Реквием Дона (Don 's requiem)

- Потише-тише, - Юнги, сглатывая, подрывается глазами вверх от вида на собственный член, на который тихо, но ритмично, насаживается Чимин, а вот реагирует совсем в другую сторону громкости. – Малыш, пожалуйста… Темнота комнаты мажет краски и очертания гибкого силуэта на себе, но с последующим наклоном головы к левому плечу Чимин открывает для Мина обзор на свою высеченную скулу, раскрытые в учащенном дыхании губы и слегка сонливые глаза с тенью ресниц от уловимого света от балкона. Покатое плечо и плавный переход талии, пресса к разведенным ногам подсвечиваются холодной полоской, оттеняя почти глянцевым свечением капельки пота. Пак упирается пальцами в живот Юнги, оглаживает под собой вверх-вниз по всему торсу в ответ на его проникновение, массирует мышцы плеч с оттягиванием кожи лишь потому, как боится без опоры съехать куда-то в бок или просто не в силах не трогать столь красивого мужчину в любом возрасте. Для подстраховки Мин фиксацией пальцами держит его бедра, скорее вперемешку ласкает и больше раздвигает ягодицы, но самое главное – идеально пристраивает его на свой член прямо по центру обоих их тел. Он не переживает, что тот соскочит или соскользнет под неправильным углом – гармония подстраивания их друг к другу совсем уже как пазл идеальности и сочетаемости до мурашек. Номер тонет в нехватке воздуха в бесстыдных от жара вздохах, сиплом чередовании гласных букв, пропитывается тонкими стенами наслаждающимися стонами и оттенённым всхлипыванием прямиком в потолок, когда слишком глубоко внутри для обоих. У Юнги кожа, как от шокера, искрится разрядами этих звуков секса. Чимин наслаждается, ловит мягкую волну телом, почти прикрывая глаза и вновь по привычке «танцуя» на нём танец, который ни одна публика в мире не увидит. Ни Мин, ни он сам никогда не променяют закрытую на ключ комнату с кроватью на всякие общественно-быстрые связи, которые, к слову, заводят серьёзнее. Но когда так, со сна приоткрываешь глаза, решая в глубокий час ночи просто сходить за глотком воды, слышишь в ухо рядом: «Хочу тебя опять» и уже ощущаешь плавное скольжение рукой по спине – ни один другой бесчисленный раз не ценен, когда так. Чимин прикусывает губу на просьбу о тишине, фиксируется коленями лучше о матрас и ловит ритм с Юнги один на один. Хочет безумно в туалет ещё с короткого сна, но вместе с тем острое ощущение переполненности со всех точек внизу живота отупляет и дурманит его до состояния полной эйфории на грани излиться. Совместное ускорение через влажность снизу и испарину между бедрами вызывают очередной сладкий стон, потому что нереально так делать приятно каждый раз. Даже этого слова мало выразить насколько Чимин издает благодарственный и наслаждающийся стон. - Тише, - молитвенной просьбой шепчет опять Юнги, впиваясь взглядом в этот пошло-красиво открытый рот, - бога ради, нежный и громкий мой, оставь свои стоны лишь для меня. - Не… - выдыхает Чимин и свешивает голову вниз для зрительного наслаждения от картинки под собой, - я просто не могу, Юнги-я… только посмотри, как мне хорошо с тобой. Не затыкай меня и делай-делай-делай так ещё… Он чуть-чуть ускоряется под свой шёпот и жадно прикусывает губу с закрытыми глазами, вновь погружаясь в раскачивание отблесков темноты и ночи прямиком на нём. - Нас услышат. - Но не увидят, - томно шелестит приятным тембром Чимин, приоткрывает раскованный взгляд и улыбается уголком губ ему. – Мне с тобой так хорошо, так хорошо, так… - не договаривает, сжимая его грудь с набухшими сосками ладонями. Подготовившись в темпе, Пак насаживается до спазма внизу живота и делает толчки вперёд-назад прямо под борющимся с реальностью Юнги в дрожании коленями. Чимину сносит остатки мыслей не только его порочный взгляд, но и каждое скольжение тычками внутри по стенке простаты с отдачей в мочевой пузырь - и он в первый миг чуть не отключился от попадания прямо куда нужно и так, пока собственный член от набухания и одновременного возбуждения внутри не кромсает мышцы в крупной тряске. Для Юнги он богемен всех месте взятых существующих реквиемов в мире: в сжатиях аккуратными пальцами то простыни, то кожи Мина, то собственного члена; в этом выбитом почти конвульсией теле; в надломанных бровях над закатившимися глазами от лёгкой сладкой боли; в прокусанных до алых следов бедных губах, не виновных в своем хозяине; в приоткрытом оценивающем себя взгляде в мутное отражение стекол справа, куда посматривает периодически Чимин, исправляется в неидеальной сгорбленной позе и после презентует себя сексуальным до хрипов у Юнги на всю эту картину. - У тебя такой взгляд, что ты можешь и трахать, и обсудить что-нибудь одновременно, - шепчет Чимин, приподнимая брови и наклоняясь чуть к нему, чтобы окончательно себя не убить под углом наслаждения. – Вот, он мой дон – секс и дела одновременно. О чем поговорим, дон Мин? Только не останавливайся ни за что. - Мне не нравится твоя мысль, - ухватывается за незаконченность фразы интонацией того Юнги и щурится, - о чём ты? Ты первый начал – выкладывай. Чимин, действительно, кое-что нафантазировал полсекунды назад и возбудился вдобавок к имеющемуся. - Это тянется с того дня, когда я был впервые с тобой в особняке, когда ты… - Чимин с напором ногтями вдавливается ему в живот, - трахал не меня. – у Юнги аж дух спирает от быстрой ревности Пака к той девице, о сексе с которой он еще долго жалел после визита капо. Чимин, получив нужную реакцию, продолжает мысль. – А потом член еле за брюками скрыл, рубашку нехотя застегнул и сел, как ни в чем не бывало, обсуждать со мной дела. А я… - Чимин поддаётся еще раз в толчок, после которого у него сердце подскакивает к горлу, казалось, от самого живота. Юнги просто кроет от него всем телом сразу, - я представил уже прямо там, как ты бы перебирал бумаги, вечные кипы на твоём столе, отнимающие сон, а я бы… - Чимин опять под тем углом тела и неконтролируемых стонов после, однако, нагибается уже до конца и шепчет ему в губы, - просто бы сидел под ним, как ни один другой, кто тебе доставлял до меня удовольствие, и глубоко так отс… Юнги не может такое не то, что слышать, но и просто переваривать строго организованным мозгом – он слаб от прелюдий и именно таких сцен. Он в смертельной зоне с того самого дня, когда не захотел застегивать рубашку от смущения Чимина, его беглого осмотра оголенного торса и сглатывания после. Да, Чимин реально уже тогда фантазировал, но Юнги… он же тоже уже брал его на том столе. Под данным отрезком ночного времени Мин и подавно слаб, когда засыпать не хочет физиологическим сном от перспективы «спать правильно» с Чимином каждую восстановленную минуту после предыдущего раза. Он в восторге от не до конца услышанного, в тихой грусти сколько времени они потеряли до встречи друг с другом, а затем и после, но договорить Чимину, все же, не дает, рывком целует его в шумном затыкании губами. - Если бы мы тогда сразу занялись этим, ты бы меня возненавидел. – Мягко поправляет Юнги озвученную фантазию. – Ты бы вспомнил всю боль гораздо быстрее, а я бы не смог бездушно тебя трахать без того, что узнал все поэтапно. Я мог показаться легкомысленным, но ты научил умирать и любить только тебя в занятиях любовью. Но, порой, я, правда, хотел бы начать все сразу и так. - Просто скажи мне, что я единственный тебя возбуждаю?.. – С читаемой грустью и тут же призывом шепчет Чимин. - Ты ревнуешь? – Удивляется Юнги, приподняв голову. – К кому? Все еще к Суон? «Конечно, я тебя ревную», - вспыхивает мысль у Чимина, - «после всех пережитых ночей, после даже сейчас и от одного твоего затраханного в удовольствии вида я ревную, как это еще видели другие». - Ты же нашел ее, а не мужчину после меня… - Поправляет Чимин и тяжко выдыхает еще от одной больной темы. – Девушки до сих пор тебя волнуют. Я не могу конкурировать с ними… - надув и быстро расслабив губы, добавляет двусмысленное: - так. - Так – это как? – Почти глухо и неслышно рычит Юнги с прикусом своей губы. Чимин кивает и взглядом показывает на свой член, мол, он несильно может дать фантазии разгуляться им в позах и ощущениях. Юнги хрипит, почти отрекается от такого заявления, приподнимает ягодицы Чимина с члена и с хныканьем того переворачивает под свой бок. Не входит, даже ноги ему не раздвигает, поглаживает кончиками пальцев дрожащие мышцы, а потом просто чувственно целует в мокрые губы с выдохами Чимина в ответ: «Войди снова, Юнги-я». Не так быстро, соображает вяло Мин, выцеловывая по миллиметру каждую выпуклость на лице Чимина, доказывая, как хватает с лихвой всего. Но больше целует в смачных звуках пухлую и горячую любовь всей жизни – его губы. В колоссальной недостаче тесноты и ритма, о которых Пак так просил не останавливаться, Юнги щадит его, пробирается между бедер и вновь лишь пальцами погружается внутрь. - Хочешь сказать, что это, - делает два толчка на все фаланги сразу и перехватывает стон с губ Чимина в свои, - я променяю или променял бы когда-то? – Пак извивается, брыкается, сводит и разводит бедра от колоссальных импульсов внизу. - Так, кто меня волнует? – Комнату озаряет осипший