Реквием Дона (Don 's requiem)

- Чогём, отойди от окна, пожалуйста, - просит Юнги, пытающийся без света нормально при свечах собрать хоть немного еды и быстро на газе разогреть полуфабрикаты. Мальчик не слушается, прилипнув носом к стеклу, по которому нещадно дубасят крупные капли проливной стеной дождя. Сверкает молния с периодичностью, освещая дом на весь периметр, а мальчишка так и вскрикивает, вздергивая Чимина и Юнги одновременно. И вот опять яркая вспышка, затем будоражащий гром в аккомпанементе крика Чогёма. Схватившись за полотенце, Мин идет наступать на непокорного сына, но Чимин его в страхе опережает и завлекает ребёнка игрой в тени на стене от свечки. Чогём охает, ахает, смотря, как Чимин показывает зайчика. Поглядывая на Юнги, Пак умиротворённо кивает ему продолжать свое дело, а не заканчивать недвусмысленную родительскую терапию полотенцем. За столом молчат, даже Чогём которому до странностей непривычно проводить такой ужин в этом месте, в котором впервые, да еще и с новым человеком. С него достаточно и так впечатлений на сегодня, начиная с яхты, затем пляжем бухты, а теперь еще и грозой. Наверное, его батарейка садится и вовсе, когда он просит Чимина рассказать о своих и других номерах в цирке, сев с ним на диван в сумраке от выключенного электричества от греха подальше и прильнув к плечу. Юнги слушает тоже тихий и мягкий голос Пака, убирая со стола, каждое слово делит на несколько, особенно на контексты, но все они поверхностные, как и подобает говорить при ребенке. Истинных мотивов своего пребывания в цирке не рассказывает. Дождь утихает ближе к одиннадцати, а мальчик до победного держится, чтобы увидеть хоть ещё немного красивого, но страшного явления природы. На фоне самой бухты это вдвое захватывающе наблюдать, когда нет власти над стихией вспенившегося волнами моря, затянувшегося неба с черными облаками с отблесками месяца. И только, когда Юнги забирает сына на руки, унося в ту самую спальню, где родилась настоящая любовь однажды, мальчик погружается в сон с его тихим голосом. Чимин сидит с прямой спиной, полуприкрытыми глазами смотрит за окно на покачивающиеся папоротниковые мокрые от дождя растения. Волны потихоньку стихают, благоговейно обещая спокойную ночь. Но Чимину совсем неспокойно, и сна ни в одном глазу, потому что он уже не спит несколько лет подряд, так для галочки организма засыпает на пару-тройку часов, но по-настоящему не спал уже, казалось, никогда. Свечка подрагивает под небольшим потоком откуда-то из щелочки окна, что приоткрыл Юнги, дав свежему вкусному воздуху после грозы развеять духоту. Тело липкое и мокрое, особенно в спине и волосах, поэтому Чимин встает, чтобы просто пойти в душ и быть тому, что есть в завершение дня. Он постарается там просидеть подольше, чтобы потом выйти и упрятаться куда-нибудь в уголок или на диван, не тревожить тех, кто уже скрылся в соседней комнате. А его так ведёт неумолимо к той самой постели, где засыпал так же сладко, как ребенок. Невесомо на цыпочках идет по коридору к дальней двери в ванную, но оказывается внезапно сшибленным с левой стороны выходящим из комнаты Юнги. Чимин вздрагивает, не ожидая его вновь увидеть сейчас, решив, что он ушел с сыном укладываться. Мин резко хватает того за ладонь, не дает упасть и чувствует содрогание в хрупких пальцах, которые на секунду сжали его собственные сильнее. - Прости, - Пак случайно врезается еще и плечом в его грудь, выдыхает от неожиданности столкновения. - Куда ты? – Юнги сам, казалось, в стенку влетит быстрее, чем не поверит, что они опять не контролируют то, как тянутся друг к другу просто на телесном уровне. Еще и так темно в доме, а атмосфера сгущается. - В ванную. Немного помедлив, Мин дает ему пройти, вдыхая слишком сильно любимый запах. Волосы Чимина влажные от жары, поэтому от них веет сильнее тем, над чем так плакал Юнги долгие годы: это настоящая любовь до самых мелочей. - Прости, но вода пока отключена на время, - отвечает Мин. - О, я не знал. - Могу посоветовать воспользоваться морем, но лучше, наверное, переждать до утра. Там разберёмся. - Морем? – Не понимает Чимин, разглядывая его в сумраке. - Ну, искупаться там, - пожимает плечами непринуждённо Юнги. - Хорошо, я понял. – Чимин, отчего-то, краснеет. – Чогём уснул? Все нормально? - Да, он просто перенасыщен всем, поэтому отключился быстрее, чем обычно. Плачет и зовет всегда, но сейчас точно до самого утра вырубился. Чимин слегка улыбается со смешком сквозь губы. Ему непривычно слушать все это от Юнги. - Ладно, отдыхай тоже. Спокойной ночи, - Пак как можно дружелюбнее отзывается и вновь проходит мимо него в сторону гостиной. - Так, ты пойдешь? – Тихо спрашивает Юнги, заставляя того вновь в непонимании обернуться. – Я просто… если ты пойдёшь купаться, то будь осторожен. – С усилием он оканчивает как можно твёрже предложение. - Спокойной ночи,... Юнги, - Чимин сам не замечает, как голос становится пленительным в тесноте коридора, долетая до ушей мужчины с другим подтекстом, поэтому он ничего не афиширует на свои планы и просто уходит. А вот Мин слышит немного другое, замерев ещё на секунду, но самое главное – он увидел то, что ему было нужно. Желание. Маленькое желание тоски в печальных глазах, когда они оба вновь наэлектризованные, будто после грозы, коснулись руками. Оставшись в отблесках свечек, Пак выглядывает из окна и не видит ничего в том, чтобы искупаться поближе к берегу. Ему слишком жарко и муторно в собственном теле, а спать в таком состоянии точно не сможет. Он бы вообще на пляже улегся, лишь бы не обитать в мыслях о прошлом, в каждом уголке этого дома, где ему было хорошо. Очень хорошо. Он хочет так ещё.

