Реквием Дона (Don 's requiem)

Каждая поступь, каждый взмах рукой и сжатие крепких лент повторяются нескончаемое количество раз в заученном номере уже на зубок. Перевороты, падения, тут же удержание прямо в воздухе при помощи сильных ног с руками вызывают трепет с восторгом от красоты и необыкновенности гимнаста. Чимин слышит столько голосов, замерших вдохов в горле, когда сам же и перехватывает у людей дыхание, детский восторг и нередкие взорвавшиеся аплодисменты разносятся раньше окончания номера, потому что поощрить его мастерство устремляются все, кто приходит на цирковое представление их турне. Он, несомненно, значимый «гвоздь программы», но никогда об этом и не задумывался даже со слов от коллег и Йоко-ачжумма. Принимая за лесть столь частое восхваление, Чимин сам не заметил, как все это оказалось правдой. Он думал, что просто сбегает в своей манере, практикуя совершенно новое ремесло, что сделало из него новую личность, но слегка подкрасив красками навыки забытого танцора с юных лет. Вот только те самые танцы были применены так гадко однажды, что до сих пор страшно вспоминать чем Чимин занимался, умея зарабатывать телом. И если были те, всегда эта общая, страшная масса людей, что презирала его и считала подстилкой, то среди грязи и похоти кое-кто рассмотрел Чимина с другой стороны. Это навсегда оказался Он. Как и в прошлый раз, так и теперь показал, что Чимин – все еще самый редкий драгоценный алмаз без огранки, который пихали в ржавые оправы, потому что блеск от Чимина ослепил его до глубины сердца. И открыть глаза на превосходство самого себя смог только Мин Юнги, что однажды, что и в настоящее время, лишь своим взглядом снизу, среди других зрителей вознес Чимина выше купола цирка, как и вознес в той правде, как ему неважно прошлое приватного танцора. Он красивый, пластичный, креативный и талантливый потому, что так посмотрел на него Мин Юнги, как на Пак Чимина, а не на капореджиме Пака и уж точно не на подстилку для клиентов. И только Юнги узрел глубже в корень истинную личность своего мужчины, сказав однажды: - Вы станете моим капо… моим, потому что я вижу для тебя иную жизнь. И я покажу тебе ее. И это самая лучшая «оправа» для такого редкого Чимина, потому что никто ни в состоянии понять через что прошёл этот красивый юноша, на которого они сейчас смотрят с обожанием и думают, как его жизнь прекрасна, даже не подозревая, как он страшится до сих пор пули омерты. Талант делает человеку прекрасное лицо: мастерство Чимина в танце пригодилось с поклоном самому себе, но талант не сможет никогда искоренить судьбу капореджиме, которым он и стал из-за своего умения, окунув руки в кровь во имя мести обидчику. Две стороны одной медали: Чимин любит и ненавидит то, что умеет. Может, если бы он никогда не попадал в тот бордель, будучи неповоротливым и без навыков танца - его бы просто выгнали за ненужность. Но другая мысль будоражит от страха совсем иным поворотом: тогда бы его просто сделали подстилкой сразу, а не приватным работником, к которому нельзя прикасаться и лишь смотреть. Так или иначе, а талант немного его спас даже в те времена. А сейчас Чимин тоже убегает, точнее убежал уже давно, но все тот же талант спасает его во второй раз. Танцы и пистолеты. Судьба все повторяется и повторяется, а Чимин больше всего хочет убежать от самого себя и стать совершенно новым человеком с нулевым талантом к чему-нибудь. Пуля задела живот, а лучше бы подстрелила ногу, и он бы перестал стремиться к грации и танцу даже на лентах, но судьба иного мнения о нем. Поэтому он дарит сейчас публике свою личность, но не сердце, потому что он все еще несвободен. И Юнги неправ был в письме, как тот обрел ее и счастлив. Чимин глубоко несчастен, поняв это, лишь встретившись со взглядом своего дона, который читает его грани с самой первой встречи. Где-то из них многочисленных они и перешли черту, после чего Чимин стал открытым только для Юнги. И только Юнги знает, чего так больше всего на свете хочет Пак. А Чимин больше всего на свете хочет быть тем, какую личность подарил ему Мин Юнги своей любовью. Приземлившись из группировки меж лент, Чимин припадает одним коленом в последнем поклоне зрителям и чувствует тошноту. Собственные голые ступни туманятся перед глазами, а уши то закладывает, то пронзительно бьет шумом голосов людей вокруг, что встали на почтение его таланту. Пак косит взглядом в сторону кулис и видит выглядывающую встревоженную ачжумма, тут же подает ей сигналы прежде, чем упасть навзничь от головокружения прямо посередине арены. "В меня опять выстрелили?"

