Так, словно, я мертв, но еще здесь каким-то образом. - И ты так проживешь всю жизнь? - Я еду в Корею через месяц, - проговаривает заторможено Юнги, вскинув болезненный взгляд на Виена, - я еду туда восстанавливать все, что потерял от бизнеса… и еще отдать Чимину напоследок обещанное. - Только лишь отдать? - Дать ему самому все принять, - поправляет Юнги, подтверждая слова Виена чуть ранее. И они сверкают во взгляде друг другу о схождении в мыслях. Слышится стук в дверь и голос водителя, что прибыл с отчетом о проделанной работе. Мин даже позволяет ему войти, потому что мурашки побежали от перспективы что-нибудь еще услышать про Чимина. Мужчина вздрагивает, не ожидав увидеть гостя в кабинете Юнги, но прямым ходом идет к нему и вручает бумажный пакет с поклоном. - Букет был доставлен прямо к получателю, хоть было и сложно, простите, но та владельца цирка тот еще зверь, - поставленным голосом отчитывается он, а Виен усмехается, узнав в словах старую добрую Йоко, - а это в ответ Чимин-сан просил передать с особой осторожностью. Виен глотает два раза большую порцию алкоголя, впрочем, как и Юнги прежде, чем принимает пакет. Странно, но именно спиртное меняет его координацию, и он даже чувствует опору под согнутыми коленями. Хотя чуть позже понимает, что это нечто тяжелое в пакете от Чимина и удерживает опять его на земле. Водитель кланяется обоим и выходит, наконец-то, на долгожданный отдых, так и не поняв, что сегодня был за странный вечер передачек. - Что там? – Интересуется Виен, присев на кресло и посматривая на Юнги, что впился взглядом во внутрь пакета и не двигается. Не спеша, запустив кисть, он достает нечто застывшее в эпоксидной смоле, как кто-то хотел увековечить навсегда очень дорогое и ценное. Виен хмурится на предмете не больше полулитровой бутылки, что начинает поблескивать в свете комнаты. - Последняя роза из сада нашей мамы, - в онемении выдыхает Юнги и смотрит на брата напротив, - я ее подарил Чимину при первой встрече, сорвав ему. - Все еще есть сомнения, что вы не созданы друг для друга? – Улыбается добродушно Виен, качая головой и допивая остатки ликера, потому что в полном шоке с этих двоих, что своими чувствами перевернули и его жизнь нехило за последние годы. – Один создал сад в его честь, другой увековечил розу в смоле. Даже если бы я ничего не организовал, игнорируя ваши попытки рваться друг к другу, вас все равно что-нибудь бы свело. Разве нет, Юнги? Но Мин только с теплой улыбкой от своих каких-то приятных мыслей ставит розу на рабочий стол по правую руку и любуется самым важным предметом "застывшей красоты" во всем кабинете.

●~♔❀~●

Виену не спится, поэтому он решает остудиться и попытаться побороться с чувством, что он еще в какой-то турбулентности. Дело вовсе не в перелёте, а в искренности родного брата, от которого ожидал только удара в скулу по старой привычке боксера или пронизывающих, будто пули, больных слов какой Виен предатель. Колоссальные изменения происходят в человеке, если тот любит, думает он и сам непроизвольно забредает в сад Юнги на задний двор. В их отношениях с Чимином он живёт на два фронта, но больше всего склоняется на сторону брата, поэтому он так жертвовал жизнью и укрывал Чимина всеми способами, которые знал и мог в силу профессии. Но, если консильери Лим удалось укрыть при помощи полиции, то Чимина, приближенного на то время к дону Ченг, его «правую руку», которого знали все органы в попытках достать мафию – Виену не оставалось выбора просто на время скрыть Пака в цирке своей знакомой Йоко Линьхын. Там бы его точно искать не стали. Все это было временно, удачно до такой степени, что Чимин скрылся из страны на следующий день после начала войны с серьёзным ранением в живот, но главное – был уже далеко от поля боя, в отличии от Юнги. Виен выбрал брата, выбрал точно его, потому что у Чимина никого не осталось от сообщников, от «семьи», как у Юнги были все ещё консильери и Чонгук. С дулом пистолета от омерты Чимин долго бы не протянул с ранением в побеге лишь один. Поэтому он защитил Пака… защитил для Юнги до определенного момента. Будто вчера вспоминая весь сумбур тех дней, Виен не понимает, как сам остался жив. Говорил же, что никогда не вмешается в дела мафии. От рока судьбы не убежишь, как бы отец не пытался аккуратно его приобщить в бизнес, Виен сам добровольно вклинился в распри мафиози. И все из-за Юнги. Он очень любит своего брата, заменившего мать. А после нее Юнги никого не любил так сильно, как Чимина. Сложить этот ребус не сложнее примера в школе, почему он пошел на все это и теперь до победного будет защищать интересы своего брата, сделает все, чтобы его жизнь стала той, о которой юношей мечтал в заложниках у отца когда-то Юнги. - Ох, вы меня напугали! – Виен даже вздрагивает, посмотрев на источник женского голоса, раздавшегося от ухоженных кустов уже без роз. Суон в теплом спортивном костюме сидит на небольшой лавочке и выглядит встревоженной