шёпот и следом новый стон. – Кто, Чимин-и, будет погибать от наслаждения всегда в моих руках, ведь никого больше я так трогать и не сумел? Ты для меня больше, чем разделение на пол, больше, чем человек даже, ещё не понял? Мои руки помнят тебя, мои поцелуи на тебе вновь горят ярче всего – твоя кожа их помнит и идеально реагирует. Чимин-и, не вынуждай меня говорить то, что и так прекрасно знаешь. - Но... - Чимин прогибается, дрожит ресницами и скользит по простыням под ним, - я не про руки, поцелуи… я про то, с кем ты был, пока я… я… - Вот оно что, тогда слушай и не хнычь, - Юнги даже прикусывает ему щеку осторожно и нежно, - ты сам «ушёл» так от меня, не спросив и не подумав о моем сексуальном состоянии. Больно, вообще-то, Чимин-и, и… - отыскивает его взгляд для прочного контакта, - не моя вина, как некогда на «твоё» Суон сама пришла. Только ты возбуждаешь меня до сих пор, но обо мне, как о партнёре, ты беспощадно забыл. И я мужчина, как и ты - должен понимать лучше всех. Я не осуждаю и ни разу твою тягу спасать меня от всего – однако, потрясение от войны, твоей гибели, а потом перспектива долгих семи лет жизни в тени «твоей смерти» могли вообще меня сделать асексуальным и больным. Я почти был близок к этому – и даже Суон не справилась бы. У Чимина прострелы в груди, животе и в самом ощутимом сейчас месте возбуждения. - Она помогла тебе? - Да. - Я так виноват… - Да, очень. Ты нужен был мне в каждом деле. - Юнги-я,... - тихий выдох в темноту, но фраза о прощении не заканчивается, потому что Юнги вновь входит членом в него боком слишком чувственно и тесно от сжатия мышцами. - В каждой мысли, когда спал с ней, я все эти годы занимался любовью с тобой, умоляя не забывать ни одного ощущения. Ничего и близко я не испытал, если бы не тактильная память. – Мин с собственным стоном ему в шею, закидывает ногу Чимина в согнутом колене на талию. - А она терпела, боясь самого страшного – не измены, нет, и даже не раздел постели на троих, и моих слез по тебе. Она боялась моего суицида. Она любила меня, Чимин, когда ты не мог отвечать за эти слова. Я тебя ненавижу и люблю больше всего на свете, но и первое совсем не со зла. – Резкий, глубокий толчок вновь до очередных темно-мутных пятен в глазах у Чимина. - И Чогём – что-то нереальное, что вышло у нас слишком быстро в этом непринятии мною её, но в помощи друг к другу. Прости, я слишком долго жил всегда без отношений из-за образа жизни и страха за привязанность к кому-то, когда меня легкие связи находили сами. Ты стал первым в ответе за все – я доверился тебе в серьёзных отношениях, малыш, наплевав на статус. Я не был никогда невинной девушкой – ты сам в этом убедился в моем же особняке. Страшнее и то, что мое прошлое, как и твое – в страшных связях и борделях. Если бы я пришел в тот бордель, где ты был заложником, хоть раз… - Юнги всхлипывает и держится скрытым все еще в его шее. – В тот же день бы потратил все на тебя и забрал к чертям оттуда. - Я тебя не осуждаю. - Нет, но ты глупо ревнуешь. - Я просто люблю тебя. – Чимин крепче жмется к нему. – Я просто… - Собственник, - закидывая его ногу к себе, шепчет Мин, - а я просто хочу все изменить и объяснить правильно нашу реальность, где постель – всегда делил и делю только с тобой. Привстает, мягко целует вновь в каждую попавшуюся черту лица мужчины, посматривая через пелену наслаждения в глаза. - Меня просто так не отдали бы тебе из того борделя, - шепчет с грустью Пак, - я был «алмазом» там… как они сами говорили… «экзотикой». - Потому что был девственником? Чимин содрогается не от толчков, а интонации хриплого голоса. - Наверное, и поэтому. - Так никто и не смог взять? Думаешь, я бы не смог? - Юнги, - тычет Чимин ему согнутой коленкой в подреберье, - я не трахался и не был согласен на это с самого начала. Даже, если бы был ты – я ограничился теми условиями привата. Мин дергает скулой в непроизвольной нервозности, так похожей на задетую гордость. - Но что же они передумали и все поменяли, раз выделили тебе эту должность «экзотики» без секса? Что ты им сделал? – Голос совсем не нравится Паку. У Чимина зрачки тонут в темноте от воспоминаний. - Я станцевал. Их боссу. Напряжение в крепком теле Юнги и так до этого было ощутим, а теперь стало запредельным. Он прогнулся в пояснице и прежде, чем ответить, толкнулся в него со стоном скрытой боли. - Как так можно танцевать, чтобы кончали без секса? – Наконец, выдохнул он самоуверенно и сверкнул взглядом. Но у него плохо получилось скрыть все еще задетое самолюбие. - Однажды ты сам узнал, а я помнил до сих пор как. - Ты трахал меня. Про тот раз? - Не совсем… - Тогда не понимаю. - Я не спал ни с кем в борделе, Юнги. Просто кончали от меня и моего танца… Теперь ты ревнуешь что ли? - Да. – Прямо выпаливает Мин. – Это и страшно - ты прекрасно знаешь до сих пор, как это делать. Если меня не было тогда рядом, а сейчас… - Ты злишься, как я и тебя бы проигнорил? - Я хочу выпить. – Хрипит слегка грубо Мин. - Юнги, черт возьми,… кем ты себя возомнил? Юнги бесцеремонно выходит опять из него и с упором коленями о кровать тянется к прикроватному столику, где стоит бокал вина. - Тем, перед кем ты в коленках задрожал при первом взгляде, а сейчас громко стонешь на весь номер от моих действий. И заявляешь, что ограничился бы… танцем со мной? Серьёзно? Может, твоё тело общается со мной лучше, чем твои мысли? Показывай, что ты им делал. - Зачем тебе? – Чимин содрогается, напрягаясь в мышцах тоже. - Показывай. - Я все не это имел ввиду. - Я прекрасно понял, что ты бы меня отшил. Прямо в оголённой виде, со стояком, который Чимин со стиснутыми зубами осматривает у него, Юнги делает два жадных глотка под угрюмым взглядом, пока не проливает струйку мимо рта. Она красным ручейком начинает стекать по мышцам Мина, но тот не реагирует, потому что Чимин одной стопой приступает ласкать его по бедру несколько раз вверх-вниз, а затем к паху. «Прости, малыш, что ворошу твое прошлое – но я так его ненавижу и не понимаю». - Если ты сейчас кончишь, больше эту тему не поднимешь, ты меня понял? – Звенит злым голосом Чимин и смещается к члену. - Что бы ты сказал, увидев меня такого? – Лишь взглядом быстро показывает Юнги на себя и не отвечает на тот вопрос, всячески игнорирует волну возбуждения от действий Пака. Хотя стон небрежно роняет через губы от тычка в головку. «Нет, малыш, нужен аргумент посерьёзнее». - Что бы ты сделал, увидев такого клиента? - Какого такого? - Который хочет тебя трахнуть, но не может. Такие там правила были? Но больше всего он хочет тебя забрать или даже выкрасть, сделав своим и ничьим больше. Чимин продолжает поглаживать его стопой, сбившись со счета, который в уме проговаривал всегда в приближении истечения часа его «славы» перед неизвестным человеком. Во взгляде Юнги очередной раз теряется, сбивается, глухо глотает и голову отвернуть не может. Никогда не смотрел в лицо клиентам – всегда только в пол или в их коленки, на которые, собственно, садился только в том случае, когда давали приказ по наушнику, что они заплатили за полный танец. А он стоил, как золото, но манил пущей всего. К слову, раз в месяц Чимин танцевал где-то по три таких танца, но и они доводили его до исступлённого омерзения к самому себе, даже если приносили колоссальный доход. Он не продавался ещё телом, а вот душой – уже да. - Мне нельзя было говорить с ними, - сглатывает Чимин, приподняв верхние веки, - и трогать меня тоже, - на попытку Юнги погладить по стопе, ощетинивается он. Однако, Пак сам надавливает ему в низ живота пальцами ноги и вспоминает с ужасом через что прошёл. - Но я хочу знать… - Я бы сказал, что ты чертовски сексуальный. – Сдается Пак, схмурившись, но глаза отвести так и не может. Между тем привстает тоже с упором коленями о кровать прямо перед его лицом. Не касается, однако, одним лишь скользящим любующимся взглядом «оглаживает». – Настолько сексуальный и «другой», как никто меня впервые взять не должен был бы, кроме тебя. Я стал бы твоей личной… - Юнги не выпивает остатки, а просто стеклянную грань подносит к его губам, не дав закончить беспутное слово «шлюхой». Чимин глотает терпко-сладкую жидкость, запрокинув голову. - А ещё…? – Почти не дышит Мин и рассматривает его плавно двигающийся кадык. – Я слышу твою мысль. Что еще ты захотел бы, самое заветное? И он ведет от губ Пака той самой гранью пустого бокала по шее, груди, потирает правый сосок и останавливается у пупка. У Чимина тряска, в паху тянет и вновь возбуждается слишком очевидно, но ему не стыдно. - Забери меня отсюда, - выдыхает Чимин тому образу из прошлого, что создали они сейчас, - забери меня, пожалуйста, и занимайся со мной любовью без времени, иначе я убью кого-нибудь, кто еще войдет в эту комнату на час и захочет тронуть. Отстранив бокал, вообще его отложив на кровати куда-то подальше, Юнги наблюдает за покачивающимся в теле больным душой Чимином. - Что тебе говорили, когда можно было касаться клиента, заплатившему за это? - «Золото». – Шепчет Чимин куда-то выше их обоих, в тумане воспоминаний смотря на потолок. Подреберье снова болит уже от воспоминаний расплаты Туена