●~♔❀~●

Запомнившим сознанием большое количество разных голосов в последнюю минуту бодрствования Чимин унисоном слышит отчётливый писк, что чередуется, как сердцебиение с перерывами. Он разлепляет веки и сонно открывает глаза, тут же увидев перед собой очертания больничной палаты белых стен, по медицинскому оборудованию и подносу с подготовленными лекарствами определяет, что стряслось и куда он угодил опять. Сделав попытку пошевелиться, Чимин терпит поражение от затекших мышц и просто постанывает себе под нос в несчастном призыве хоть кого-нибудь увидеть сейчас рядом. Захотелось прижаться и отдышаться в чью-нибудь теплую грудь, принимая не успокоительные таблетки, а нежные объятия самых любимых на свете рук, в которые опасть - заветное желание. Еще никогда так остро Чимин не ощущал голодную, съедающую изнутри тоску во всем теле по кому-то, чувствуя, как ноет абсолютно каждый участок, а он просто еле может хриплым голосом озвучивать общее состояние. Живот болит точечно в единственном месте, и Чимину хватает сил отодвинуть ткань больничной рубашки, чтобы рассмотреть, как ранение шестилетней давности вновь прикрыто повязкой. - Как такое возможно? - Шепчет он себе, но вздрагивает в плечах, когда к нему входит посетитель. - Привет. Как ты? - Где я? Почему ты здесь? Чимин таращит зрачки через потяжелевшие веки на Мин Виена. Тот мирно и с пониманием улыбается быстро, придвинув стул к его кровати. Чимин только сейчас замечает, что лежит в отдельной палате со всеми удобствами. Откуда такие деньги у кого-то на него, если не цирковые коллеги скинулись? Однако, в лице Виена эта мысль отпадает. Вновь Мин, очередной Мин предстает в его жизни. И никуда от них обоих не убежишь. А он, и правда, бежит? На секунду задумывается и вновь постанывает себе от тоски, потому что что-то иррадиирущей болью отдается в груди. - Ты в Корее. Тебя доставили сразу сюда вчера, потому что ты упал в обморок. У тебя обострился аппендицит. - Аппендицит? – Чимин в непонимании вновь одергивает ткань на себе и смотрит на оголенный низ живота. Загнано начинает дышать, моргая и фокусируясь на собственном пупке. – Это не ранение? Это не оно обострило ситуацию? - Конечно могло, но когда еще было свежее, а не сейчас, - отвечает Виен, - однако, ты много работаешь в цирке силовыми нагрузками, поэтому это главная причина. Твое ранение давно зажило шрамом, не переживай, сейчас ты просто идеально был прооперирован рядом с тем же самым местом. - Странно, я подумал, что в меня опять выстрелили. Или пулю не достали с того раза… или… ох, и опять в живот. - бубнит Чимин себе, делая глубокий вдох для успокоения, изгоняя мысли о крови. Просто стошнит в очередной раз, как уже много лет чувствует привкус собственной крови обонятельной памятью. С ним происходит это с частой периодичностью – и он уже задумывается, что просто так сам не сможет изгнать из себя вторую психическую травму, когда был ранен вновь в живот. Потому что первый шрам на подреберье от последствий агрессии Туена Серра смог излечить только Мин Юнги. А сейчас его нет, чтобы хотя бы пальцами провести по свежей ране и успокоить Чимина. Его вновь начинает тошнить даже от глубокого вдоха, потому что он чувствует уже не запах антисептика. - Чимин, это обычная психосоматика, - успокаивающим голосом говорит Виен, - но тебе нужен отдых. Ты… понимаешь, побег вызывает стресс у тебя до сих пор, он провоцирует в организме все отрицательные эмоции по пусковому устройству. Но ты можешь больше не бежать. Ты под защитой. - Я никогда не под защитой, - возражает с мотанием головы Пак, закусывая губу. Сделав попытку присесть, Чимин тянется за стаканом воды. - Так, я в Корее? А как же там в цирке без меня закончат тур? Еще бы неделя, и я бы вернулся сам сюда. - Ты понимаешь, что твое здоровье сейчас под угрозой больше, чем твой страх нарваться на пулю? Пожалуйста, отдохни и выдохни, наконец. Ты бежишь уже шесть лет в этих разъездах, когда я тебе еще в прошлом году дал бумаги на твою защиту и право обосноваться где-нибудь в тишине. Чимин молчит, смотря куда-то на скрещенные руки Виена. Конечно, он бежит, как другого не умеет всю жизнь. Сначала из дома, затем из борделя, затем от «семьи» и, наконец, от… Юнги, чтобы не задеть его возможным выстрелом, подготовленным уже давно для Пака. - Я знаю почему ты здесь, - шепчет Чимин, облизнув губы после прохладной воды и почувствовав себя живым от простого глотка. - Он ищет тебя, - тихо отвечает прямо в цель Виен, наклонившись вперед, - и даже мысленно не переставал все эти годы, к твоему сведению. Похож на адвоката, смекает Пак, рассматривая его. Им он и является, но если защищать права преступников его прямая обязанность, то для родного брата он еще и созидатель, и поддержка. Виен здесь вещает словами Юнги, который обещал через месяц дать знать о себе. - Опасно, - шепчет Чимин вновь. - Нет, потому что я защищаю вас обоих. - Ты всегда говорил, что не потянешь нас вместе, - возражает Чимин, глотая горькую слюну. - Так и есть. Я защищаю тебя для него, а он способен защитить сам себя прекрасно, зная, что ты жив теперь. И с точностью говорю, что ты можешь ни о чем не беспокоиться и встретиться с ним для дела. Также он сказал? - Зачем ты нас свёл опять? – Чуть шипит Чимин и куксится от боли щелочками глаз, - я… почти смирился с тем, как он живёт. - Смирился так, что собственный стресс организма свел тебя сейчас на кушетку! – Повышает тоже голос Виен, но затем в профессиональном исполнении притихает. – Поговори с ним, прими то, что он хочет официально тебе передать и не делай вид, что никогда не был капореджиме, которому приходилось и хуже. - Прекрати напоминать кем