Для атмосферы: «Роман Бестселлер – Дыхание»

Выдох-вдох Выдох-вдох…

С такими мыслями и выходит на террасу, и удивляется, как все спокойно и тихо, будто грозы и не было в помине. Удивительная вещь природа, многогранна и неповторима в нашем уме, но неизменна в определённом материальном месте, потому что была приукрашена моментами из жизни. И Чимин сейчас вновь выходит на тот самый пляж, когда ступал голыми ступнями к свету лунной дорожки на таком же море штиля. Точно так же стягивает футболку через верх, как развязывал тесемки халата, уходит слегка правее в укрытие от входа в дом за кустарники и пальмы. Приостанавливается, щелкая замком на штанах, и снимает с худых бёдер вместе с бельём до полного откидывания прямо на песок. Тело дышит порами, каждым изгибом, когда он вскидывает руки к волосам и мягко сам себя гладит глубже в прядях со лба назад. Выгибается под тянущее чувство в пояснице, тихо постанывая себе от болезненности в теле, которое очень устало от всего и… очень хочет удовлетворения хотя бы от тёплой воды после грозы. Он мягкий, целуемый приятным свежим ветром, скрытый тенями ночи, но все еще жаркий и переполненный безудержной тоской до краев.

Синяя бездна затянет-тянет с головой Мой океан отражает восход и закат, и восход Взлетаем и падаем, падаем в небо, взлетая с тобой Не чувствуя время, мы чувствуем только лишь любовь

Вокруг темно, но ночь светла в этом месяце, поэтому светло-серые краски и отблеск месяца распрекрасно рисуют бухту в очертаниях на несколько километров вперед. Море чёрное-чёрное, но не пугающее, а заветное к себе так давно лишь во снах. Чимину кажется, что он спит, когда ступнями поэтапно погружается через мелкую гальку и песок в его воды, как парное молоко после грозы. Выдыхает губами, позволяя потокам омывать свои бедра и оголённую, чувствительную паховую область. Он застывает ровно до той водной границы, что прикрывает его косые линии нижней части туловища, а пальчики рук точечными разводами прикасаются к спокойной воде. Чимин стоит и любуется бухтой, спиной к дому, слушает сверчков и естественные звуки природы, которые лучше любой колыбельной для ребёнка. Влюблён был однажды, услышав эту «мелодию», как и сейчас улыбается сам себе, а пальцами, будто на фортепьяно, опускается к воде сверху с бликами.

Ускоряя ритм по краю босиком, Мы дотла сгорим И вдвоем проснемся Утром вместе с солнцем

Даже не ведает через сколько шажков будет морское дно, что бесповоротно потащит сразу в течение, но Чимин не делает шаг вперед, а только назад прямо с потоком, мягко, уверенно и доверительно вжимаясь с закрытыми глазами в тёплое тело. Выдыхая с тихим постаныванием второй раз от вибрации тоскующего тела, он аккуратно опрокидывает голову, ложась на твердую грудь, и рассматривает звездное небо как с подушки. Может, он уже в постели и видит сны, но осязания такие правдоподобные, как крупная дрожь от землетрясения на согнувшихся ногах после.

С тобой глубже, глубже ныряем Еще глубже, глубже ныряем Задержи свое дыхание На двоих одно дыхание

Скольжение длинных пальцев по его телу начинается с запястья, затем прикосновением к воде между фаланг. Цепляясь взглядом за яркую звезду сквозь небольшой смог от облаков, Чимин расправляет пальцы в стороны, позволяя заковаться ладонями в замок до самого сильного хруста. Нежным дыханием по его волосам прокладывается дорожка из тычков упругими и жаркими губами, пока окончательно первым поцелуем с колкостью от щетины не отражается в изгиб шеи прямо в сонную артерию. Чимин через открытый рот выдыхает тихую гласную, тонущую от дрожания голоса. Его реакцию поощряют приближением еще ближе к телу до окончательного, катастрофически приятного прикосновения всеми точками сзади в полной оголенности, как и сам. - Юнги-я, - шепчет с глотком он, приоткрыв немного глаза и опадая еще под углом проекции тела. - Малыш, - с теплым поцелуем слышит он в ухо хриплость и такое же дрожание в связках.

Под небесами с тобою или глубоко под водой Мы на ладонях у Бога танцуй же со мною вдвоем Пламя огня твоего укрываю своею волной Не чувствуя время, мы чувствуем только лишь любовь

Чимину не нужно подтверждать себе осмотром, что происходит дальше, потому что ощущает кожей лучше, чем органом зрения видит. По его груди и животу спереди мокрой ладонью Юнги проводит потоками от морской воды, позволяя струям возвращаться вниз и вновь зачерпываться, потому что Мин его омывает по соскам, ключицам и прямой линии пресса. Ловит тряску Чимина под пальцами, вдавливая подушечками упругую кожу до розоватых отметин, потому что тело очень нежное. Целует в плечо, а носом проводит по линии шеи, переходя на затылок прямиком к волосам. В ответную Чимин ягодицами и лопатками вжимается по памяти в излюбленные места, поддаётся в легком трении об него и свободной рукой сбоку придвигает Юнги за бедро к себе, чтобы он впечатался пахом. Содрогаются одновременно, сжимая скрещённые ладони и расслабляя, чтобы вновь себе сбить дыхание даже от такого. Юнги слегка толкается меж ягодиц в трении, доводит пальцы правой кисти от груди до пупка Чимина, перемещает их к его бедру и нежно сквозь воду погружается на внутреннюю мягкую часть. Чуть глубже, прямо в тот эпицентр, что в ответе за наслаждение и тихий всхлип сквозь губы. - Любимый, тише, - шепчет Чимин, проследовав за ним под воду, помещая ладонь поверх его длинных пальцев. - Иди ко мне, - совсем без четкого различения, но слышимо в самое ухо, просит с мольбой Юнги, - иди ко мне уже, малыш.