за эту правду, которую тот узнал о Чимине и принялся использовать против него в животной агрессии, боли от собственных страхов. - А секс? На это же было тоже слово? - Я не занимался им. - Но ты знал, что такое может случиться. – Юнги кончиками пальцев прикасается к его запястью. - Не скажу, - еле слышно следует ответ. – Я никогда не скажу тебе. - Почему? – Мин уже прижался вплотную, после чего Чимин еще больше запрокидывает голову и принимает его дыхание в ключицу и шею. - Потому, что оно - мой первый кошмар в стенах того борделя. Страх неизвестности и очевидной мысли, как меня могут продать в любой момент, назвав его в наушник… И его однажды назвали, - всхлипывает Чимин, вспоминая первый ужас перед моментом убийства человека, осколки разбитой бутылки и самозащиту от похотливого ужасно богатого политикана, выкупившего его. И он в наклоне быстро обнимает Юнги, обрушая всю дистанцию, которой - нет, не было бы и не будет никогда при любой их встрече, где предначертано. - Любимый, если бы ты только был рядом уже тогда. Не было бы ни моего первого убийства, ни Ченг, ни Серра, ни шрама, ни… - Чимин шмыгает носом ему в грудь, водя им между грудными мышцами, - того самого страшного секса в моей жизни. Юнги делает попытку вдохнуть, но ему больно в равной степени потому, как он уже одно целое с Чимином через всю общую боль. С каждым глотком воздуха мокрый кончик носа Чимина утыкается еще больше. Мин мягко проскальзывает ладонями под его ягодицы в подхвате, почти укачивает и нежно насаживает вновь на себя в полуподвешенном состоянии данной позы. В прогибе Пак держится за плечи мужчины, упирается бедрами с двух сторон и помогает самому себе скользить вновь вверх-вниз на члене с тягой излиться еще больше от переполненности. - А я бы никогда не вернулся в дом отца, отрекся бы от его «наследия», - шепчет Юнги с переменными стонами, - никакого мира мафии, никаких совещаний с людьми, готовыми перерезать мне глотку. Лишь ты и я с неизвестной дорогой – но и ничего, что есть сейчас в последствиях. От представлений такого сюжета, несбыточного и невозможного никакой машиной времени, которой нет даже, Чимин с капельками слез целует его и выдыхает: «Юнги, я сейчас…». Краснеет всем лицом, понимая, какой конфуз придёт вот-вот. - Кончай, малыш, - до прострелов в груди чувственно шепчет Юнги, а обнимает до такой степени с любовью в каждом пальце, - как просит тело. Я буду с тобой во всем. - Я не… сейчас будет очень мокро, - вообще неслышно, до писка от подступающего сладкого окончания, слышится ответ. В полной решительности крепкими и уверенными руками Юнги раздвигает его ягодицы лучше, максимально тесно прижимается и делает те самые толчки внутри во все точки стенок органов таза Чимина. Юнги ему ухо мягко прикусывает за мочку, поясницу продавливает и ту же поглаживает, поэтому успевает еще и съехать на край постели, сесть с упором ногами в пол. Мин любуется краем глаза красными, опаленными смущением, щеками. Пухлые губы истерзаны вновь до багровых следов от передних зубов. - Я дал обет тебе, помнишь? – Мин чмокает в эту самую бархатистую и горячую кожу щеки. – Все твое – моё. Вся твоя боль – моя боль. Все твое наслаждение до переполненных краев – моё. Любовь моя, я все соберу твоё без остатка и превращу вновь, как в лепестки роз. Покатистый переход от лопаток к пояснице исполняется дрожью волны под руками Юнги, а следом всегда идут цепкие объятия и жаркий поцелуй взасос. Юнги настолько выучил с ним позы, интуитивно и без шпаргалок подстраивается абсолютно под все – и Чимин с красным лицом максимально прилегает к его губам, терпя настоящий конфуз. - Помочь? – Выдыхает Юнги куда-то в уголок рта, но получает в ответ только раскованное и нежное до прострела в сердце: «Угу-м». С обхватом его органа Мин самолично содрогается и стонет от получаемой «награды», ловит кулаком сильные потоки вперемешку сразу со всеми жидкостями, что переполняли Чимина. Сам тут же кончает лишь от одной картинки на их в последнем быстром темпе тела в темноте, единственные звуки страсти и контакт до самых нервов под кожей. Личный фейерверк чувствительности взрывается в теплых ладонях Юнги и оглашает номер финальным, громким, непозволительным для чужого слуха стоном освобождения. Все в миг притемняется на задний фон, а в полоске света лишь лицо Чимина в неподдельном пике наслаждения с открытыми обкусанными губами. С поочередными выдохами прямо через рот он в конвульсии нагибается и быстро пропадает в складке его шеи с прядями волос. Бедра прямо интервально дергаются от сокращения вровень его оргазму и стихают точно с чередуемым сбитым дыханием. - Прости, - шепчет Чимин, боясь даже взглянуть туда, но не чувствовать струящиеся горячие капли по своим, по его ногам просто не может. – Прости, ах-х-х, я не контролирую это никак, Юнги-я… ох, зачем ты мне разрешил… - Как же я мечтал снова довести тебя до этого. - Мин даже не стесняется и сквозь естественные жидкости мажет его разведённые бедра, свой пах. И наоборот, с чувством победы окрылённости в груди и легкостью в голове, влюблёнными глазами рассматривает перед собой опустившиеся веки и шмыгающий нос. - Посмотри на меня, любовь моя. Чимин вздымает глаза и кажется совсем ребенком с таким выражением лица, когда сделал непозволительный конфуз. Но он же неспециально. - Ты прекрасен, - Юнги не торопится выходить из него, ощущая самоличный раскатистый белый шлейф опустошения, но зато как приятно чувствовать Его двойное «окончание» на себе горячими сырыми потоками, что капают уже на пол. Никто в жизни из всех партнёров не доходил до границы, где теряешь себя, и мозг за всплеском удовольствия не успевает дать сигнал «стоп» сфинктеру мочевого пузыря. Чимину по прошлому разу еще в памяти и вновь сейчас стыдно до самых корней волос, не узнавая свою чувствительность в колоссальных масштабах. Придется сейчас все убирать, перестилать и вновь мыться обоим – все это так читается распрекрасно с его лица проницаемым взглядом Юнги напротив. - Эй, ну что ты, - Мин подхватывает из-под низу его губы и чмокает с короткими выдохами, - малыш, не думай об этом. Тебе же было так хорошо и по-другому среагировать не мог, да? - Очень-очень хорошо, - боится пошевелиться Чимин, - а тебе? Больше всего на свете он хотел партнёра, которому бы было с ним хорошо в настоящем, страстном или нежном занятии любовью, а не в открытом насилии и жестокости. Видеть, как делается твоё лицо влюблённым от счастья, а не искажается страхом с проблеском надежды все изменить и окончить по-хорошему. Он вновь смотрит на Юнги теми глазами сквозь время, когда пришел за помощью к мужчине и получил самый лучший поцелуй на свете в поддержку, а не упрек и насмешку его непозволительной в мире мафии слабости. - Хочешь знать, каково мне? - Да. - Я обожаю, когда ты так кончаешь, - тишина лопается от хриплого голоса, проникающего, казалось, под вены Чимина. Они вообще разговаривают на одинаковой тональности смешанной тишины с хриплостью, сами покрываясь мурашками, - так я первым сумел этого достичь для тебя и избавить от страха от секса. Ты сейчас даже не представляешь, как осчастливил меня. Ты все еще для меня хрупкий и настоящий, а твое состояние превыше всего. Я за тебя такого жизнь отдам, Чимин-а. Подорвавшись и слегка распрямившись в спине, Чимин не выпускает его шею из обхвата объятий. Еще несколько лет назад не мог даже представить, пока погибал на полу от действий Туена, что будет не на том свете, а в этих руках слушать каждым участком кожи реквием о любви. - Я выбираю тебя, всегда буду только тебя… Люби меня, пожалуйста, и никому не отдавай. – Последнее вообще еле слетает с губ, так как Чимин не может надышаться запахом Юнги и ощущения боли в сердце. - Это то, что я и хотел услышать, если бы мы встретились чуть раньше в том борделе. - Юнги,… Юнги крепче жмется в объятиях и еще раз коротко целует центр губ. - М? Что ты хочешь? - «Убить» время. – Комнату озаряет шёпот. - Я тоже, а еще? - Вдохнуть в тебя своё. - И как мне его называть? – Следует игривому сценарию Юнги, через веки рассматривая, будто через призму, его красоту. - Ты – моя бесконечность, - перебирая пряди на затылке, Чимин вновь неконтролируемо окрашивается в розовые цвета в щеках, губах, ушах, - поэтому пусть носит твоё имя до самого конца. Заберёшь меня туда? У Юнги нет слов, нет того ответа, как просто «да», потому что оно малоёмкое в чувствах, но, отнюдь, кивает и почти роняет очередную слезу в тот миг, когда встречается с его глазами. Он кивает с таким взглядом, распуская сад в душе и сердце Чимина, он кивает и плачет – и это больше всех слов подтверждения. Просипев и расчувствовавшись вновь, Чимин не контролирует счастье и уже подзабывает о компрометирующем, но сладком по шкале сто из десяти, оргазме. Оттолкнувшись стопами о пол, наконец, вынимает из себя его ослабший орган и опрокидывает Юнги спиной в кровать, чтобы целовать каждый сантиметр бледной кожи. И знать… как время с его именем – теперь бесконечно для него. Осталось только запустить стрелки и больше никому не дать трогать чувствительные шестеренки, как «сердца», их часов.