я был, - скрещивает Чимин руки на груди и по-детски дует губы. - Ну, так сам поставь уже точку в этом. Потому что Юнги такой же параноик, до которого не достучаться. Сделай все сам, Чимин, а не давай ему отсрочку. Хватит убегать, когда должен был выбраться с Юнги в тот день. Я подыграл тебе, но сейчас я на стороне брата, потому что вы заигрались до такой степени, что кажетесь чужими друг другу. - Я спасал ему жизнь. Ты понимаешь, что мы не в безопасности, если будем вместе? Твоя защита… Ты считаешь меня глупцом? Виен, я видел, как мафия не останавливается перед такими, как вы. Ни один подкупной полицейский не защитил обещанной государственной властью, которой наделен, как я и мои солдаты кровно подписали «кодекс молчания». Мне нет защиты до конца дней моей жизни. Виен притихает, строго смотря ему в глаза и высчитывая сколько раз Чимин вздохнул при упоминании в контексте про самого Юнги. - Просто скажи это… - Что? - Просто скажи, что мой брат и есть вся твоя жизнь. Чимин мнется и отворачивается с хмурым лицом к окну. Слишком лично, но ужасно очевидно. Однако, он скажет это только под поцелуем самых лучших губ, ведь это и есть самая настоящая правда, поэтому, насупившись, молчит. - Когда он хочет подписать бумаги на дом в бухте? - Сначала вы должны его осмотреть. Точнее он, как бывший хозяин, должен при тебе предоставить все, что там остается также тебе. - Нельзя ли обойти этот пункт? – Спрашивает нервозно Чимин. - Так не делается. Ты должен знать под чем расписываешься, разве не так делали и у вас раньше? Вы ведь и пострашнее бумаги подписывали, например, на раздел бизнеса контрабанды? На убийство партнера, нет? - Виен, прекрати мне давать намеки, что я был капо. Нет его больше. Нет и дона Мин в твоем брате тоже. Мы оба мертвы… по статусу. Но мы также теперь другие, даже друг к другу. Виен дергает непроизвольно уголком губ, как от больного укола, смотря на него и сглатывая от страшных слов. - Прости, что задел. – Тихо извиняется. – Но спроси любого обычного человека, что идет покупать квартиру. Неужели он не осматривает недвижимость прежде, чем что-то подписывать? В чем проблема, Чимин? – Мин встает со стула и, не спеша, прохаживается. – Неужели ты не доверяешь профессионализму Юнги? Если ты не знал, но он бизнесмен, дипломированный юрист, который подкован в формальностях лучше меня. Ты боишься своих чувств, ведь так? В этом дело? - Естественно! – Выпаливает Пак, загнанно осмотрев на него. - Почему? - Потому… потому что, - Чимин зачесывает выпавшую прядь волос со лба за ухо, - это не просто место: взял, переписал или купил. Там… было так много хорошего. И нам нельзя оставаться наедине… там… там. Пак сводит брови до боли к переносице и дает себе вновь продышаться. - Позволь Юнги оставить все это хорошее тебе. Он заверил меня, что даже при отказе осмотра, будет ждать тебя сколько потребуется… еще. – Чимин содрогается от последних слов, чувствуя удар под дых. - А если ты переживаешь, что что-то может произойти, - Виен приближается и доверительно смотрит ему в глаза. Господи, как он хочет, чтобы все уже закончилось, а эти двое ничего не усложняли, - то знай, что Юнги приехал в Корею с Чогёмом. Его главная цель уж точно этот непоседа и слежка за ним, а также восстановление павшего бизнеса нашего отца в трех салонах страны. Доверься ему, но сделай все сам, как считаешь нужным. Ты тоже здесь по делу, раз дал ему согласие подписать бумаги на дом, разве нет? Чимин раскрывает шире глаза на имени сына Юнги и застывает. Вероятность остаться наедине мала. Лишь посмотреть бухту. Подписать бумаги и вернуться к цирковым. Легко. Но как только Виен уходит, сообщив, что через неделю Юнги хочет встретиться с Чимином в морском порту для отправки в бухту, Пак опадает в подушку и закрывает ладонями глаза. - И, Чимин, - у самых дверей Виен тогда обернулся со взглядом полной надежды, но с тенью тоски, - статус не определяет твои чувства. Если дон и капореджиме мертвы, то Мин Юнги и Пак Чимин все еще друг в друга влюблены. И это не другое – это все еще твоя истина. И моего брата тоже. «Ни черта ничего легкого!», - взрывается криком внутренний голос в голове Чимина, пытающегося совладать с запахом крови вновь от мыслей, с которыми он остается наедине каждую ночь. Чувство голодной тоски, предвестница раскатистой вспышки внутри, что болит больше ранки от вырезанного аппендикса, будто напоминание о ранении, дерет ярче вымотанное годами побега тело Чимина. Перевернувшись набок, он утыкается щекой в подушку с тихим стоном, мечтая вновь усыпать в запахе Юнги на постельном белье, ведь только из-за этого Чимин не спит и ненавидит обычный сон уже шесть с половиной лет.

●~♔❀~●

- Чогём, помнишь, я тебе говорил, что с нами поедет один мой старый знакомый? – Юнги присаживается перед сыном, что таращит глаза по всему морскому порту, но больше всего на снятую яхту, которую поведет его отец. Он вообще впервые в Корее: всю поездку сначала на самолёте, затем на автобусе до временного жилья спрашивал неустанно у Юнги: «А это что? А это зачем тут? Почему мы так не делаем? А где тот музей, про который ты рассказывал?». И так до победного, пока на этой самой яхте не притих, подходящих слов для восторга не находя. Улыбка так и появляется на серьезном лице Мина, вспоминая, как сам таращился на свое первое водное судно. И как жаль, что «Перламутровая мечта» пропала в отголосках прошлого, потому что ее Юнги оставить или отвоевать не смог. У него много чего отобрали, но они даже не знают, как много Юнги приобретет, если позволит времени стать ему соратником, а не губителем души. Такого человека, что умеет выживать в пепле, не сжечь до