Ускоряя ритм (Безумный бег) По краю босиком мы дотла сгорим И вдвоем проснемся Утром вместе с солнцем

Облизнув губы от сухости, потому что Чимин дышит сквозь них уже все это время, самой лучшей скульптурой в руках своего автора поворачивается лицом. Ноги вязнут в песке и воде, но Юнги придерживает его за талию обеими мокрыми ладонями, прижимает низом живота и бедрами о свои. Вот теперь Чимин самый живой даже сам для себя, встречаясь со взглядом из-под ресниц, где написаны строчки из письма на прощание. Где сладкой раскатистой мелодией реквиема боли и любви Мин Юнги орошал слезами землю для цветов во имя него. Чимин помещает ему за шею руки с капельками стекающей с локтей воды, где они уже устремляются вниз с пальцев по его пояснице. Прежде, чем Чимин даст себе право на осмотр оголенного тела Мина прямо сейчас, он с легким стоном ожидания слегка приподнимается на носочки, будто для прыжка, и утыкается в его губы своими. Хрипло постанывает, выдыхает и чувственно пристраивает с трескающейся тоской, обнажая всепоглощающий скачок счастья внутри.

Выдох-вдох С тобой глубже, глубже ныряем Еще глубже, глубже ныряем…

С пронзительным хлопком собственных чувств из капилляров прямо в мозг Юнги неконтролируемо плачет спустя месяц засухи слез, омывая свои и губы Чимина солёными потоками. Он станет сейчас морем, растворится в его молекулах точно так же, как крупные капли опадают меж ресниц, дорожкой стекая с красивого разреза глаз. Ему мало рук, колоссально мало для подхватывания самого нежного, теплого, физически прекрасного тела в своих объятиях, но старается максимально удержать Чимина, прижать и даже слегка позволить тому наскочить. Пак выдыхает на каждый его всхлип, болезненный хрип изменившегося голоса с хриплого на саднящий, и сильнее припадает губами к нему. Ловит каждую слезинку щеками, ресницами, подбородком, но главное - приоткрывает шире рот им обоим и окончательно слышит всю боль своего мужчины, что издает самые раздирающие до кусков сердца звуки рыданий. - Я здесь, - выдыхает Чимин, продолжая целовать в самый центр, - Юнги, любимый, пожалуйста, тише… тише. - Чимин, прошу, не делай так больше, - слова вяжутся, смешиваются с рыданием, но Пак различает каждое и перекрывает его болезненный поток новым поцелуем, шепча: «Пожалуйста-пожалуйста, тише, Юнги-я». Мин тянет его к себе, пятится и цепляется за руки, талию, чтобы окончательно вывести из воды и обрести немного ровную поверхность. У него опаска, что даже море отберет его Чимина и утащит так далеко, если оступятся в черноте его глади. Но они падают в самую линию воды между выходом на берег: Чимин на Юнги, тот под него, но сейчас не до разбора позы, потому что Мин обхватывает его крепко руками и прижимает к себе вновь с поцелуем на этот раз глубоко. Разводя бедра в стороны от Юнги, Чимин помещается верхом и сипло стонет, потому что ему не хватает воздуха и не хватит никогда от горячего языка у себя во рту. Слово даже не произнести, а только поспевать путаться кончиками и тут же устремляться друг к другу навстречу, чтобы окончательно слиться. Подрагивая и прогибаясь, Юнги ведёт пальцами по его острым лопаткам, прогибе поясницы и прямиком к оголенным ягодицам, чтобы подбросить и еще больше пристроить в тычке удобства на себе. Сходя с ума от взрывов внутри груди и низу живота, Чимин стискивает его мокрые волосы вперемешку с песком, после чего Юнги окончательно вжимается затылком и подрагивает ресницами для четкой картинки самых красивых глаз над собой. Замерев с прикосновением к ягодицам Пака, он приоткрывает шире веки и с шумным чмоканьем губ слегка отстраняется, чтобы навсегда отыскать его взгляд и задержать на себе. Чимина качает, вверх-вниз опускает лишь бедрами в разъезжающихся коленях по вязкому песку, когда он чувствует его возбуждение между своих ног. Вопросов нет, но они есть в блестящих зрачках напротив, чего хочет их хозяин. - Можно, - шепчет Чимин, припадая грудью и утыкаясь губами вновь в его открывшиеся. Словно и не было никакой боли, как ее придумало человечество для описания своих мук, потому что ни Чимин, ни Юнги ее не познают никогда в истинном обличии, когда снова близки через все свои же преграды и опасность. А если и есть лекарство, то вот оно, думает Мин остатками грош от своего расстрелянного сознания, потому что не пуля в Чимина убила его, а он сам несколько раз мысленно выстреливал в себя куда только можно после. Он сейчас как решето, собрать себя не может по кускам, пока Чимин не накрывает собой и сам не помещает его пальцы к себе за спину. Каждый пробел, а особенно вырванный клок души и сердца возвращается на место в материю их мира, как только Мин прикасается к его бедрам, по памяти рук вспоминая, как нужно делать хорошо своему Чимину. Благодарный вздох разносится в самую щеку, когда Юнги нежно проталкивает свои пальцы в него, а с глубоким погружением всех фаланг Чимин вовсе целует его в щеку, скользит телом и шепчет: - Оно твое… всегда было и будет только твоим с той ночи. Не молчи, прошу. Отыскав вновь его взгляд сбоку, Юнги натыкается на теплые вдохи и выдохи, ловя рождающиеся стоны через пухлые розовые губы. Он слышал так много раз его неподдельную реакцию на ласку, однако, запамятовал, как собственное возбуждение в органе наливается стремительно кровью и разрывается от горячего желания излиться в удовольствии. Особенно в этом месте их счастья, особенно так вдали и в безопасности, особенно в рожденной связи тела и души. Чимин продолжает путать Мину волосы, опираясь слегка локтями об его грудь, но лежит полностью сверху и сам