●~♔❀~●

Последующую, примерно, неделю они не отходят друг от друга, но с тем умением не рассекречиваться на всеобщее обозрение. Скорее Чимин принял позицию быть тенью Юнги, следовать туда, куда скажет он: пока за территорию санатория и ногой не вступить, но он туда и не стремится, потому что есть все. Пак никогда и не требовал каких-то распрекрасных условий для себя, а в скором времени и вовсе в привычку ввел паломнический образ жизни, когда ни там, ни тут не хочется задерживаться и обживаться. Зачем ему это было нужно, что ранее при статусе капореджиме, что в уже известном новом цирковом исполнении себя, раз все время жизнь заставляет бежать? Бежать без оглядки, иногда совершая глупые, героические поступки, после которых падаешь у близлежащего временного пристанища и рад даже этому. Но Юнги. Дорогой и милый сердцу Мин Юнги с теплыми руками, глубокими глазами и тихими, плавными движениями пахнет тягой к домашнему уюту, даже закрытому кабинету с удобным креслом и единственной слабо освещаемой лампой на столе, после чего его глаза ещё больше «садятся». Он каждую ночь самолично приходит в номер Чимина и обживается ранимым существом в этой постели, переплетает с ним пальцы и самолично голову Чимина кладет к себе на грудь. Ластится под бок и тихо сопит в шепоте, как хочет все уже закончить как можно скорее. Больше всего Чимин хочет ему вернуть домашний уют, а разговор про фамильный особняк и начинать не знает как, где было безопаснее когда-то. С того места начались их отношения – с того места прервалась на долгие семь лет их история любви. В один из дней, после нескольких уговоров Чимина хотя бы сходить на солевую, уходовую и прочую для тела процедуру, Юнги провожает его до номера после и любуется своим разморенным, самое главное – защищенным под вниманием, спутником. Чимин прямо с выходом из лифта на их этаж, весь немного обновлённый и пахнущий средствами, лаской приобнимает Юнги и чмокает в губы, увлекая за собой с фразой: - Мой мужчина так прихорошился, а я все ещё волосы даже не подровнял. Поможешь хотя бы мне кончики подстричь, Юнги-я? - Ты и так ничего, - шепчет с флиртом Мин, наоборот наслаждаясь видом. Чимин прямо искрится после процедуры, получив дозу полезного своей коже. - Неправда, - буркает тот, открывая картой номер, - видел бы ты как трудно при цирковом образе жизни в вечном движении следить за собой. - Но ты прекрасен, Чимин. - У тебя на меня фильтр, который ты ставишь сам, а другие люди видят эти секущиеся отростки, - дергает сам себя Чимин за пряди у уха. - Конечно, я же забыл, как мой малыш любит внимание, - приподнимает саркастично брови Мин и позволяет себя за тянущуюся пальчиками рубашку увлечь в номер, будто, и так каждую ночь не приходит туда. В большинстве свободного времени Юнги как раз-таки сидит именно в своем номере и поддерживает связь с миром на том берегу моря через ноутбук и собственный телефон без страха на прослушку от стационарных здесь, пока Чимин гуляет во внешнем дворике с хорошим обзором из окон их отеля. Охрана всегда при нем, можно сказать, в тени его тени и даже самого Юнги, но они следят за каждым шагом Пака. В то время, как самый лучший «security» как раз из своего номера всегда ловит краем глаза его досуг и грустит на этот вид почти что розы в саду. Юнги не запрещает ему гулять, наслаждаться воздухом и прочими привилегиями санатория (которые Чимин игнорирует, но уже меньше), а вот общаться ни с кем не позволяет. Даже если есть возможность кому-то постороннему приблизиться к Чимину, охрана пресекает и ее на корню, ставя парня слегка в неловкое положение. Сам Чимин не стремится общаться, но он бы очень хотел простого человеческого разговора хоть еще с кем-то для разнообразия, кроме Юнги, который, несомненно, заменяет весь мир. Войдя в номер, Чимин щелкает выключателями и идёт в ванную в поисках ножниц для стрижки волос. - Любимый, я забыл, что у меня их нет, - почти страдальчески выдыхает через минуту он, думая, как план накрылся медным тазом. - У меня есть, но они в номере, вообще где-то в столе с личными вещами. – Лениво отвечает Мин, садится в кресло и всем видом показывает, что не пойдет никуда. Подустает с возрастом от любой физической нагрузки, даже мыслительной. Ему вообще не известно, как Чимин хочет от него исполнения этой прихоти в стрижке. Он же никого не стриг никогда. - Я схожу, дай карточку и скажи, пожалуйста, где конкретно… - Чимин, но ты красивый и так. - Юнги-я, - серьёзный тон озаряет номер. «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя», - сам себе вторит Мин и опять сдается в очередной раз. Через несколько минут Чимин с чувством, будто, подчинил неукротимого тигра только что входит в номер Юнги и мечется взглядом по планировке. Почти похожа на его номер, но отзеркалена, поэтому он не сразу находит небольшой стол и ноутбук Юнги на нем. Питание отключено, экран не горит, но крышка открыта так, когда Мин не заканчивает работу, а просто отсрочивает и не применяет лишних усилий для полного закрытия ноутбука. Пальчик щекочет, когда Чимин прикасается к клавишам, а техника не реагирует. Естественно, он не хочет ни в чем рыться или искать какую-то информацию, ведь они с Юнги говорят о многом. Но Пак жил в мире, где каждая зацепка – уже меняет ход дел, и таких открытых ноутбуков или папок с делами повидал на службе достаточно. К слову, у дона Ченг был доступ к большим базам данных государственных систем, в которые после и посвятил Чимина. Паку очень интересно, если на ноутбуке Юнги что-то такое, что сможет подсказать ответ на вопрос: «Что, всё-таки, с бизнесами и особняком Юнги? Что в конце-концов будет дальше?». Включение ноутбука ровным счётом ничем не помогает, потому что высвечивается пароль из окошек с маленькой подсказкой: «Пароль из четырех букв. Подсказка: мой любимый цветок». «То есть, у Юнги это не цифры…», - смекает в сумраке и отблеске от экрана Чимин, замерев с опорой руки о стол. Прикусив несколько раз губу, он боится сделать даже первую попытку из трех, но на всякий случай вбивает, что приходит на ум с точки зрения, если бы это был Юнги: «роза». Ошибка ножом по сердцу проходится для Чимина, и он просто не смеет больше притрагиваться к аппарату из-за страха вообще все обналичить о попытке прорваться за еще одну шторку жизни его дона. Сглотнув и повыдвигав шкафчики стола, Чимин ничего не находит в первых двух, но в третьем ему улыбается удача из ножниц в кожаном чехле и пары личных вещей. Что-то ещё дергает его за те самые любопытные пальцы, и он вдобавок последний ящик выдвигает. С глухим шумом скольжения о дно показывается пистолет на предохранителе. В отблеске компьютера и темноте номера Чимин стоит, как посреди сцены фильма ужасов, и боится шелохнуться. - Любимый, пожалуйста, не надо доводить до этого, - шепчет он страшному холодному предмету, быстро закрывает ящички все плотнее, выключает компьютер и бежит скорее обратно. Утаиться от Юнги с запозданием не получается, ведь он тут же мечет взгляд через очки на него. У Пака все на лице написано, ну, так ему самому кажется, но он старательно придаёт выражение спокойствия. - Всё-таки, вернулся меня мучить. - Любимый, - Чимин аж мурашками покрывается, вспоминая, как минуту назад прошептал это пистолету, - если ты мне это сделаешь, я тоже кое-что сделаю. - И что? - Тебе понравится, - поджав губы, сообщает Чимин и идет в направлении ванны, - во всяком случае, мне сегодня это тоже сделали. - Так, поподробнее, - Мин встаёт, закатывает рукава до локтей и следует за ним. Играючи, скорее даже прячась от страха быть застуканным за компьютером и обнаружением оружия, Чимин наклоняется в раковину, мочит волосы, предварительно сняв рубашку. Юнги же не спеша присаживается на край ванной с ножницами в руках и просто осматривает слегка сбитое дыхание Чимина в оголенном животе, пока тот в наклоне подготавливает волосы. Промокнув полотенцем, Пак разворачивается в сторону Мина, подходит и опускается коленями прямо в мягкий ворсинчатый коврик. Юнги млеет от действий в виде собственных разведённых бедер, между которыми пристраивается Чимин с мокрыми волосами, со взглядом побросать все предметы в руках и страстно целоваться. Естественно, он неспециально, но против своей сексуальной природы не попрёшь, поэтому в дозе с погибающим в сладком состоянии Юнги – Чимин в очередной раз блистает в своём амплуа. Капельки капают на плечи и грудь прекрасным дополнением всех бесчисленных фетишей для Мин Юнги, которыми обладает для него только один Чимин. Вобрал в себя просто все и без остатка, как бы писался, создавался изначально лишь для дона Мин. - Можно я тебя поцелую для начала? – Шепчет Юнги с глотком слюны, а ножницы так и поскрипывают от сжатого кулака бесконтрольных эмоций. - Не спрашивай о том, что и так сделаешь. – Томно скользнув глазами предварительно уже по его губам, выдыхает хрипло Пак. – Ты с меня глаз не сводишь сутками. Сам себе улыбнувшись в уме, влюбляясь еще в голос с каждым разом, Юнги наклоняется и с подхватом подбородка размыкает губы Чимина прямо настойчиво языком. - Шире, малыш, - ему мало створки, через которую почти не проникнуть. – Я знаю, как ты это прекрасно можешь. Открывай. Чимин дразнит со смешком и краснеет от подтекста пикантных ситуаций раскрывать рот шире, обожая тут же следующую реакцию из нахмуренных бровей и носа его Юнги, когда дразнят. Но как только он видит прикрывшиеся веки и кротость Мина самого - притихает. Губы быстрее и точнее знают, как приоткрыться без подсказки. Перебирая пряди Чимина у скулы, Юнги слегка выжимает кончики меж пальцев и с сыростью ласкает пульсирующую венку на шее от учащенного пульса. Хриплый стон передается в губы, а кожа электризуется от этого контакта. «Малыша что-то беспокоит», - сквозь соображает Юнги. – «Когда он целуется без мыслей – всегда по-другому ощущается». - Все нормально? – Чмокнув и в центр рта, и в нос, и в скулу, интересуется Юнги. - Если у тебя – да, значит, и у меня тоже. - Спрашивай, если беспокоит хоть малость чего-то, - немного возражает Юнги. Чимин лишь улыбается в поддержку, как все хорошо, и только разворачивается спиной меж его бедер, слегка запрокидывая голову. Деревянным гребешком Юнги для начала осторожно расчесывает последовательно ему пряди со лба назад и следит сверху-вниз за прикрытыми дрожащими ресницами. - Ты и правда красивый даже с такой длиной, - проговаривает Мин. - Дело не в красоте. - Тогда в перемене для чего-то конкретного? - Почему сам побрился и постригся? Юнги кончики тщательно расчёсывает по несколько раз, лаская еще, вскользь и специально, его шею. - Тебе хотел понравиться. - Я же сказал, что ты сексуальный даже с щетиной. Это сделал не для меня. Так… к какой перемене ты вернулся вновь в свой неповторимый образ дона при статусе, который приехал за всем «своим»? Гребешок прямо замирает в движении из-под пальцев Юнги, а Чимин пустующим взглядом смотрит в расщелину между плитками на стене напротив, глубже вжимается спиной в бедра и торс Мина, чтобы задрать голову назад со взглядом заинтересованности. - Мне кажется ты нашел уже ответ на этот вопрос, - двусмысленно отвечает Юнги и заглядывает в перевёрнутом состоянии такой позы в глаза своему собеседнику, - в моем номере. - Начинай стричь, пожалуйста, - категоричным шепотом следует ответ, а после и сам Пак возвращается в положение спиной к нему. Тишину ванной последующие минуты нарушает характерный звук режущих ножниц по волосам, темные завитки кончиков опадают под пристальным взглядом Юнги и под тихим дыханием Чимина. Несколько опавших волос щекочут оголенный торс Паку, а он их тут же смахивает с себя на пол. - Любимый, - больше шести минут еле проходит в молчании, после чего Чимин идет на уступки сам себе больше в равной степени, - посвяти