иссиня-чёрного, потому что сам олицетворение огня и власти. Особенно власти самому себе, ведь Мин Юнги дон не по естеству, а по натуре. И он начинает вспоминать каково это. - Помню, а он твой друг? – Детским приятным голосом интересуется Чогём. То, что собственный сын с ним в Корее, уже какая-то новая глава в жизни Юнги. И то, что Суон согласилась без препирательств – тоже загадка. Вообще после визита брата что-то в ней изменилось, и она стала более учтивой к Юнги, не напирала и деликатно предлагала помощь, если была нужна. Это был самый спокойный месяц в их доме, и по отбытию из Японии с Чогёмом Юнги был самым нормальным человеком за последнее время, потому что его состояние стало чуть выше среднего и близко к хорошему. Причину знать Суон не стремилась под предлогом мужа «по работе», а Юнги не был виноват в том, что успокоение навсегда найдёт только в этой поездке, которую очень ждал. Календарь точно на рабочем месте рядом с цветком сверлил взглядом каждый день. - Ты его уже видел, - улыбаясь сыну, отвечает он. - Правда? И кто он? Юнги скашивает взгляд влево с румяного личика сына под ярким солнышком и застывает на приближающемся образе человека тире всей его жизни. «Я точно бы умер, если бы он отверг это предложение», - быстро проносится мысль в его голове. Чимин пока не видит их, с волнением оглядывает неторопливо знакомый порт, что-то думая себе на уме. Он идет так плавно, спокойно в слегка свободной одежде, а Юнги видит только, как однажды не смел так же отвести взгляд, путаясь в мыслях, как мужчина может быть столь притягательным и чарующим лишь в покачивающейся походке. - Тот, кто подарил тебе шарик, - шепчет с пересохшим горлом Юнги, в уме добавляя: «А мне смысл жизни», и встречается взглядом с Чимином, что, наконец-то, замечает их на пристани. Между ними, кроме нарастающих искорок, на этот раз летят строки из письма Мина, и в блеснувших на мгновение глазах Чимина тот видит красивое смущение. Всплеск сияния в зрачках схож с молнией на затянутом перед грозой небе, как Юнги следом становится удушливо от собственного ворота. Чогём оборачивается с интересом и выдыхает через губки. Яркие от солнца глаза Пака открыто искрятся светом добра, потому что он не может скрыть умиления от личика мальчика напротив, что вновь явится ему этим летним утром. Приблизившись, он аккуратно переводит снова взгляд с потаённой опаской и осторожностью на застывшего Юнги. Сделав шаг, Мин протягивает руку в знак приветствия, как и подобает в приличном обществе. Но Чимин лишь кланяется ему и улыбается с приветом Чогёму. Тот называет тут же свое имя, начинает говорить о цирке и шарике, узнав в его личности гимнаста. - Да, это я. Как шарик? – Улыбается Чимин с ямочками, сжав с силой губы. - Замечательно! – Вскинув руки вверх, эмоционально отвечает мальчик. – Все еще почти не сдулся. «Боже, чистая копия Юнги. Какие глаза…», - думает Чимин, начиная дышать чаще от жары и осмысления, что происходит. А Мин любуется им безотрывно с чувством прекрасного, каждую черточку разглядывает и узнает без изменений, грея в сердце все еще мысль, как этот свет видит самое красивое лицо живым и здоровым. И это самое настоящее счастье для него. Черные пряди пушатся под морским ветром, прикрывая и закрывая мягко глаза, что Чимину приходится встряхивать головой их откинуть с лица. Губы сочно приоткрыты от дыхания, а он их еще увлажняет аккуратным сжатием с кончиком языка. И шея… Юнги обрекается на полное страдание, потому что смуглая кожа, родинки и выставляющаяся сонная артерия от поворотов головы рисуют перед ним идеальное место для долгих поцелуев. Пять секунд осмотра, а уже низ живота беспощадно тянет в приятной неге и горло душит от собственных попыток удержаться. - Как твое состояние? – Мин для приличия моргает и чешет кончик носа от смущения своих бесстыдных разглядываний, пока Пак не видел. - Что-нибудь еще болит? - Я восстановился, спасибо, - как будто в заученном тексте отвечает Чимин, воздвигая вновь на него глаза, а Юнги не может разобрать его истинных мыслей, что как занавесом прикрыты. – Можем ехать? - Да. Чогём уже первый шествует на яхту, так как в ожидании Чимина он успел пронестись по ней несколько раз туда и обратно, от каюты до рубки капитана, затем на нос и еще раз по второму кругу, шлепая сандалиями. - А как тебя зовут? Папа никогда не рассказывал, что у него есть друг в цирке, - оборачивается мальчик на слегка двигающемся трапе, по которому следом поднимается Чимин, затем завершает шефство Юнги. Мин холодеет, высунувшись сбоку от Пака и впившись взглядом в сына. Чимин застывает посередине поверхности с выставленной ногой для следующего шага и тоже смотрит на Чогёма в быстром соображении, что говорить. - Лучше назови пока другое имя, - шепчет сзади Юнги слишком отчётливо, чтобы ощутить его присутствие, после чего Чимин сглатывает. – Он знает от меня о тебе. «Так, ты рассказывал своему сыну обо мне?.. И как часто?», - точечными разрядами по всей спине Пак ощущает его. - Зови меня Чи. Просто ведь, не так ли? – Бодрым голосом отзывается Чимин и улыбкой вселяет мальчику, что так все и должно быть пока. - Окей, - принимает Чогём этот вариант и в прыжке оканчивает свой подъём на яхту, тут же заведённым волчком пробегая вперед. А вот Чимин пошатнулся от двигающегося трапа после скачка неспокойного мальчишки и заваливается слегка назад прямо на Юнги. Схватиться-то сбоку не за что, а падать в воду дальше, чем на Юнги, но все равно страшно. Мин крепкими руками, будто созданными ловить всегда, тут же ловко удерживает его за часть талии и поясницы, прошибая разрядом тока через ткань. Поэтому Чимину беспокойно уже не от страха