насаживается ягодицами на пальцы. С него течет теперь точно не пот и точно не соленые потоки, которые уже иссякли. Хлюпанье тому подтверждение, как он краснеет колоссально, укрываясь в щеке Юнги. Заветное чувство наполненности до тонущего крика глубоко в горле он удерживает в себе с силой, что пальцы на ногах хрустят от сжатия. Для следующего шага Мин, приобретя немного рассудка и успокоившись, переворачивает Чимина под себя, раздвигает его бедра обеими руками, фиксируясь в захвате у паха. Ему надо вспомнить, как войти без боли в тело, что боится ее до сих пор на подсознании, потому что Чимина прошибает конвульсией от приставленной набухшей головки меж своих ягодиц. - Малыш, я помню, как нужно. – Преданно заглядывая в глаза Чимину, что раскидан на песке в вмятинах и следах от тел в своей красоте волос, руках, прессе с татуировкой, Юнги нежно улыбается и гладит его подтянутые бедра, заходя на пах, - я любил тебя слишком много, долго и часто, чтобы хоть на каплю забыть. - О-ох, Юнги, я знаю, - сипит томно Пак, голенями с двух сторон потираясь об его худые бока, - я не боюсь уже давно, если это будешь делать только ты. Знаю, что ты по-другому не сможешь. Мы это уже все прошли… вместе. Но Мин верит не на сто процентов в эту уверенность, наклоняясь к его рту, невесомо ведя по губам и заглядывая в подрывающиеся слегка вверх зрачки сквозь черные ресницы, когда он бёдрами поддаётся и входит на половину. - Ох, - Чимин выдаёт вновь высоким раскатистым голосом, обхватывая его за шею, - я, правда, не боюсь. Не отстраняйся ни за что. - Скажи, - шепчет Юнги, делая еще одно плавное движение, проталкиваясь глубже сквозь теплую узость, после чего Чимин стонет, наконец-то, первым сладким звучанием томного наслаждения, - скажи мне… Пожалуйста, малыш. Я должен знать. Первым толчком сотрясая их обоих, Юнги терпит, но со вторым тоже выстанывает ему в губы от такого количества приятного лишь одним органом и молит вновь в еле слышимых словах, пока Чимин слабеет в правой руке и откидывает ее на песок к своим волосам, чтобы за что-то схватиться. Оттягивает, путается в прядях, а второй сжимает талию Мина и надавливает, будто, помогает толкаться в себя сильнее. И это работает, потому что Юнги изгибается в больной спине, но ему так хорошо оказаться телом, наконец, в том, о ком оно так мечтало. Именно в этой узости, сменяющейся поэтапным расслаблением и доверием партнеру, который помнит о шкале боли слишком хорошо. - Малыш… Чимин-а-а, - еще попытка с хриплым стоном в губы, шумным чмоком в самый центр и резким вхождением членом до упора. - Я люблю тебя, - подхватывая унисон через рот, выдыхает Чимин и стискивает свои бедра с обеих сторон от его тела, чтобы максимально окольцевать, закрыться в нем, принимая начинающиеся хлопки бёдер об ягодицы, - я все еще люблю тебя больше всего на свете, Юнги… мой дон Мин… мой самый родной мужчина. Теперь Юнги выдает всхлип в горле облегчённой радости, окончательно приходит в рассудок, сжимая его левое бедро, а свободной рукой утыкается в мокрый песок для опоры. Скольжение получается первоклассным в равной степени, что до безумия оба переходят на одинаковый по громкости стон сквозь губы. Юнги блистателен и нежен настолько, как успевает погладить и потянуть кожу на бедре Чимина до сладкой боли. - Сделай так еще, - вжимаясь затылком, выгибаясь в спине прямо своим животом и грудью к Юнги, Пак старается не закрывать глаза еле-еле, - трогай меня везде. Кто такой Мин, чтобы возражать, когда в прошлом только и делал, что отказывал всем наотрез из-за характера. Но Чимин единственный, кто может просить его, о чем угодно, когда угодно, где угодно. И он к восхитительным касаниям добавляет прикусы шеи, что пахнет от простого слова «мой». Чимин его. Его настолько, что даже величины измерения не существует такой. - Что? – Шепчет Юнги с улыбкой, вернувшись от поцелуев в шею к его лицу и захватив взгляд с тайным подтекстом, который не озвучивает Чимин. - Ты… - начинает, но ломается от стона, - ты, ох, ты все еще делаешь это так бесподобно. - Делаю что? – Подначивает Юнги, чмокая его красную упругую щеку, а затем прикусывает передними зубками. - Занимаешься любовью. - Потому что я тоже люблю тебя до безумия все эти годы. – Приподнимается над ним, рассматривая открытые пухлые губы, преданный туманный взгляд с блеском ярче самих звезд, - я люблю тебя, мой Пак Чимин. В ответ ему возвращается ласка дрожащими пальцами по скулам, уголкам рта, а веки прикрываются до самых щелочек, но даже так Чимин высекает на сердце его желание и правду. Он кивает, мол, я знаю-знаю-знаю это даже без слов, прося прощения у собственной раскромсанной души. Стремление быть в нужных руках все эти годы голодной тоски, преданности только ему, потому что «кодекс чести» - это и есть высекание души кровно только своему дону. И это единственный закон, который Чимин соблюдает даже в бегстве, в летающем привкусе крови и тошноте, но сейчас вмиг собран по кусочкам пальцами своей любви. Опустившись полностью на Чимина, Юнги содрогающейся волной входит интервально в него и терпит сжатия мокрыми пальцами на спине. Чимин повсюду и тут же нигде: в мягких объятьях, в неконтролируемом сжимании от спазма бедрами торса Юнги, в его коже и запахе моря, в натирающих спину камушках меж песка и в ритмичном темпе раскатистых хлопков, в его губах со стоном: «Чимин, тебя всегда так мало», в поцелуе с ответом: «Мне так хорошо с тобой, Юнги». Равняясь друг на друге, удерживаясь точно глаза в глаза, Мин ловит его морщащийся носик от каждого врезания под собой. - Тебе