меня в весь свой бизнес сейчас, пока спокойно. Что у тебя на уме, и кто еще причастен – ты же не один во всем этом варишься. Ты никогда не был один, хотя постоянно это говоришь. Будь бы у тебя больше времени тогда – ты бы стал даже выше всех донов. Я знаю, что тебе их бизнесы даже не сдались, но ты не можешь вершить такой империей до сих пор один. Кто на тебя работает? - Четыре буквы, - только и всего выдыхает Юнги. - А? - Четыре буквы – и ты узнаешь все, что нужно. Все в моем компьютере. - Мой самый любимый цветок. - Цитирует Чимин, кожей спины ощущая, как его пронизывает взгляд. – Неужели не роза, Юнги-я? Пробираясь пальцами к последним прядям челки, Мин скрупулёзно состригает кончики с прищуренными глазами. В окончание всего процесса Чимин жаждет больше не реакцию на свою новую стрижку от рук мужчины, а вновь разворачивается на коленях меж его бедер и обхватывает вокруг талии. Преданным котенком заглядывая снизу, вызывая волну электричества в пупке у Юнги, Чимин ожидает. - Ты так и не понял, что красивее всех цветов на свете для меня? И он тянется к нему, чтобы поднять с ног, укутать его оголённый торс хотя бы в халат и увести за собой в номер напротив через коридор. Злость или раздражение за вторжение Чимина каким-то скрытым способом к информации на ноутбуке даже и близко не существует внутри Юнги. Хочешь общий бизнес, спрашивает сам себя, продолжая одной рукой держать Чимина, а свободной включать компьютер в комнате без света – я так благодарен, что ты попросил и готов разделить со мной, трепетно с грохочущим сердцем додумывает он. В замешательстве ситуации Пак не замечает, как его вновь усаживают на колени, но только лицом к столу, где экран загрузки сменяется паролем. - Ты станешь моим капо, - шепчет Юнги сзади в самую шею, придвинувшись максимально и до полного врезания Чимином рёбрами в край стола. – Помнишь? И ты им стал. Никто не был просвещен никогда в мои дела: ни консильери Лим, никто бы то еще при мне – с самой смерти отца я сам всем руковожу. Если бы я доверился хоть кому-то, это бы встало против меня. И сейчас только ты будешь иметь доступ ко всей моей империи, потому что… - Юнги носом с закрытыми глазами замирает в его шее, - если и суждено погибнуть вместе, то только с тобой хочу разделить то, что несу все это время в одиночку. Меня не убить ничем, кроме тебя, но теперь ты хоть будешь знать кто я и кем был изначально. Я хочу всем править, даже если ничего не осталось, вместе с тобой, ведь только ты понимаешь с полуслова меня и даже в молчании. Уже влажные и почти высохшие пряди немного нависают на глаза, но не так сильно, как до стрижки. Чимин, не моргая, смотрит на экран и прикасается пальчиком к первой букве на клавиатуре. Тело вновь в какой-то прострации, камнем тяжелеет на крепких бедрах и паху Юнги, а нежные поглаживания по ногам, дыхание и чувственное хриплое признание в затылок специально отсрочивают введение пароля. У Мина перед глазами только его спина и трепетные попытки вторгнуться в опасную жизнь опять, из которой сам Юнги не выходил не семь лет с перерывами на срывы, панические атаки и бесконтрольный плач, нет, задолго до этого – сколько себя знает с юности. Страх отражается холодным светом от экрана, окутывая в миг ставшего хрупким Чимина на коленях. Увлажняя губы, отстраняясь от шеи и рассматривая вскользь каждый изгиб Пака, Юнги с головокружением думает о том, сколько они могли сделать дел, если бы давно так посвятились в бизнес наедине. Прямо в такой позе и решали все вместе. Каждый дон в личной аудиенции со своим капо обсуждает дальнейшие планы, но исключительно в формальной обстановке и только на противоположных краях стола лицом друг к другу. И не так, как делают эти двое, потому что Юнги с первого дня не хотел сидеть на противоположной стороне от Чимина – сразу и быстро быть во главе своего статуса, но держать Пак Чимина не по праву руку, не за спиной, а только на своих коленях и ощущать себя самым сильным, как сейчас со всем его весом. Выдохнув и собравшись с мыслями в такой ответственный момент вернуться ко всему, от чего бежал без оглядки и прятался, Чимин вбивает слово: «капо» с подсказкой ранее от самого Юнги о самом любимом цветке. Экран в щелчке по кнопке Enter выходит на рабочий стол с единственной программой какого-то значка шахматной фигурки. - Мне страшно, - шепчет Чимин и слегка горбится, не зная куда еще смотреть, потому что перед ним только это. - Я так живу уже столько лет, Чимин-и. Заводя руку со стороны, Юнги жестом поверх его ладони вместе на тачпаде открывает значок и ласкает пальцы для успокоения. Чимину настолько боязливо прочесть что-то от остатков былого страха жизни, напоминания, как он в одиночку пытался всегда быть в «семье», но так и не смог, потому что Ченг не был тем человеком, которому хотелось раскрыться по-настоящему. И только история с Туеном Серра дала некогда слабину, что и стала позже слабостью против самого же Чимина. Ченг оставил его в должниках за ту помощь в суде, а Пак не то, что не расплатился своей безотказной службой при нем, но и посеял смуту, и сбежал, и перешёл совершенно к другому дону, противнику со своим оружием против всех. Ему кажется, что сейчас экран выдаст самую страшную информацию: «Пак Чимин – предатель номер один, каждый, кто его найдет – будет вознагражден». Но после слов Юнги страх номер два селится бесконтрольно в груди за мужчину, который имел всё-всё на них все эти годы. Это другая база данных. Это база данных страшнее всего в их мире. - Юнги, - тревожно шепчет он при виде сразу нескольких веток разделений по годам и событиям, содрогаясь. Прикинув интервал, смекает, что еще и отец Юнги был жив в тот период, вероятно, тоже имея дело к этой программе. - Что это такое? - Документы, вычеты, досье, полицейские рапорты, счета и все, что держало меня и моего отца в курсе дел столько лет. Это грязный компромат и жизнь каждого, кто хоть как-то причастен к семье Мин, как друг, и как потенциальный враг. То есть, все вы. Чимин не слышит, листает пальцем курсором вниз по списку папок с годами и знакомых именах всех криминальных шишек и не только (прокуроры, полицейские, приставы, адвокаты, акционеры и еще полно людей, которых Чимин касался мельком на службе), но вдруг замирает на своем родном имени, пестрящем так ярко для него самого. И как раз указан тот год, когда он впервые познакомился чуть лучше с отцом Юнги. Это был период первой войны. Хватка Юнги, которой он удерживает его за талию, становится сильнее, а обернуться еще страшнее, чем открыть папку. Раз зашел так далеко, Чимин без чувства самосохранения по привычке в неприкрытом шоке решается и видит все, чем он жил в изложенном тексте, нескольких файлах, фотографиях, причём есть даже копии с факса физических документов. Все-все: попадание в бордель, затем в семью Ченг, судебное разбирательство дословно и той информации, к которой никому нет доступа, кроме Чимина, Ченг и покойного уже Серра. - Кто создал папку обо мне и нашел весь судебный процесс? - Папку с биографией - мой отец, но я никогда не читал внимательно, а зубрил то, что было нарыто на донов. Тут я опростоволосился – мне следовало лучше узнать приближенных к ним. – Горьким шёпотом следует ответ. – О тебе было мало известно, совсем ничего, что было предложено здесь. Все, что есть тут дальше, в том числе и про суд – отыскал я сам к той информации, что была ничтожна мала… - Мала для тебя? - Лично и только для меня, - грудной хрип пробирает до костей сзади. – Я начал в ту ночь, когда ты уехал от меня с моей же розой. А Чимин, слушая его фоном, содрогается, потому что в ту же ночь он фантазировал о нём и не осознавал, как всю свою жизнь отдавал уже его рукам. Так же понимая, как его изучал покойный дон Мин заведомо уже и передал потом сыну, капнувшему чуть глубже - вновь в шоке листает по годам уже не такую страшную информацию после, но палец прямо не шевелится, когда выходит интервал его гибели семь лет назад. Эта папка тоже есть, однако он тормозит и делает несколько коротких вдохов. - Эту создал уже полностью я. – Произносит Юнги. Там пусто, даже по гигабайтам объёма сбоку виден ноль. Пусто настолько, как Чимин ощущает себя больше действительно все эти годы без вести погибшим без той жизни, существовавшей, всё-таки, при цирке и побеге. Он жил и карабкался, а Юнги ничего не знал и… не искал? - Ты не искал информацию обо мне..? - шепчет он, а Мин сзади совсем тих, - совсем ничего нет. Кто был информатор? - Никто. – Хриплый ответ до самых мурашек. – Ты был мёртв. Я ничего не искал, потому что твоя гибель разбила меня в щепки. - Есть, что случилось в особняке? – Придерживаясь немного делового разговора без горечи во рту, Чимин спрашивает вперед и изнывает, как хочет с ним контактировать глазами. - Всю прошлую неделю, специально нанятый человек искал об этом, - голос приобретает баритон с нотками обеспокоенности, - вчера на почту мне пришел ответ. Приподнявшись со спинки, Мин поддается и выглядывает сбоку от Чимина, чтобы открыть в этом же значке диалоговые строчки. Чимин скачет глазами по нескольким из них, но не успевает прочесть, так как анонимное письмо горит непрочитанным сообщением еще со вчерашнего дня. - Почему не открываешь? – Интересуется он. - Мне страшно… страшно снова читать о том, что потерял и восстановить не смогу. Мы оба умерли в том месте и в тот день. Наверное, я просто не хочу знать и единственное, что возвращать из «своего» – особняк. Мне было плохо там всю жизнь, но хорошо лишь в моменты с тобой. Чимин шумно вдыхает и больше до скрипа зубов не выдерживает сидеть в отвёрнутом состоянии, будто принимая весь удар на себя. Он совсем не против быть в защиту его тыла, но когда Юнги убивают никто-то его в лоб, а он сам там сзади погибает – Пак быстро разворачивается, обнимает в порыве. - Я ужасен? – Сипит Юнги куда-то в щеку мужчине. – Ты боишься меня после этого? – Чимин в шоке отрицает быстрыми мотаниями головой и прижимается сильнее. - Я не хотел следить ни за кем – меня этому обучали, и теперь просто не знаю, как всем этим пользоваться. Не могу и не хочу прикасаться ко всей этой мерзости чужих жизней. – Юнги до разрыва сердца страдальчески кривит брови и выкладывает все, что на душе. – Я хочу просто жить спокойно и думать о тех, кто мне дорог. - Это не твоя вина… - Скулит Чимин в ответ и ныряет прямо на нем в уютные объятия под руки. - Я знаю все о них… о каждом гнусном, грязном деле, которые даже не фигурируют ни в одном подкупном полицейском участке, потому что деньги обеспечили им неприкосновенность. Мой отец знал с чего начинать строить империю, собирая бумаги тайно, а у всех на виду открещиваясь бизнесом, якобы, контрабандой – вот поэтому его боялись и обожали за скрытую власть одновременно, ведь он действовал насилием только в крайних мерах, имея на руках компроматы и последнее слово за собой. Ты же сам первый пошел к нему за переговорами против войны, получив колоссальные аргументы, правда? – Чимин кивает. - Все они, Чимин-и, должны сидеть за решёткой, и я мог устроить это прямо в том зале суда, в тот самый день, и прикрыть всю эту мафиозную напыщенную заварушку. Поэтому они все взъелись, не ожидав, что на смену моему отцу приду я – молодой, неизвестный, формально подкованный и с письменного согласия отца заверенный в статусе дона просто с ничего. Но это ничего – значило лишь одно для них. Я очень опасный игрок. Но самое страшное, малыш, что сдай я их всех с потрохами даже тогда – меня посадили бы тоже, потому что все это доставалось незаконно людьми, которые умеют «правильно» добывать информацию. «Правильно», значит – рэкетом, додумывает Чимин. - Я сейчас в тупике, потому что могу посадить только одного из оставшихся в живых донов и всех его людей. И