свалиться в воду. - Прости, - выдыхает он в спертости от нехватки воздуха из-за подскочившего сердца. Каждое его касание вырывает душу из тела, возносит до легкости небес и возвращает с невесомым поцелуем обратно, потому что Юнги умеет целоваться даже через прикосновения. Мин ничего не говорит, вдыхая носом его нежный запах от волос живительными глотками, и ему даже этого достаточно, чтобы осушить вновь любую слезу горя, если те еще существуют в его эмоциях. За этот запах он готов с этого трапа свалиться в обнимку с ним и не отпускать, потому что не столкнет его никогда, а скорее наоборот прижмёт сильнее до последнего момента падения в теплоте и мягкости тела. И пусть вода подхватит на секунду, а потом силой притяжения потащит вниз, но они будут друг у друга даже в ее среде самыми близкими людьми. («Run Bts» 131 эпизод, те юнмины – в сердечке навечно). Как много, порой, нужно одной минуты на осмысление, а сколько с лихвой хватает и секунды, чтобы вспомнить давно забытые тактильные ощущения идеального сочетания и по росту, и по комплектации. Ровно столько достаточно понять обоим, как им руки от локтей прошибает до кончиков пальцев в онемении. Юнги берет инициативу на себя, чтобы не смущать, но Чимин опережает и в двух скачках, не оборачиваясь, взлетает на яхту, оставив тому за собой шлейф вкусного запаха вперемешку с солоновато-морским. Идет по следам Чогёма, где мальчишка уже на носу разглядывает водный простор вдалеке. О том, что нужно себя контролировать, напоминает через каждую вторую мысль, но забывается и вовсе, когда сын Юнги зовет его порисовать, пока Мин по заученном курсу направляет яхту уже в открытое море. Его не расстояние в милях ведет, а именно сердце, что над пенистыми волнами скачет с каждым оглядыванием на Чогёма и Чимина, которые уже через полчаса пути нашли общий язык и что-то с улыбками обсуждают, пока рисуют и рассматривают искрящуюся воду. Чогём хохочет и вовсе, когда Юнги прибавляет ход, а он заваливается назад от толчка, но Чимин подхватывает мальчишку со страхом, что тот свалится за борт, и с родительским строгим взглядом через плечо назад смотрит на выходки Мина. Забывается, разглядывая его за штурвалом, а Юнги перехватывает взгляд и топит Чимина своими темными искристыми зрачками до полного погружения. Пак отворачивается, садится с Чогёмом на небольшое покрытие для сидения и наблюдает за его художествами на фоне изумительного пейзажа, каким и запомнил однажды. Спустя пять минут Чимин осторожно опять оборачивается на Юнги, потому что чувствует его взгляд. Плохо дело. Мин сквозь воспоминания делает ему больно, а Пак прекрасно помнит, как ожидал тех заветных выходных с ним однажды. Он знал, к чему готовиться тогда, сторонясь Мина до победного, пока не сдался окончательно. И сейчас… Чимин в том же ощущении, что страшно за собственные мысли. Он вспоминает их первый секс. Юнги тоже, слегка прикрыв веки до такого, что взгляд кажется чертовски пленительным до прострелов в нижней части тела. Живот скручивает спазмом, а Чимин хватается за него следом. Ему не больно, после операции и намёка нет, лишь общая усталость, но даже обычный позыв легкого возбуждения вздергивает его ощутимо. Он дал слабину и почувствовал притяжение слишком сильно. - Чогём, будь аккуратнее, я отойду ненадолго, хорошо? Юн… - осекается, - твой отец наблюдает за тобой, поэтому не думай, что за тобой не следят. - Я буду осторожен, Чи, - мальчик поднимает на него темно-карие глаза, как Чимин чувствует себя с двух сторон объятым одними и теми же зрачками, - тебе плохо? - Просто солнышко сильно припекает. Мне нужно остудиться. Чимин встает, поправляет разбросанные карандаши от качки и, не смотря на Юнги, проходит мимо его места управления яхтой. Выдыхает лишь тогда, когда просто присаживается в каюте и откидывается головой о стенку, задремав в таком положении. Его будит качание и прикосновение ко лбу маленьким ладошками. Приоткрыв глаза, не может определить сколько проспал, но видит пред собой Чогёма и на фоне Юнги, что сидит на противоположном сидении. - Что...? - До бухты полчаса, но мы приостановились, чтобы тебе стало полегче, - произносит Юнги. - И чтобы проведать тебя. Ты спал, Чи, - договаривает за него Чогём. - Ох, - Чимин хватается за голову, отлипнув от стенки. Тело болит от неудобной позы, - меня укачивает всегда на таком транспорте. Юнги улыбается уголком губ. - Я принесу тебе холодное полотенце сейчас. Мама так делает, когда меня тошнит после машины нашего водителя, - вещает детским приятным для слуха, но шепелявым от выпавшего зуба, голоском Чогём. - О, солдатик, я скажу ему водить аккуратнее. – Подаёт голос Юнги и встает, чтобы приблизиться. Чогём удирает, буркнув: «Ну, как же заладил с этим солдатиком, папа», а Чимин напрягается под тенью Юнги, что присаживается перед ним. - Где болит? - Ничего не болит. Шепчут, почему-то, отстраняя глаза. - Где болит? – Повторяет настойчивее Юнги, присев перед ним специально для зрительного контакта. - Ничего. - Я слишком хорошо знаю твое тело. – Режет грудным голосом тишину каюты и лишь легкий звук волн моря извне. Чимин вскидывает глаза непроизвольно, автономно, потому что не контролирует выработку собственных гормонов. Они - та самая морская пена, что искрится на солнце и негой расползается до лопающихся пузырьков под хриплый голос Юнги, пока тот действует лишь через взгляд, неконтролируемо выглядя при этом просто бесподобно. «Он такой… стал такой…», - Пак подмечает возраст с близкого расстояния и видит зрелого мужчину, от которого идет та же уверенность, природная сексуальность, но приобретённая решительность, что и всегда, а на этот раз уже в квадрате. И