больно? – Приостанавливается Юнги, чтобы устранить любой дискомфорт. - Песок, - шепчет Чимин, скользя руками по его шее и убирая заботливо нависшие сырые пряди, - мне не мягко. Качнув на ответ быстро головой, Юнги приподнимается и аккуратно из него выходит, следит при этом за каждой волной дрожи по телу под собой. Слегка отползая на коленях в гладь моря, Мин тянет его к себе и глаза не отрывает от податливого, трясущегося, наполняющегося сладкой любовью Чимина, что с красными щеками следует за ним на четвереньках в теплую воду до того момента, чтобы взобраться сверху упором коленями. Так мокро и приятно, думают одновременно, вновь наклонившись в поцелуе, одномоментно с которым Чимин сам насаживается на его орган вперемешку с тёплым потоком. - Нереально, - выдаёт сипло он. Юнги звучно выстанывает, получая сразу два вида воздействия на свой член: вода и горячее нутро Чимина. В нем столько заботы и чувств, взорвавшихся похлеще грозы, и деть не знает сам куда, поэтому свободными руками омывает изгибы Пака, зачерпывает в ладони и вновь сходит с ума от мягкой мокрой кожи. Целует его пресс и грудь на уровне своего лица, пока его мужчина опрокидывает голову назад в прогибе и делает все сам верх-вниз, вниз-вверх... - Это море тоже оставлю тебе, потому что еще чуть-чуть и кончу прямо в него, - шепчет смущенно Юнги, рассматривая перед собой блики на виднеющихся мышцах сквозь тонкую кожу, «Nevermind» и вовсе уже произведение искусства с каплями, которые он тут же собирает кончиком языка и утыкается поцелуем в каждую букву. - Нет, - Чимин удерживает его голову у своей груди, наклоняясь губами к волосам, раздвинув сильнее ноги, чтобы осесть до самого основания, - только в меня до единой капли, слышишь? - Чимин-а-а, - стонет Юнги. Самостоятельно возвращая руками зрительный контакт, Пак видит в осоловелых глазах Мина, где уже нет границы с реальностью, лишь сплошное удовольствие и хорошо. - Я всегда хотел с тобой ребёнка, - так тихо, что даже штиль переигрывает шепот, произносит Чимин, - наполненного твоей любовью до краев, как сейчас. - Малыш, не надо, - хрипя, выдыхает Мин, убирая руками еще остатки песка с его плеч и груди. - Больная тема до невозможности. - И у тебя он уже есть, - отвечает все равно Чимин, прильнув к нему губами с улыбкой на заботу и ласку, - но, пожалуйста, я хочу почувствовать снова твое семя в себе и помечтать. - Малыш, я сейчас отключусь, - хмурясь на каждый толчок прямо по всей длине члена без шанса на передышку, потому что Чимин не дает, насаживается и трется в максимальной тесноте, Юнги чуть не опрокидывается обратно на берег, но сидит и уже не видит четких границ моря или звездного неба. - Давай вместе, - придвинувшись максимально к его животу, Чимин тем самым вызывает трение и для себя. - Всегда, - трепетно отзывается Юнги, вновь ухватившись за его ягодицы и тычась подбородком вверх в поисках поцелуя. Самая безупречная улыбка озаряется на лице любимого человека – и тут уже ни один пейзаж не вправе отвлекать, как бы не был красив в эту ночь. Казалось, вся бухта притихла, удерживая сердце в объятиях, как сама полулунно укрывает этот пляж. Радуется в тихом шелесте листьев, накатывающей ряби спокойного моря к молочному берегу с сиянием месяца, в потоке теплого ветра с ароматом после дождя. Она дышит и живет вновь благодаря сердцу, которое олицетворяют слившиеся всем, чем возможно, в любви Чимин и Юнги. Они рождают прямо сейчас гораздо масштабнее одного крошечного человечка, которого иметь никогда не смогут, но все равно в любви оживляют жизнь вокруг себя в каждом листке, камушке, песчинке и молекулах воды. Истекают в идеальной договорённости тоже вместе, потому что накалённые тела слишком долго ждали, когда они испытают все еще самый лучший оргазм. - Горячо, - шепчет Чимин, сжимая колени плотнее к его талии, чтобы не выпустить ни одну каплю в море, когда свое семя подарил воде. Юнги в объятии содрогается, всхлипывая носом, и глотает воздух через рот, ведь ему заложило уши. - Искупаемся? – Заботливо спрашивает Чимин, все еще сидя сверху на нем. - Конечно, я тебя не оставлю здесь одного. - Я понял это еще в коридоре, - чмокая в лоб, мягко со смешком шепчет Пак. Благословляя воду за ее плотность и прохладу, они кажутся друг другу невесомыми, когда погружаются прямо с головой рука в руке. Темно, но все ещё различимо, если присматриваться по сторонам, да и отблеск двух фонарей на крыльце дома не даёт терять ориентир в пространстве. Вынырнув, Чимин и Юнги возвращаются на мелководье и моют друг друга с переменными поцелуями в губы и тихим шептанием. Руки обоих в забытой памяти вспоминают, как так же часто мыли свои тела, но не в таких масштабах моря, а простой ванной комнаты. Да и неважно становится до такой степени, когда выбираются на берег и с улыбками, как у влюблённых подростков, пытаются накинуть одежду и не свалиться от подкашивающихся ног. Чимин остаётся в футболке и боксерах, шлепая первым босиком по песку, который стряхнет у дома. А Юнги в бриджах и раскрытой рубашке, намокшей уже от тела, несет остаточные вещи, рассматривая его длинные стройные ноги перед собой. Не удержавшись, прямо у лестницы настигает и вновь притягивает Чимина за талию к себе. - Что такое? – В приятной неге уставшего тела тот опадает к нему боком. - У тебя слишком сексуальные ноги, - откровенно проговаривает Юнги, цепляясь взглядом на его ямочки, - настолько, что мне постоянно стыдно за свои мысли. - По секрету, - Чимин нагибается к его уху, - я еле на них сейчас стою благодаря тебе. И еще по секрету, - позволяет помять мягко свои