это – Ли, на него тюремных годов хватит с лихвой. Мы станем свободны совсем наполовину, но я сам в ловушке, как все устроить, и не знаю, что он сам рыл на меня после слепой мести за дона Хьюн. Я могу напороться на сильную засаду, не успев сам ему устроить. Но попытка может стать удачной, как-никак. – Юнги в полной прострации, рассуждает и ни одним мускулом не дрогнет. - И теперь Ченг… он в курсе, что я жив, а я не в курсе как его ловить и сажать, ведь твой дон обхитрил всех. Твоя бывшая «семья», Чимин, очень опасная. И опасная тем, что может мстить за тебя. Меня могут так оклеветать, после чего я не выберусь никогда из тюрьмы, – Юнги через минуту заглядывает в глаза Паку, – но я думаю, что он просто собственноручно задушит меня. Так месть будет слаще. - Пожалуйста, подожди, - Чимин тут же прислоняется к нему лбом. Верит, как передает спокойствие и размеренные мысли, хотя у самого сердце болит и сильно бьется, - любимый, подожди и не спеши с выводами. Твой брат, он же… работает в полиции, защищает и представляет интересы людей с криминальным прошлым, если и на тебя имеется что-то – он смог бы… - Я больше не могу жертвовать Виеном. Он скрыл тебя без моего ведома, - добавляет Юнги категорично, - укрывал моего консильери Лим с его семьёй и мне подделывал документы, сберегая тайную жизнь в Японии с Суон и Чогёмом. Я ни за что не дам ему защищать меня в этом опасном деле, когда под крылом у Ченг люди пострашнее в органах власти. У Виена семья тоже. - Ты прав, - сникает Чимин, прижимаясь плотнее. Казалось бы, что хорошо скрытый санаторий на Чеджу и куча охраны не сумеют защищать их вечно. Он очень хочет все остановить раз и навсегда, и Юнги дает ему надежду прямо сейчас, сам не понимая, - но ты даже не представляешь, как силен с этой информацией. - Что мне информация против дула в висок в отмщение за украденного капореджиме и недостаточные улики против Ченг? Твой дон – прыткая змея, умеющая заметать следы. Чимина прошибает после этих слов. - Прошу, давай поговорим с ним. – Пак под угрожающим в миг взглядом Юнги начинает тараторить свою мысль быстрее. – Ты. Только ты будешь разговаривать – не я. Даже словом не обмолвлюсь и не посмею перебить. Послушай, Ченг человек речей один на один, он не агрессор, не начинает первый бой. Я никогда не видел, чтобы он самолично убивал кого-то – всегда были исполнители… и… - Чимин мнется с опущенными грустными глазами, – я, вообще-то, для всех грязных дел с деньгами. Юнги не перебивает, хватая зацепки, даже если дурно и до кусания губ неприятно думать, как его Чимин жил и существовал в таких условиях. - Только попытайся его запугать, хотя ты прав – Ченг отлично скрывает всю свою деятельность, даже в некоторую я не был просвещен. Но что-то же есть слабое у него. - Он слаб без тебя. – Низким голосом твёрдо говорит Юнги. – Единственное, где я вижу в нем уязвимость – физическая слабость. Чимин слышит также и нотки той стихшей ревности. - Я буду с тобой до самого конца, твоей тенью, твоим капо. – Вновь взрывается он речью. - Я никуда тебя не отпущу одного, даже на тот свет, ты понял? У тебя нет солдат, но есть я, капореджиме, которого ты так хотел и который смог предотвратить войну переговорами. И я снова прошу тебя попробовать поговорить с Ченг, а с Ли провернуть идеальную операцию, где ему итог – тюрьма. Пожалуйста, Юнги-я, поговори, надави компроматом и покажи, кто был самой главной семьей среди всех изначально, если бы твой отец был жив. Пора остановиться и развернуться к ним лицом, чтобы бежали они. Но давай сделай это так, как мы с тобой сошлись – без войны, и так, как это умеет настоящая мафия. «Подло и исподтишка», - почти чуть не выворачивает Чимина от собственных мыслей, но он уже одержим тем, что имеет сейчас позади себя в компьютере с информацией, хотя бы против одного из донов. – «Но, если такова цена нескольких судеб, я закрою глаза и буду идти до конца с ним». - Мне так страшно, - шепчет расколотым голосом Юнги и смотрит в глаза обессиленно, - я так устал от всего, что имею и что знаю. Во мне столько информации, Чимин, не только о тебе, но обо всех, как я боюсь потеряться бесследно… - Его глаза на миг опускаются и тускнеют, а после он бесцветно добавляет. – Чогём не заслуживает такого отца и прошлого семьи. Если я сам наврежу его будущему тем, что знаю и на что пойду сейчас – я просто убьюсь, Чимин-и. У меня нет права на ошибку, понимаешь? Я слышу тебя не только как капореджиме, но и как члена моей семьи тоже. Я хочу быть героем в его глазах, а он получит ещё травму и оттого, как узнает кем был его отец все эти годы, когда должен был качать его на руках, а не продолжать нанимать людей рыскать под противников. Я так много натворил… - Это не твоя вина! – Грохочет Чимин звонким голосом и утыкается ему в губы без поцелуя, потому что только так Юнги можно заставить слушать и не отворачивать голову. - Любимый, это наследие твоего отца, впихнутое в тебя насильно. Ты тоже подвергся насилию и этот шрам, к сожалению, никто не сможет перекрыть ни татуировкой, ни душевным единением в занятии любовью. И твоего отца нет, который единственный сумел бы все исправить в тебе, который сотворил тебя таким, но его нет… Послушай, - Чимин для успокоения чмокает его в центр губ, - теперь у тебя два наследия. Первое - по ДНК в лице целого растущего человечка. Чогём твой, никто у тебя его не отбирает – тебе решать, как его растить и защищать. Твой сын любит тебя больше жизни и грустно вздыхает только оттого, как ты сидишь в саду допоздна. Всё, больше он о тебе не знает и никогда не узнает, если ты положишь этому конец и станешь ему тем, кем не был твой отец! Станешь ему не доном, прекратив называть солдатиком, а просто Юнги, который при мне называет с нежностью его «моя жизнь». Он должен это услышать, но только, когда ты сам все подведешь к этому. Выдохнув и вдохнув, Чимин, раз уж представилась возможность вновь говорить и быть услышанным, продолжает: - Второе – это твое наследие в бизнесе, которым только ты точно также в праве распоряжаться. Можешь сжечь его дотла, можешь восстановить, можешь навсегда уехать и забыть, начав совсем с другого. Никто не тронет то, что принадлежит тебе, ты меня слышишь? - Пак делает еще попытку поцелуя в кончик носа. Вокруг так тихо-тихо в отведенную минуту, даже больше, принятия их обоих дальнейших решений. – И еще, любимый. Мой Юнги любит рассветы и природу, вкусную еду и горький виски, ласку волос и спины теплыми руками, красивую технику в единственном для него экземпляре. Мой Юнги «целуется взглядом» и дарит розам мое имя, как обычный человек без страшного статуса. Мой Юнги все еще тот мальчишка на обрыве, который сбежал из дома и стремился быть собой. Мой Юнги не дон со страшной базой данной на всех нас, мой Юнги - мужчина, подаривший мне новую жизнь и заполнивший другую базу совсем иными данными на меня, потому что стал частью. Ты – тоже моя жизнь, ты самый сильный и без всего на этом компьютере, но, если есть маленький шанс, что это поможет нам изменить наше будущее время – пожалуйста, действуй. И… - Чимин его блеск в глазах по секундам разглядывает, там начинает распускаться свой сад из отваги и решительности, - делай это со мной до самого конца. Давай начнем с Ли. Я все устрою анонимно, только скажи, как и кому писать о встрече, а ты только прибудешь туда и поставишь точку в этом затянувшемся, замершем времени. Я устал прятаться – я хочу вновь говорить, чтобы слышали, но теперь твоим сильным голосом, как тебе и обещал. Ведь ты тоже этого хочешь, вернувшись в свой неповторимый образ, и даже сейчас не видишь, как твои глаза сражают наповал хлеще пистолета в последнем ящике. Я не хочу здесь прятаться – я хочу, чтобы они боялись тебя, моего мужчину, как… Юнги подкладывает руки, пальцами забирается ему под бедра и к ягодицам, совсем не удивляясь тому, что Чимин в курсе оружия в ящике. Он ослеплен речью, как от вспышки молнии. - Как я люблю тебя за твой сильный характер с самого первого взгляда, Юнги-я. Сколько бы слов не было сказано, верных, глубоких, эмоциональных и громких – Юнги будет всегда мало слышать их с этих пухлых губ, которые созданы для поцелуев и пламенных речей. Он прямо с неразделимыми объятиями с ним привстает на ноги и проталкивает Чимина к кровати, цепляясь за его бедра и складки халата, а после просто мягко бросает спиной. Стягивая через ворот чёрную футболку, наклоняется в прогибе поясницы и прямо локтями опадает с двух сторон от головы Чимина и его укороченных уже волос. - Как же ты говоришь, - хрипло выдыхает ему в губы, - как же ты будоражишь меня своей непокорностью и стремлением к правосудию всевозможными путями, как истинный капореджиме. Ты создан воскрешать и поднимать во мне все, что отзывается на твой голос. - Объяви им войну, но не делая кровавую бойню. Всегда иди иным путём, но пистолет не снимай с предохранителя раньше времени. Давай сделаем это? – В надежде выдыхает Чимин, быстрым взглядом цепляясь за все эмоции, натыкаясь на губы в ответ. - Сделаем, мой капореджиме. Рука об руку покажем им нашу силу. Но если тебе будет угрожать опасность… ты сам видел, что у меня в ящике. - Ладно, - лишь скомкано сдается Чимин, целуя его первым с грудным хрипом. - Но мы, все же, попытаемся по-другому. А после Пак в крупной тряске хватается за его запястье и ловко перемещает Юнги животом, лицом в кровать, после забираясь сверху наездником к нему на ягодицы. Голая бледная спина Мина в так дыханию трепещет, а после начала прикосновений Чимина – и вовсе выгибается в пояснице. Ловкостью движений Пак проскальзывает от талии к широким плечам с приятными ощущениями от ноготков и припадает сверху телом, чтобы прошептать: - Я сделаю тебе массаж, который сам получил сегодня, а ты постарайся расслабиться и сберечь энергию для нашего будущего. Оно уже должно начинаться прямо сейчас, а на сегодня тебе нужен отдых. - Я хочу быть с тобой всегда. - Ты, - поцелуй в ушную раковину, - будешь, - проскальзывание ладоней по плечам, шрамам прошлого и обратно к пояснице, - со мной всегда, - мягкие пружинящие толчки бедрами на его ягодицах, - мы все попробуем для этого. Наслаждающийся стон от восхитительных рук с сжатиями кожи в массажных движениях вырывается непроизвольно. Самая лучшая ласка прямо по спине накапливается аурой силы, напоминает Юнги, как он еще авторитетен и точно с той же стороны, как и другие доны – вызывает некий страх от неизвестности своей личности. Они же никто не знают, что Юнги за человек до сих пор, что он делал, и делает по сей день под прикрытием своей ненастоящей смерти, да еще и вкупе с одним из лучших в этом мире – Пак Чимином. Их боятся точно так же, как и они. Они стали той парой, выживающей в самом адском пламени. Кто-то же должен все изменить и, наконец, двинуться хоть куда-нибудь, даже если страшно из-за грубо устроенного мира мафии с оружием. Но если они нацелены убить их, то тогда и Юнги тоже с этим пистолетом в ящике будет кидаться в ответную только, если Чимину будет угрожать опасность. Но хочет попробовать именно тот путь, предложенный капо. В ситуации с Ли – он уже ощущает победу со всем компроматом на него. А вот второй дон… Дуэль двух направленных дул оружий противников не приведет ни к какому исходу, если оба стрелка будут в равных силах и меткости. И Ченг это знает. И Юнги тоже. Если и будет у них бой, то только такой, где глаза будут направлены друг на друга, а не пистолеты. В этом своя романтика, на которую подсажены все люди криминала между деньгами, алкоголем, влиянием, силой солдат, вниманием со всех сторон и чувством неуловимости от всего. Дон Ченг дал понять, что метод мстить оружием – не его, даже в период войны, когда залег на дно. А значит, он хочет совсем другого боя. Вот только какого?