это дело не в одежде, не в парфюме, не в позах, не в щетине и складочках в уголках рта. Чимин просто тоже знает его тело… без всего… слишком хорошо. - «Почему ты такой, Мин Юнги? Почему всегда только ты и ты сжигаешь меня… любимый?». Но он умалчивает, отмахивается очень старательно, мотает головой. - Где болит, я же вижу? – Ещё настойчивее произносит Мин. Нет уж, задирать рубашку и проверять свой заживающий шрам от операции Пак не станет. А между тем косит взглядом на одеяние Мина: глухой лонгслив с горлом, а поверх просторная футболка. Слишком уж для такой погоды. - Тебе не жарко? - Что болит, Чимин? Я первый спросил. Почему ты вредничаешь? – Как от ожога осекается Юнги в защитной реакции от перешедшей темы на его личность. Чимин сжимает губы с силой, гадает, почему тот так отреагировал от простого вопроса, даже рукава тащит до самых пальцев. Пак мнется несколько секунд, а затем аккуратно приподнимает уголок рубашки снизу. Юнги устремляет взгляд на шрам от операции, но точечный круглый рубец от пули в нескольких сантиметрах от предыдущего разглядывает неотрывно на смуглой коже. - Сюда? Тебя стреляли сюда? Как он мог забыть? Было столько крови, а настоящего эпицентра, откуда она бралась, рассмотреть не мог. Хотя Мин вспоминает, как пытался руками перекрыть всю, но не мог физически сломленным духом. - Да, - шепчет Чимин, опуская веки, почти прикрывая глаза и продолжая удерживать рубашку. Юнги глотает несколько раз, протягивая храбро руку, и успевает двумя пальцами прикоснуться сразу к обоим шрамам в поглаживании. Есть еще один, скрытый татуировкой, и он мечет взгляд чуть выше по торсу Чимина, видя через полупрозрачную рубашку очертания черных букв. Пак содрогается и открывает глаза, встречаясь с его напротив. - Прошу, не трогай, - шепчет еле слышно, - пожалуйста, Юнги. Ты знаешь мое тело, поэтому – нет, - в голове добавляя сам себе: «Любимый мой, мы это проходили». Тот болезненно моргает до складок в уголках глаз и выдыхает шумно, пока полностью не соскальзывает ладонью по бедру Чимина и отстраняется. Однажды он уже это слышал, точно с таким же подтекстом, когда ему не разрешили открытый секс, потому что страх за боль был главным на балу их интимной связи. - Хочу тебя до ужаса, что подгибаются ноги, - Чимин сглатывает, радуясь тому, что не видит его глаз, так как просто боится реакции на следующие слова, - но секс для меня — это только боль, которая не проходит очень давно... я боюсь его, Юнги. Чимин набирается храбрости и вновь смотрит на все еще подсознанием своего мужчину, что застыл в полуповороте к нему. Они кое-что вспомнили одновременно. - Доверься мне и прости. – Искренне отвечает Мин. – Больше этого не повторится. Ты сам себе хозяин, я знаю. Прибегает Чогём с полотенцем и взбирается к Паку поближе, водружая приятную прохладу. Быстро же он привыкает к людям и дарит заботу, думает Юнги. Сам знает прекрасно ответ почему и перед кем именно. Чимин понравился и Мину младшему, безусловно. Это уже что-то на генетическом уровне, уж точно. А Чимин окружён теперь еще и третьим Мином в придачу. Пак в какой-то прострации, мыслями вообще не здесь, продолжая впиваться в Юнги взглядом после тех слов. Это очень-очень глубоко задетое личное. Их личное. И никуда от этого не деться, потому что никогда и не кончалось, если Чимин и допустил такую мысль своим побегом. - Позаботься о нем, солдатик. Нам пора дальше ехать, - просит отец сына и, не оборачиваясь на Чимина, с явным желанием наоборот это сделать до самого конца, поднимается наверх. Чогём остаётся при отдыхающем Чимине до конца поездки, отвечая на разные вопросы, которые задает Пак из интереса. Малыш расценивает и обдумывает прежде, чем ответить, словно, второй Юнги с заложенным характером, хотя совсем еще маленький и должен быть не таким задумчивым. Но Чимину колет сердце, и он аккуратно прикасается к мальчику, пока тот смущённо рассказывает об одной девочке, что ему нравится в садике. - Что? Что такое? – Удивляется мальчишка, когда Пак с улыбкой гладит его по щеке. - Не обращай внимания, просто ты испачкался, - врет он, скрывая истинную причину прикосновения, так как хочет касаться безумно частички Юнги. - Странный ты, но интересный. Расскажешь мне все о цирке? - Конечно. Чогём улыбается и тащит его за руку на призыв Юнги сверху, что они приехали. Трусливо, немного скованно Чимин дает отдышаться себе, когда поднимается на мостик и видит причал, а вдалеке заветный в белых оттенках с большими стёклами дом на песчаном берегу. Юнги уже помогает Чогёму перебраться через борт. - А можно я поплаваю? - Нет. - Ну, хотя бы чуть-чуть. - Никакой воды, Мин Чогём. Чимин уже не смотрит на обитель своей приобретенной когда-то свободы, вновь упиваясь этими двумя, что ближе перед глазами. Юнги прицыкивает, качает головой на категоричность и непослушание, нахмурив брови. - Ну чуть-чуть! – Бубнит Чогём. – Я обещаю быть хорошим. - Позволь ему на немного, - непроизвольно вырывается из Чимина, и он осекается, замерев у выхода с яхты. Юнги оборачивается на него, распрямляется и отпускает аккуратно Чогёма на ноги, который плюхается пятой точкой рядом на песок и, насупившись, смотрит куда-то в сторону красивого пляжа. Сделав шаг, Мин протягивает руку Паку, чтобы тот принял ее для перехода с трапа на сушу, боясь за его «качку» в теле. На этот раз Чимин принимает жест, проскальзывая ладонью по его, затем меж пальцев и хватается уверено. Юнги тянет и помогает спуститься без происшествий, отпустив мягкую миниатюрную кисть только после шепота: - Позволю, если и ты будешь открыт желаниям. - Мое желание – это осмотреть дом и подписать необходимые бумаги после, - выдыхает