ягодицы, потому что Мин за эти касания готов туда и обратно хоть взлететь к небу, хоть упасть на дно, - мне нравится твоя щетина. Ты тоже сексуальный, но выглядишь старше. В блеснувших глазах Пака нет и следа больше от той заволакивающей тоски. Верно для себя отмечая, Юнги делает вывод, что он правильно догадался по сигналам его тела, что было нужно. Точнее, он был нужен. Он весь и без остатка с полным набором для удовлетворения Чимина. - Я сейчас усну точно самым крепким сном, - пробираясь в темноту дома, осторожно комментирует свое состояние Пак, - так сладко, как никогда. - Я хочу с тобой, - отзывается Юнги. - Нет, мы же здесь не одни, - встревоженно шепчет Чимин, сводя брови к переносице от тревоги быть застуканными сыном Мина. - И как ты представляешь, что я сейчас уйду в комнату и просто усну? Просто оставлю тебя одного? - Я буду рядом, всего лишь через стену, - ласково шепчет Чимин и наслаждается умильно его реакцией. - Даже эта стенка меня прикончит, - бурчит Юнги. В этот самый миг со стороны двери, где спит Чогём, раздается жалостливый призыв отца. Нет конкретной просьбы, просто имя Юнги и явное желание видеть его в эту минуту. - Ох, я нужен нашему сыну… - осекается так же быстро, как и не успевает понять, что ляпнул, - то есть, моему сыну. - Именно так, - Чимин со смущённой улыбкой вновь разворачивается в мягком реверансе, прилегает к его груди и нежно целует в губы, - ты пойдешь к своему сыну и будешь лучшим папой на свете. Ты нужен ему больше. Я и так забрал бессовестно сейчас у него… Юнги несколько раз углубляет поцелуй и с последней горькой надеждой, что все это был не сон, уходит к Чогёму. Прежде, чем спать, Чимин быстренько наводит порядок, переодевается в нормальную и сухую одежду, расчесав запутанные волосы от морской воды. Улыбается сам себе непроизвольно, покусывая губы и с наслаждением ощущая, как низ живота впервые спокоен. Ему даже на мягкой софе в гостиной уютно и блаженно, когда в доме становится совсем тихо. Мыслей нет никаких абсолютно, потому что выпустил их тоже в то море – оттого и засыпает тут же с мягким тычком щеки в подушку. Кажется, он проспал вечность, но от силы три часа, когда приоткрывает глаза от посторонней возни и смотрит на часы у комода. Определяя помеху того, что разбудило, Чимин в судороге тела переворачивается в сонливости на спину и принимает нежный поцелуй в губы сверху вместе со всем Юнги, что укладывается между ног и под одеяло к нему. - Никого ты не забирал ни у кого, - шепчет Мин, лаская смущенную улыбку от ямочки к ямочке на его лице, - я сам пришёл к тебе, дав выбор. - Его и не было никогда, - сквозь сладкий чмок выдыхает Чимин, обнимая шею Юнги полностью руками, - я сразу сказал «да», только взглянув на тебя. Прости меня, пожалуйста, я слишком сильно люблю тебя, поэтому хотел, как лучше. - Мы поговорим об этом позже, хорошо? - Хорошо. Юнги задирает на нем футболку и аккуратно снимает, спускает по руке прямо на пол, затем наклоняется для поэтапных поцелуев везде. - Он спит? - Спит. - Что он хотел? - Поцелуй на ночь. - Я тоже хочу… - Знаю. Крупной дрожью содрогаясь в теле, Чимин только поспевает прогибаться и слегка разводить ноги для удобства, но их площадь ласк ограничена небольшим диваном. Напрочь скинув одеяло и распрямившись в спине, Юнги замирает и через притемненные волосами глаза рассматривает оголённый с видными мышцами торс Чимина. - Где болит? – Вновь повторяет вопрос, будто, в саму ночь. Он должен знать, чтобы был стимул жить. Чувствуешь боль – значит, еще живёшь. Чимин лежит бездвижно, пальцами утыкаясь в его разведённые бедра на себе, и с каждой секундой меняется в лице от прямого вопроса. Ни шрамы от пули и недавней операции, ни затянутый чернилами отвратительный рубец на подреберье, ни собственные порезы с мыслью свести счеты после надругательств бывшего любовника – ничего из этого не болит так, как к чему он аккуратно прикасается в лёгком скольжении. Опустив голову в непонимании, Юнги падает, будто, закованный цепями в ванну со льдом в медленной смерти, как если бы вены и артерии покрывались морозной коркой от касания Чимина. Потому что тот безмолвно разворачивает его запястья кверху и медленно плачет с тихим всхлипом, смотря на Мина с такой бездонной виной без шанса на прощение. Вот где его главная боль – увечья своего дона. - Ты же понимаешь, что в попытке спасти меня своим бегством, ты оставил с самым страшным врагом? – Шепчет Юнги. – Самим с собой. Никто меня не защитит от него никогда, капореджиме… - Любимый, прости меня за это, пожалуйста. Словно молния прошибла разрядом в дерево, потому что Юнги теряет нить мыслей и реальности опять, осев верхом на Чимине. Он хотел умереть. Черт возьми, он хотел умереть, когда Чимин все еще был жив. И он умер бы так просто, если бы не подоспевший Чонгук, так и не узнав, что любовь всей его жизни все еще дышал, просыпался и любил его на этом свете. - Что же мы натворили? – Утирая слезы, всхлипывает Чимин, выбитый в край и расшатанный настолько, что страшно в кого превратился. Но его руки заботливо отстраняют, откидывают на подушку и придавливают, потому что Юнги наклоняется и чувственно целует в приоткрывшийся рот, выдыхая: - Пожалуйста, защити меня от самого себя. Они способны возродить целый мир, но убить любого своей любовью, кто приблизится к ним. Как бомба с датчиком движения: навсегда замереть, принять их судьбу, или взорваться вдребезги при коротком вдохе от разорванного уже заранее сердца. Где болит? Вы же тоже знаете ответ… и описать никак нельзя того, чего не видно никогда и никому.