●~♔❀~●

Для атмосферы: «Paul Engemann - Push It to the Limit»

Живи на пределе, Шагай вперед по лезвию бритвы, Не смотри вниз, следи за собой, Или с тобой будет покончено.

Рокот вращающихся барабанов, приятный рассыпающийся звук пластиковых жетонов по бархатному покрытию стола, сладкое для слуха тасование карт в колоде, как пачка денег в машинке для подсчета купюр, хрустальный толк бокалов с греховным напитком до середины грани, вежливые обращения официанток в блестящих, будто расшитых алмазами, платьях в пол и официантов в костюмах, тихими голосами, чтобы не нарушать азартные игры в самом разгаре, звонкий стук каблуков ботинок по мраморному полу крупье, приближающихся для помощи проведения игр, разграничения выплат за столами и от простого – наблюдением, как деньги правят миром за столом «жизни», а не простой карточной игры. Самые важные персоны прибывают размеренно, поэтому уже цокольное помещение крупного отеля в Сеуле перегружается людьми в облаках табачного дыма и запахе дорого мужского парфюма. Золотая отделка арок, подъемов к столам, диванчикам, автоматам и раскидистые шлейфы бархатных занавесов на выбеленных мраморных стенах больше напоминают один из залов во дворце какого-то арабского шейха с несметными богатствами. Здесь, как в Лас-Вегасе казино-отеля «Шамаль» - нет права на ошибку с самого порога от прибытия на дорогом транспорте, в собственном шикарном внешнем виде с иголочки и до полной уверенности, что ты станешь королем к концу ночи с выигрышем всех партий.

Преодолей преграды, Переступи роковую черту, Ты достиг вершины, Но тебе придется научиться удерживать её.

Главная партия для Мин Юнги сыграна давным-давно за столом с доном Ченг, когда он увидел пришедшего Чимина в их казино и понял, как больше ни с кем не станет делить ночи. С того дня он решил - больше не сядет за игру, в которой ему выигрыш не важен, если там не стоит судьба всех его близких. И день настал развернуть барабан по часовой стрелке назад, меняя ход. С первого взгляда он совершенно ни за что не цепляется, толпы богатых людей все так же его раздражают, даже если он сам того же сословия. Идет уверенной походкой стройных ног к своему столу на эту долгую, судьбоносную ночь, потому что сегодня он будет на противоположном конце в качестве крупье в черной маске, а не игроком (*Обычная медицинская маска, все работники казино облачены в такую же от лишних глаз и для «безликости»). Сегодня он решит с каким исходом уйдет заранее узнанный визит бывшего дона Ли сюда. Мин присаживается на стул для дилера, быстро прикидывая свои шансы провернуть даже малейшие исходы исключительно в свою пользу, ослабляет галстук и ожидает игроков. До начала игры десять минут, а он ловит паническую атаку, отвращаясь от мира этого цокольного этажа снова и снова, будто и не было этих семи лет бегства. Он просто его ненавидит, совершенно не понимая, как искоренить то, что неискоренимо беззаконием. Ему здесь не место, как и тому, за поддержкой к кому он обращается глазами в сторону барной стойки. Раскосые и самые красивые глаза на свете тоже из-под черной маски до спинки носа смотрят на него, а брови из расслабленных вздымаются в эмоцию волнения. Юнги качает головой в ответ, как не может тут находиться и притворяться обманом подкупным крупье в эту ночь. Это идея Чимина – его стиль виден во всех этих скрытых подкрадываниях, переодеваниях, пока жертва не в курсе, что попала уже в ловушку, еще не вступив в зал. Сам же он сегодня официант, в тени своего дона и его тыла на всякий случай. Кивнув в сторону подсобного выхода, Чимин дает сигнал Мину и, пока не поздно, желает окончательно закалить его стержень до холодного металла. Они уже здесь – они проделали весь этот путь от укрытия в санатории на Чеджу, чтобы сейчас не отступать и даже не думать об этом. Это похоже на публичное выступление.

Шагаешь по нехоженым тропам, Тебя ничто не остановит, Нет ничего, что нельзя покорить, Так близко... ты уже на краю, Двигайся вперед, о да!

В пустой коридор для перемещения сотрудниками из кухни и подсобок Юнги ныряет через минуту, и тут же припадает к холодной стене лбом рядом с Чимином, облокотившимся тут же чуть ранее до него. Он по виду храбрее, ведь его роль сегодня - в тени своего мужчины, но также содрогается от хриплого и загнанного дыхания Мина. - Малыш, я не могу. Я просто растеряюсь по ходу игры и не смогу… - он приспускает маску до подбородка и вжимается лбом ещё сильнее. – Даже в глаза смотреть тому, кто хотел меня прикончить и, вероятно, еще хочет. Чимин тоже начинает дышать неровно, расцепляет скрещённые руки на груди и подхватывает его за подбородок, чтобы развернуть и вжать в стену спиной. Страх, как их увидит кто-нибудь из других работников, проходящих случайно мимо – огромен, но не огромнее, когда их собственная жизнь на счету уже больше чем семь лет и крупнее всех денег в том зале, которые посыплются фишками через несколько минут. Стиснутое пространство между Чимином и холодной стеной отрезвляет Юнги, он гипнотизируется лишь его глазами над прикрывшей нос и губы маской, влюбляется пьяной любовью без алкоголя по новой в блестящие зрачки отваги, жажды жить свободно и летать так же, как в цирке меж белых лент. Чимин пришел именно за этим, он сейчас главный в этом задуманном плане в исполнении капореджиме под прикрытием. Весь напускной лоск их обоих в изумительных костюмах работников казино испепеляет тела подкожно возбуждением до самых костей. Они впервые встретились точно в таких же строгих образах. Юнги сам не замечает, как хватается за его талию и смотрит безотрывно – как и обещает себе до конца своих дней. Как и все ночи реквиема не забывал лишь эти глаза. - Если мы сейчас уйдём, Юнги, без «выигрыша», мы погибнем окончательно. – Глухо через маску шепчет Чимин и вжимается руками в его складки черной бархатной жилетки. – Отныне мы живем одним днем и лимитом на жизнь. Наши жизни в том зале, на том самом столе, за который ты будешь сейчас отвечать, бороться не игроком, а судьёй. Ты судья в этот вечер для Ли. Юнги приоткрывает губы и делает затяжку сквозь створку, через усталый возрастной прищур с морщинками в уголках глаз внимает его речь. Чимин же, напротив, весь освежен и бодр до невидимых искорок, сквозь пальцы передавая электричество Юнги в грудь через ткани. - Ты будешь рядом? – Спрашивает Мин. - Я уже здесь с тобой – и отсюда мы уйдем тоже вместе. – Чуть отпрянув, Чимин поправляет его галстук к чёткой середине пуговиц рубашки и потуже обряжает тонкую шею мужчины. Разглаживает заботливо пальцами, сам подхватывая в окончании влюблённый взгляд Юнги напротив. – Сексуальный до невозможности. Поцелуй меня и сделай то, что должен, мой Дон.

Добро пожаловать на край, Возможно, потребуется еще один шаг, Борьба за власть всё еще продолжается, Так что тебе лучше победить.

Юнги двумя пальцами приспускает его маску, оттягивает за резинки на ушах, несколько секунд разглядывает высеченное собственной любовью лицо и в наклоне целует сначала его дыхание на входе, а после глотает, принимает маленький язык в себя. Чимин выскальзывает руками спереди, хватает его щеки и жадно целует, как и должен был в тот день своей «гибели». Но губы сейчас совершенно с другим привкусом – он не вялый, не покидающей его тело на последних вдохах. Он бурлящий адреналином и голодной жаждой на веру, надежду и любовь до конца.

Живи на пределе, Чтобы никто не стоял у тебя на пути, Возможно, ты станешь неосторожен, Но ты никогда не будешь в безопасности, Пока ты еще жив.