Чимин, скользнув взглядом по его скулам и уголку правой губы. Юнги качает головой в отрицание, мягко, почти невидимо улыбаясь: - Нет, Чимин-и, я не про формальности, а про ту самую условность. - Что ты имеешь ввиду? – Чимин выпутывается из его пальцев. - Ничего. - Юнги, что ты имеешь ввиду? – Настойчиво сквозь зубы цедит Пак. - Ничего. Мин идет через пляж к дому, скрытому папоротниками и несколькими пальмами в округе, зачесывая волосы назад от жары. Зовет Чогёма, который продолжает хмуриться, но встает с песка и несётся следом за отцом. «Какая условность? Единственный договор между нами – это подписание бумаг. Врунишка ты, капореджиме", – разносятся после в сознании единственные слова. Чимин фыркает себе под нос и плетется следом, содрогаясь с каждым шагом от ярких воспоминаний, потому что даже песок под ногами помнит его поступь на следующее утро, когда он стал другим человеком, и помнит чуть больше, когда они с Юнги лежали на нем в лучах заката, занимаясь любовью - и так до самого конца, когда дни счастья были в запасе. Внутри помещения, на удивление, прибрано и чисто, хотя сюда никто не приезжал по словам Мина. - Почему так чисто? – Спрашивает тут же с порога Пак. - Потому что здесь всегда будет «чисто», - утвердительным акцентом на последнем слове подмечает Юнги и сверкает ему глазами, будто, говоря здесь был наш первый и последний секс. Как и в реальности, так и в создании – это место должно быть идеальным всегда. На самом деле Юнги уже несколько лет посылал специальных людей сюда прибираться, потому что, помимо сада, он сберегал и это единственное его укрытие. Сад был – для сердца, бухта – для тела. Чимин с поджатыми усилием нервами, без единого всплеска эмоций, что скоро будут бить фонтаном, осматривает дом, игнорирует кухню, стол, ванную, но кровать в одной из двух комнат не может. Он даже не заходит туда, лишь показывая Юнги жестом, как все его устраивает. Будь бы он построже, то настоял бы вообще сюда не ехать, потому что принял без осмотра давно этот дом. Липкое чувство западни своих страхов, желаний и мечтаний всех этих лет вернуться сюда, заполняет тело до верха. И Чимин просто выходит из дома спустя полчаса осмотра без комментариев. Ладно бы он один сюда вернулся, но рядом Юнги, что тоже без всех эмоций на лице показывает ему и так заученное помещение по каждому уголку. И даже Чогём отвлечься не помогает. И только с выходом на пляж Чимина прошибает молнией от понимания той самой условности. Мин Юнги – эта условность. И он не входит в подписание договора на передачу дома. Вот тут Чимину до хрипоты больно глотать, потому что не бухта «Таль» ему нужна, хотя равноценна и очень дорога по-своему. И приехал он сюда не ради этого дома, и цветы принял не ради похвалы за свое новое увлечение в цирке, и Чогёма погладил по щеке не ради успокоения. - Папа разрешил мне побегать по воде! – Верещит откуда-то мальчишка, испугав Пака. Он проносится мимо Чимина голыми ступнями по песку, залетая по щиколотки в воду, и тут же с визгами отбегает. Делает так беспрестанно туда-сюда, играясь с водой. Пак в удивлении оглядывается и видит Юнги, что идет с небольшим покрывалом. Остановившись рядом, расстилает его и садится с одного края, подальше от Чимина. - Сядь, - спустя минуту топтаний Пака на одном месте, спокойно предлагает Мин. Сев на метр от него, Чимин сглатывает и тоже в тишине наблюдает за попытками Чогёма обгонять и удирать от волн. Забавный такой, без задних мыслей здесь резвится и даже рад, что отец вновь уделил ему внимание такой поездкой. Чимину хочется даже такой заботы, поэтому он тихо выдыхает, как его снова накатывает чувство голодной тоски. Он уже дома, да-да, бухта – его дом, и скоро станет официальным, поэтому можно здесь остаться навсегда. Приезжать после гастролей и точно знать, что никто никогда не найдёт. - Я перепишу на тебя весь остров, - шепчет неожиданно Юнги, - все это будет твоим. Этот дом мне чужд не потому, что я тут не бывал столько лет, а оттого, как ты уже перенял все права на него, когда я только сюда тебя привез. Скосив аккуратно взгляд, Чимин любуется его профилем с серьезным взглядом вперёд на забавы сына. Юнги согнул колени и опер локти о них, неосознанно сдирая маленькие заусеницы с больших пальцев. Он очень встревожен, смекает Пак, потому что знает его по всем повадкам и даже молчанию. Юнги закрытая книга для всех, но не для Чимина, прочитавшего почти все главы. К слову, финальную так и не успел изучить, потому что думал, как своя «смерть» не позволит. - Как тебя сюда отпустила жена? – Тихо спрашивает Чимин, сбоку перебирая пальцами песок. - Она не знает, что я тут. Никогда не рассказывал об этом месте. - Почему? Юнги чуть-чуть поворачивается на вопрос мягкого голоса и ненавидит даже этот метр друг от друга между ними. - Я здесь жил с другой семьёй. Дыхание Пака опять сбивается, и он через нос делает осторожные глоточки, так как ему вновь плохо. Дело близится к обеду, но они не голодны лишь потому, как сыты этой встречей. А вот Чогём уже куксится через несколько минут игр и просит отца что-нибудь ему дать покушать. Юнги преображается в лице, стряхивает с его одежды липкий песок и просит подождать, пока вновь уходит в дом. - Тебе нравится здесь? – Интересуется Чимин, убрав еще немного песка уже с локтей ребёнка, где не заметил Мин. - Я бывал на море часто дома, но тут так волшебно! Это ведь папин дом? - Да. - Ему тоже тут нравится, - делится мыслями Чогём и садится ровно в центр покрывала. – Он столько не улыбался со смерти своего любимого человека. Закрыв веки, Пак чувствует себя самым пришибленным на свете от детских слов, но таких правдивых. Они с Юнги