●~♔Шесть-семь лет назад❀~●

Чимин уже знал заранее к чему все ведет, куда он сам идет и какой финал ожидать. Не поверив словам дона Ченг, он решил продиктовать свой сценарий, чтобы все решили и уверовали в смерть именно Мин Юнги. Собственные мысли и эфемерные сигналы вокруг ограждал блоком, надеясь, что сегодня они все ошибались. Ошибались с самой бухты «Таль», откуда он слезно уезжал и знал, как долго не вернётся. Но ведь он столько раз бегал от смерти, и что случится уж сегодня такого необычного, раз самого его естество бунтует и готовится стать хладнокровным навсегда? Чимин хотел убить Юнги. Вернее, показать всем, что именно он убил его, и никто больше не смеет даже к этому делу прикасаться своими грязными руками. Он хотел опередить любого врага, время больше всего, поэтому в его особняк прибыл быстрее всех. Излюбленный «кольт» с барабаном на шесть патронов вынимал уже по ходу лестницы наверх, глотая горькую судьбу, что именно то, что держал под сердцем в портупее, и станет роковым для человека Его сердца. Чимин бы очень хотел защищаться и до последнего биться вместе с Юнги, но информация, переданная Виеном заранее, убила его по пути к особняку Мин. Кто они вдвоем против всех – конечно же, только очередные Бонни и Клайд. И Чимин с этим, ой, как не согласился, потому что собственником даже их смерть будет переписывать и переделывать до тех пор, пока пепел от кодекса в нем еще жив. Он возродился из него и теперь хотел парить правосудием. - К Юнги едет порядка тридцати машин от людей дона Хьюн и Ли, - через плохо уловимую связь пытался передать брат Мина, - через десять минут они будут у него, где ты, Чимин? Черт возьми, ему готовят обстрел за смерть Хьюна! - У его ворот, - безэмоционально и холодно ответил Пак из машины, смотря на единственное окно второго этажа, где был кабинет. Охранники Юнги при входе уже узнали его, заранее готовые пропускать. Чимин горько поджал губы, ответив Виену: - Действуем по плану. - А если…? - А если что-то пойдет не так, ты сделаешь все, чтобы твоего брата считали мертвым! Твоя часть со спасением меня выполнена превосходно после отеля, слышишь? С этой минуты забыл обо мне и думаешь только о том, как твой брат должен считаться мёртвым. Для всех. Виен притих на несколько секунд и добавил: - Хорошо. У Чимина не было ни единой мысли, как сделать так, чтобы инсценировать смерть Юнги от собственного пистолета. Сделать так, чтобы все убедились в его смерти и в том, что именно Пак стал вершителем казни. По их плану с Виеном накануне было решено, что Чимин всеми силами постарается сделать Юнги умершим именно в особняке, а после стихания аккуратно и незаметно встретиться где-нибудь в прикрытом и удаленном месте, чтобы бежать. И по всем теориям вероятности, по всем планам, которые всегда выходили у Чимина, но только не в тех, где присутствует любовь – произошел крах империи, точнее, крах самого себя. Пуля не будет выбирать, а на курок нужно жать сразу… ведь она не дышит, не понимает диалогов, которые вечно перед ее выстрелом ведут люди. - Какой же ты красивый... - Юнги замечает промелькнувший свет во мрачном взгляде Пака и понимает, что влюблен в него бесповоротно и уже давно смертельно, поэтому его тело нисколько не дрожит перед оружием. - Лучшей смерти для меня и не придумаешь. Не от рук врагов и ненавистников, а от твоих рук. Уверен, я не почувствую боли даже сейчас, ведь знаю всю их ласку на своей коже. Твоя свобода так рядом, правда. Не будем устраивать тут театр, просто сделай это по-настоящему... и освободись. И Чимин понимает, что Юнги его раскусил изначально, будто зная, что вместе свободы им не видать никогда. Вот поэтому он спрашивал его о ней, как бы сам не хотел отпускать. Правда жизни горькая, и здесь нет выхода двоим. Лишь одному. Даже и бежать некуда, потому что Чимин не доверился ни единому слову дона Ченг, что тот мог бы им помочь. Он столько раз видел, как люди подставляют друг друга, так что теперь помешает, да еще и мафиози, сделать это? Он же сам такой. - Ты же знаешь, что я никогда в тебя не выстрелю, - шепчет Чимин, смотря в его красивые глаза. - А я никогда не смогу отпустить тебя одного. Мы здесь в ловушке. Нам ведь изначально нельзя было быть вместе, и ты так прекрасно следовал кодексу. Прости, что влюбил в себя и повлек на эти разрушения. Чимин дрогнул и всхлипнул, уронив слезу на щеку. - Не плачь, - Юнги утер ему слезу, - я все равно тебя буду любить больше всех на свете, даже после этого, малыш. Не будь этого диалога, Чимин бы выстрелил ему в другое плечо или в расчетливости не задел жизненно важные органы, придумал бы что-то на пару с Виеном, но ему нужно было, чтобы Юнги поверил тоже в свою смерть. Пусть бы потом бубнил и проклинал Чимина, но навсегда умер бы в качестве дона и «воскрес» где-нибудь далеко отсюда, подальше от войны. Умер бы Юнги – не было бы войны. Ограждаясь в собственных мотивах, Пак в роли, все еще, оставшегося капореджиме больше всего на свете не хотел второй войны ни для кого. И она вот-вот должна начаться из-за его мужчины, что официально перенял смерть Хьюна на себя в попытках оставить Чимина не при делах. Наворотили вдвоем столько, что сами не видят, как их "стена из тел" оседает в крови в самое пекло. Нужно было, чтобы враги увидели, как дон Мин пал и истек кровью. Пал от рук Чимина, который вновь прекратил бы еще даже не начавшуюся войну. А еще собственная душа, будто, смеялась и шептала на пару с Суккубом внутри него: «Нет, сегодня умрешь ты, убив и себя, и своего дона. Лишь один выживет? Ну, попробуйте друг без друга…». В итоге, финале, эпилоге, конце своего нелёгкого века Чимин сам и стал самой страшной и красивой смертью для него, ведь даже в своих словах Юнги оказался прав, имея расчетливый ум в трудных ситуациях. Лучшей смерти для меня и не придумаешь… твоя гибель, малыш.