Отстраняясь с теплой влагой на губах, Мин чмокает его в нос и прикрывает аккуратно маской раскрасневшиеся любимые округлые щеки с припухшими губами. - Ты знаешь, что действует на меня безотказно, - последнее шепчет ему, - я не могу устоять перед тобой, молящем о поцелуе успокоения, даже если самому страшно. Спасибо, малыш. Первой тряской в руках Мин одергивает себя, когда перед тремя игроками, в том числе и прибывшим Ли, объясняет правила игры, выученные во времена живого отца. Второй раз, когда тасует карты и отдает часть прямиком Ли, боясь встретиться с ним глазами, боясь, как даже прикрывающая маска выдаст его. Он небрежно напускает пряди волос вперед и зацикливается в дальнейшем только на игральных предметах, а не на личностях игроков. Остальных двоих игнорирует, они сразу видно приятели того, но умело вовлекает в свой прикрытый спектакль, где Ли – главная цель. Бывшей дон сильно постарел и изменился в манере речи. Больше нет той актёрской и поставленной интонации, с которой он возвышался над остальными в своем почете. Это точно такой же помотанный жизнью, последствиями войны мужчина, как и сам Юнги перед ним, а тот даже и не догадывается, перебирая фишки и обдумывая следующие свои очки. С перерывами, чтобы дать накалу игроков остыть, Юнги наоборот заводится и отсчитывает время до полиции через главную дверь с ордером на арест. Самый главный, кто анонимным письмо сдал Ли со всеми делами в прошлом, но не исключено и в настоящем, является Чимин. Он мелькает на фоне, галантно предлагает выпивку каждому гостю за столом, не боится заглядывать в глаза в наклоне с подносом бокалов, будто специально проходит проверку на страх. Юнги наблюдает за ним с мурашками, видя невидимый пепел от крыльев ангела Суккуба без страха и восставшего опять за справедливость без боя. Он один в этом мире превращался среди донов в кальянный дым и душил-душил точно так же до поры до времени прозрачной удавкой. Юнги дал ему повод «убить» в своём стиле – без крови, без подозрений, скрыто и уже заранее. Всего несколько компрометирующих бумаг – и ты никто в этом мире, где закона нет, но есть с деньгами. Они дорого заплатили с Юнги за эту облаву, но полиция еще скажет спасибо – ведь заполучить живого бывшего крупного мафиози с преступными делами неземной клад со времен отеля «Сэсанг», о котором долго говорили по всем источникам информации. Это был бум в мире новостей. Чимин, отдав бокал точно в руки Ли, под маской закусывает губу от кипящего адреналина и отстраняется с быстрым взглядом на Юнги. Кожа горит не от собственной горячей крови, а от того, чем закончится этот вечер. Еще через полчаса, доведя гостей до той кондиции эйфории от алкоголя и игры, официанты чуть реже донимают богатеев своими услугами. Чимин не знает, как поддаться ближе к Юнги, не выдавая себя. Ему остаётся только стоять неподалеку и ожидать, если понадобится вновь, поэтому просто ожидает и сверлит его напряженную позу тела во главе стола. Надо отдать должное – Юнги до мурашек восхитительно справляется со всем, держится так же статно, как все остальные выученные годами крупье при этом казино. Если бы Чимин хотел вновь сыграть за его столом теперь, то не постеснялся бы поставить всего себя ставкой для него одного и ночи с ним после казино. Сердце делает колкий кульбит, и он глотает, молится на задний выход и руку в своей руке при побеге на этот раз, а не в одиночку. Кажется, он слышит сирену полицейских машин острым слухом среди рокота подпольной игровой жизни – и он по струнке выпрямляется в сторону Юнги, но не делает ничего, как и обещал. За столом Мина идет оживление, долетают отголоски разговоров, которые не разобрать. - Знаете, а ведь это моя последняя на сегодня игра в Сеуле. – Немного с хмельным голосом выдает Ли в перерыв, обращаясь к двум своим партнерам по игре. Он курит, закидывая ногу на ногу, а Юнги, пока приводит стол в порядок для следующей игры, собирая жетоны стиком (*Эластичная палка для помощи крупье в игре), слушает. – Вылетаю завтра вечером в Японию с Ченг для одного дела. Это все полное ничтожество, - кидает небрежно рукой на игральный стол, - еще и грязной игрой называют то, что и не снилось никому, когда я был несколько лет назад богат. Чертова война и предатель, учинивший ее, оставивший меня и моего товарища в городе, в котором невозможно ничего восстановить из-за тыканий пальцев на каждом шагу - где-то рыскает у нас под носом. Юнги прошибает холодным потом от этих слов с алкогольным шлейфом, но все же они сидят на подкорке сознания у этого человека, а значит – не чушь. Он вскидывает осторожный взгляд на Ли и исполняется лютой тягой треснуть об стол, чтобы вбить ему раз и навсегда, как Юнги не хотел ни их бизнесов, ни его влияния, ни конкуренции, ни денег. Он им всем не враг был изначально, если бы дон Хьюн не расплодил гадкую мысль о Мин Юнги и выдуманных им же самим намерениях того. - Столько лет идеально построенных отношений с проверенными людьми – и одним днем обрушенные сыном этого Мина. Мы ничего не можем заново начать, завести связи, потому что люди, наконец-то, поняли, как мафия ими управляла все эти годы. Нет никакой власти и подчинения даже рэкетом. Они просто нас не боятся, зная, как мы пали от своих же людей. – Выплёвывает желчно Ли. – От наследников всегда и в каждом исходе одни неприятности. Зная же при смерти и передавая своему жалкому сынку власть, с которой он не справился и всех нас повлек на это. Но младший Мин еще жив нам на милость, - для своих слушателей выдает мужчина дальше, - и в Японии теперь растет его наследник. А теперь ставка на несколько миллионов вон – насколько месть за отвернувшихся, погибших во второй войне товарищей, разгромленные наши империи будет сладка вендеттой? (*Кровавая родственная месть). Дальнейшее порицание вскипает в Юнги пламенем в груди, и он чуть не срывается через весь стол с грубой силой. Подоспевший Чимин успевает как раз в тот момент к нему с подхватом под локоть, когда с главной лестницы на цокольный этаж топотом спускается полиция с оружием наготове и криками: «Оставаться на местах». Отголосками игры вырываются уже следом вскрики и общий гам подскочивших людей с грохотом подающих стульев, прочего общего шума. - Нам пора, - шепчет Чимин и тянет со всей силы каменного Юнги, что злым взглядом взирает на нахального Ли. Кругом идеальная давка и мельтешение, чтобы бежать, но Юнги стоит и следом рвётся уже не к Чимину. - Что ты делаешь? – Пак колоссальной силой удерживает его и шипит. - Я убью его, - рычит тот через громкие звуки помещения без окон. Чимин больно стукает Юнги в плечо, прямо в пулевое ранение и наносит вспышку аффекта для очухивания, после чего тянет на себя. Ли в этот промежуток подрывается и выскакивает тоже с места, в страхе вращая головой и поиске своей охраны из двух человек. Но ее нет. Ее и быть не может тут, когда Чимин каждого за бокалом одновременно подкупил крупной суммой и попросил покинуть помещение за десять минут из этого здания, если не хотят быть сцапанными полицией. Как он и ожидал – продажные люди быстро продались и свалили. Только капореджиме поймет, как кровно нужно быть связанным со своим доном, а эти – просто ничтожества. Он уже считывает по опыту обучения солдат прямо сходу каждого такого. Трезво понимая остатками, как надо бежать, Юнги с омерзением бросает последний взгляд на Ли, затем на полицию, оцепившей главную лестницу, и подрывается на тянущую руку Чимина в сторону того же выхода ранее. Им не особо мешают, потому что некому, да и до работников сейчас внимание не в первую очередь. Полиция ловит именно тех, на кого поступило заявление, но самое главное и крупное в лице Ли совершается прямо на последнем развороте через спину Юнги, когда он видит его прихлопнутого к стенке с руками, заведенными для наручников. Его схватили – все бумаги на него переданы. Но где гарантия, что его слова не придут в исполнение? - Чимин, Чимин, - Юнги выкрикивает на ходу, но тот заведенной куклой тащит его к последней двери через весь коридор и выталкивает в ещё какое-то складское совмещенное с соседним магазином помещение. Они припадают к большим коробкам и бакам, прячась и слушая в страхе топот следом, но его нет. Вообще через минуту становится так глухо, будто они не в соседнем здании подвале, а на вымершем заводе. - Какого хрена ты творишь? Какое «я его убью»? – Выпаливает резко в злости Чимин, когда делает передышку и тут же на грязном полу, где они сидят, хватается грубо за Юнги. – Ты чуть нас не оставил в нашей же клетке! Я тебя сейчас сам прибью, если не скажешь, что произошло! Он зол до электрических волн в волосах, если прикоснуться – заискрятся. Если бы Чимин не был рядом, Юнги бы сейчас тоже повязали, сначала как свидетеля, а потом бы рассекретили и его личность досконально. И тут уже вообще плевать, что это именно он владеет информацией на Ли – у самого портфолио тот еще образец а-ля приличного гражданина без темного прошлого. Именно поэтому Чимина даже не волнует удар в раненое некогда плечо, ведь он зол за эту очередную импровизацию в последнюю минуту. Но когда Юнги выдыхает с комом в горле от скопившихся слез: «Он и Ченг хотели лететь завтра в Японию, потому что знают о моей живой семье… вендетта», Чимин в шоке замирает и опадает в сутулом состоянии на собственные подогнутые ноги. - Чогём, - сипло хрипит Юнги. - Суон, - глухо вторит Чимин. Они встречаются глазами и в страхе смотрят друг на друга. - Свяжись с Чон Хосоком немедленно, найди этого… - Юнги с болью кривит брови и делает вдох в пыльном помещении этого склада магазина, - найди своего бывшего дона и притащи его ко мне, капореджиме. - Ты разрешаешь мне с ним говорить? – Выдает Чимин, удерживаясь за его складки брюк. Юнги вздымает вновь очередной взгляд всех эмоций разом. - Сделай все, что сможешь опять анонимно, но с ним я буду разговаривать только на ринге. Он же бывший боксер, как и я. - Нет… - Да, капореджиме. Не даешь мне в них стрелять без войны, тогда я собственноручно буду «говорить» с ним в этих условиях. Люди не меняются, блять, и эта вся заварушка сегодня только подтвердила то, что я тебе вбиваю все время. - Юнги, ты… твоё тело… - Чимин в ужасе за подкинутую идею бросается руками хаотично по нему. Еще и сам ударил по больному. – Ты не в том состоянии, чтобы драться. Мин кисти его отстраняет, встает, проверяет время, вновь ставя невидимый таймер на подсчёт для жизни уже Чогёма и Суон. Сейчас необходимо связаться с ними через безопасную телефонную связь и попросить охрану усилить свои полномочия, но это все слишком шатко, когда Юнги так далеко от них. Развернувшись вновь к Чимину, беспомощно сидящему на грязном полу и смотрящему на него в болезненном страхе, Мин проговаривает: - Малыш, план уже работает, - кивает в сторону оцепленного казино за пределами этого здания, - но сейчас моя очередь продумать следующий шаг. - Ты можешь оступиться с этой грани, если пойдёшь лоб в лоб на него, - в нескрываемом страхе сипит Чимин. - А больше на твоего бывшего дона никак не выйти, как не таким способом. Всё, предел, Чимин.