только мнутся вокруг да около, когда малыш говорит то, что видит. Чимин думает о своем, пока Юнги кормит мальчика несколькими закусками, обещая, что чуть позже сварит ему рисовую лапшу с любимыми проростками. Предлагает и Паку что-нибудь съесть, но тот лишь с улыбкой, натянутой и дрожащей, отказывается. Ему некомфортно быть так близко с новым ощущением, потому что старое место, любимое и родное разбавлено иными моментами. И это уже не укрытие от врагов, которых Чимин еще призраками боится встретить вновь. Но это все еще самое лучше место – быть собой, даже если годы подпортили жизнь. И Чимин чувствует себя виноватым, потому что сам отказался от встреч с Юнги, оставив так, как все сейчас предстает перед ним. И это больно бьёт, когда он оборачивается и видит, как Чогём уже прильнул к отцу и прикрыл глаза для дневного сна после вкусной еды. Юнги, казалось, не замечает никого, когда укладывается с опертой головой о руку рядом с сыном и гладит спину, успокаивая. Мальчик блаженно утыкается ему носом в грудь, слушая шум волн. Проходит некоторое время, чтобы понять, как затекло тело от сидения в одной позе прежде, чем Чимин отводит глаза от моря, вновь оборачивается и застает дремлющий взгляд темных красивых радужек с отблеском солнца на себе. Юнги уже полностью лег на свою руку, подложив под голову, а другой приобнимает сына, но не спит. Все это время смотрит на профиль Чимина, спину с выставляющимися через футболку лопатками, рисующие на песке незамысловатые узоры рядом с покрывалом пальцы. Ведомый Чимин слегка поддаётся назад, чтобы лечь и повернуться боком к ним обоим лицом. Юнги через прикрытые веками глаза с длинными ресницами следит за ним до полного принятия комфортной позы. Чимин завидует мягкому объятию отца и сына, игнорируя гулко ухающее сердце под прямым взглядом. Тело само выдает, поэтому Пак сжимается в комочек, глотает в пересохшем горле и просто наслаждается самым лучшим моментом за все семь лет скитаний. Ему одиноко, безумно, до крика, до горьких слез, но в метре лежит его любовь всей жизни, жив и здоров, подарив жизнь еще одному человеку, который достоин сейчас самых лучших объятий. И он их получает от него. - Ты прекрасный отец, - шепчет Чимин и смотрит прямо в дремлющие заволакивающие карие глаза Юнги. Рукой Мин вновь начинает поглаживать Чогёма по спине, перебирает пряди густых волос, но мальчик не реагирует, потому что посапывает от умиротворения и окончания сил на эту половину дня. Все идет уже не так, думает Чимин, подкованный с утра быть строго формальным даже с Юнги. Но он уже лежит рядом с ним, он уже несколько раз взглянул в сторону дороги к водопаду и прямо сейчас проскальзывает рукой по покрывалу к ладони Юнги, не понимая зачем, но так надо. Мин дарит последний раз ласку волосам Чогёма и спускается пальцами по покрывалу ответно к кисти Чимина прямо навстречу до полного упора скрещённых пальцев. Смотрят друг на друга, поглаживая неторопливо и нежно каждый поэтапно участки ладоней и фаланг, а потом и вовсе вместе скользят по запястьям друг друга с разрядами тока. Чимин аккуратно прокрадывается под рукав его лонгслива, встречаясь подушечками со шрамами от порезов. То же самое делает и Юнги, но, в отличии от Чимина, он знает все его порезы, а Пак еще нет. Поэтому сейчас на его нежном и милом лице нарисовались встревоженность и мягкая боль, а после он сам вновь смотрит точно в глаза и задает мнимые вопросы: «Откуда это? Зачем ты это сделал?». - Я хотел к тебе, думая, что здесь тебя уже нет, - горько и хрипло подтверждает очень тихо Юнги, вновь пальцами возвращаясь в открытую нежную ладонь Пака. - Прости меня, - тонет за скопившимися слезами, будто в горле, голос Чимина. Они затихают, так как слова не нужны, и они не ровня этому касанию и сжатию пальцев меж собой. - Папа, твое сердце бьётся так быстро, - сонливо произносит внезапно Чогём, ерзая у груди отца и немного потягиваясь от небольшого сна. Чимин вздрагивает и выскальзывает ладонью из кисти Мина, тут же снова присев с отвернутым красным лицом от смущения. - Просто устал, - успокаивает его Юнги и приподнимается. - Когда мы поедем обратно? – Интересуется Чогём, потирая глаза. – Давай тут останемся на ночь? Чи будет опять тошнить на яхте. Чимин крупно вздрагивает еще раз и оборачивается, но не успевает ничего сказать, так как Юнги смотрит строго куда-то вперёд. Следует взглядом за ним и холодеет, потому что на линии горизонта все затянуло серо-черными тучами, подкрадывающимися по небу прямо к ним и постепенно заслоняющими лучи теплого солнца. Будет гроза. Юнги оборачивается на Чимина с немым вопросом или даже с констатацией факта, как опасно сейчас выезжать в море. Поджимая губы и все еще унимая сердцебиение от касания рук, Чимин коротко кивает и встает с покрывала, чтобы собраться с мыслями пережить эту ночь, которой не было в планах. Считается, что перед грозой и мощным шквалом дождя влажность резко повышается, приводя к тому, как листья на деревьях безвольно повисают. Поскольку их черешки становятся ослабленными и вялыми – это защитная реакция листьев, ведь, если они будут жёсткими, то их собьёт нещадно ливень. Чимин все ещё такой же тонкий стебель с лепестками, все та же роза под дождем и грозой своего единственного Мин Юнги, от которого теряться и отрываться под потоком ветра не хочет и не хотел никогда. И бухта «Таль» все также решает их судьбу, потому что они вдохнули в нее жизнь и любовь, как в живое олицетворение счастья. И вновь это чувство немоты, голодной тоски и духоты прямо перед бурей, что клубится как внутри Чимина трепетной чернотой его одинокой души, так и в надвигающемся грозовом фронте свинцовой тучи.