какими-то тоже своими мыслями. - И вы меня, - признается Виен, осматривая сад. И представить не может, что Юнги, буквально, воспринял его слова заняться возрождением цветов. Поразительно. – Не спится? Девушка лишь нервозно дергает уголком губ и качает сама себе головой. Виен смотрит искоса, как она скачет по остаточным редким бутонам взглядом, в котором так много вопросов. - Он никогда их не состригал, - вдруг выдает она, вновь заставив мужчину почувствовать себя неодиноким в эту ночь, раз уж не спится в этом доме никому. Понял уже, прослушав сначала скулеж и призыв сына Юнги за стеной, чтобы пришли мать, либо отец, потом слушал и самого Мина, что копошился и ходил по коридорам беспокойным призраком, а теперь и Суон. Этот дом – сплошные недоговорённости и неопределённости. А он даже и не знал, что Юнги так живет, потому что тот никогда не отвечал на душевные темы через телефон. Другое дело в той бухте, когда привез Чимина для укрытия по указке Юнги, смекает Виен по воспоминаниям. Там было так уютно, даже если непостоянный дом для проживания, вещи Юнги с вещами Чимина в идеальной сочетаемости, так… так по-семейному и с эстетикой любви. И Чимин. Как же он был счастлив просто усыпать в подушку с улыбкой, даже если Юнги был далеко во время этой ссылки. - Когда-нибудь он должен был это сделать, - пожимает плечами Виен на фразу Суон. Девушка печальна, красива, с очень схожими чертами, что у Чимина, но Виен прекрасно знает тем мужским ощущением, как мужчина остепеняется, когда находит свою единственную любовь. Он тоже так остепенился, когда нашел Джунон, что родила ему прекрасную дочь. И вот Юнги тоже остепенился, но только гораздо раньше этой девушки, что сидит напротив и мечется в вопросах, что с ней не так. Присев рядом, Виен выдыхает. Сегодня он в качестве психолога для всех, кто оказался под взрывом от двух влюблённых людей. - Я не понимаю, - шепчет Суон, - я дарю ему каждый день семейную жизнь, забочусь о нашем сыне, столько лет сдерживала его слёзы ночью, но не могла никогда забрать боль, потому что он мне ее не отдавал. Самого разрывало в щепки, но даже ее с ревностью запирал внутри. Он принял меня, выбрал меня, но я чувствую себя заменой постоянно. Кто этот человек из его прошлой жизни? - Пак Чимин, - без любого укрывания информации отвечает Виен, потому что он не Юнги. Он не будет скрывать от этой девушки, что сильная внутри, раз продолжает надеяться на любовь от него. - Он… он любил его? - Так, как я не смогу никогда понять, - отвечает с кивком Виен, склоняя голову и ощущая небольшой озноб от ночного ветерка. Слышится выдох Суон справа, но она не двигается даже. - Ты сейчас должна думать о сыне, даже если мужчина теряется в себе. Ты не достучишься никогда, потому что Юнги такой. Он не выбирал той жизни, но тебя, как ты сказала, выбрал. И ты знала на что шла. - Да, - выдыхает она и шмыгает носом, - но я не думала, что буду делить его так долго. Это продолжается столько лет, а он даже имени его не произнёс никогда прямо в лицо. У Виена грудь щемит, потому что он здесь не за счастьем для этой девушки. Столько лет идет по головам, оказывается, протрезвев на Суон и чуть не ломая пальцы в стиснутых руках. - Пак Чимин, Суон, - поворачивается он к ней и внимательно смотрит так, что она выжидает хоть немного поддержки, но он будет только верен правде, - был с Юнги не только в ночи слез, он защищал его телом и душой, разорвал в щепки свою прошлую жизнь, все связи с людьми, что были ему, якобы, близки. Они связаны не только любовью, но и честью, которую мы с тобой не поймем никогда, потому что жили мирно среди них. Когда двух людей долго держат в рамках репрессии, и они встречают друг друга с раскромсанными сердцами – их неволя идеализируется, воспевается в этих самых цветах, потому что другого они не видели никогда. Они были друг у друга в то время, когда была боль – они есть друг у друга всегда, даже обретя заветную свободу, о которой так мечтали. Считай это болезнью своего мужа, но только Юнги знает, как исцелиться от нее так, когда и «заболел». - Поэтому я не должна останавливать его ехать в Корею? – Еле выговаривает девушка после минутной передышки и осмысления каждого слова, ёмкого в смыслах. – Только перед сном сказал мне это. - Неволя, Суон… он был в ней и знает, как выбраться, поэтому у тебя даже не получится остановить. Прости меня за эти слова и такую первую встречу, - искренне доброжелательно старается вести диалог Виен, которому тоже не спится несколько лет. – Я думал, что знаю своего брата, когда давно приехал к нему также, но это был и есть другой человек. И этого другого человека знал только Пак Чимин. Мы никогда не увидим Юнги по-настоящему тем, потому что это было больше, чем просто интимная связь. И эти розы… - Виен выдыхает тёплый воздух, еще раз осмотрев то, что осталось из-под рук Юнги, который сначала взрастил, а потом сам же и состриг, - душевная территория любви, куда не входят ногами.