●~♔❀~●

- Почему ты не посоветовался со мной? – Выдохнул Юнги в тишину ночи, слегка меняя позу на полу. Он сидит у софы рядом с лицом Чимина, что лежит на боку, и одними пальчиками прикасается к его локтю и запястью, ведя нежной дорожкой. Рассматривает его дремлющие глаза, через которые юноша с невыносимой болью просит прощения за все. - Не было времени что-то придумать другое, - шепчет в ответ. Юнги с болью сжимает веки и только с уравновешенным выдохом в груди вновь их приоткрывает. - В итоге, время сыграло с нами еще злее шутку. - Я не хотел так, - Чимин придвигается к краю, чтобы быть ближе к его лицу, - я думал, что наше с тобой разобщение уверует всех, что я мертв, и ты мертв. Нам нельзя было бы светиться вместе, особенно… - голос Пака становится до обжигания в груди болезненным, - в разгар войны, в которую я даже вступить не мог, потому что тоже считался мёртвым. - Ты мог бы дать мне одно слово, что жив. Намек или строчку, - Юнги опирает локоть о колено и прикусывает большой палец руки. – Но вместо этого я искал настоящую смерть, чтобы быть с тобой. Чимин придвигается еще ближе, содрогаясь от его серьёзного, хмурого и пугающего профиля. Ведь он видел его таким дважды: когда прервал первую тягу заняться сексом и, когда увидел ревность своего мужчины. Утыкаясь носом на свой страх и очередной риск, он чмокает его в висок несколько раз и успокаивающе поглаживает по волосам. - Юнги, я о многом сожалею, о времени больше всего, но посмотри, что оно тебе подарило уже взамен. У тебя есть семья, ты снова уважаемый бизнесмен и скоро возобновишь окончательно салоны еще в Корее. Ты влиятелен вновь, когда большинство пало, прекрасен еще больше с возрастом и силен не меньше, чем тогда. Я не сомневаюсь… - Я главное потерял, Чимин, - низким голосом следует ответ в тишину дома от Юнги, а затем и он сам разворачивается, чтобы уткнуться ему в мокрую щеку, - мое счастье с тобой. - Пожалуйста, не злись на меня, - шмыгнув носом, Пак вновь целует его куда-то между скулой и ухом, и укрывается в страхе от его глаз. - Очень злюсь, - сразу отвечает Юнги, - настолько, что хочу закипеть и выкричаться во всю глотку. - Любимый… - Поцелуй меня и просто скажи, что все эти годы хотел меня все ещё больше всего на свете. - Безумный, - Чимин ведет мягко губами по его щеке, приоткрывая мокрые ресницы, - сладкий, - натыкается в спинку носа, чтобы спуститься к носогубной зоне, - страстный, - замирает на верхнем канте, - горячий, - сверкает глазами в его темные зрачки, - живительный секс был всегда и только с тобой. Прямо так с софы Чимин, не боясь сорваться и свалиться на пол, с выдохом утыкается в его губы. Самые сильные и нежные руки удерживают в ту же минуту его под лопатки и подбородок, потому что Юнги ответно тянется к нему и ощущает, как вся злость и хмурость вновь улетают куда-то прочь, стоит лучшим губам на свете спасительно его оживить. - Что будем делать? – На несколько миллиметров Мин отстраняет лицо и вдыхает его ненавязчивый аромат. - Перекрывать шрамы татуировками, - с ямочками на щеках и влажными губами легко шепчет Чимин. - Могу я обойтись пока поцелуями? Молит Юнги глазами, почти как ребёнок, который испугался любого постороннего вмешательства вновь в своё и так истерзанное тело. Чимин усмехается и утыкается в его щеку носом, покусывая и целуя. Кто любит, тот носит шрамы. - Может, я никогда не взлечу, как ты, но я хотел и все еще хочу жить. - Я знаю, - шепчет Чимин.

Да, это моя реальность Моя истина Весь покроюсь ранами и шрамами, Но это - моя судьба Мой рок И ей назло хочу бороться Может, я никогда не смогу летать Как лепестки цветов, Ведь у меня нет крыльев Может, я не смогу дотронуться до неба, Но все равно хочу протянуть руки Хочу бежать, еще немного... «BTS – Awake (Jin)»