Реквием Дона (Don 's requiem)

Где тише, в машине или на улице – Юнги определить не может. По крайней мере, расслабленно лежит на спине поперек разобранного заднего сиденья в импровизированную плоскость, как кровать, и смотрит в открытый люк машины, радуется тихому рассвету без дождя и ветра. Он полностью голый, как самый настоящий младенец, но кожа настолько дышит от годовой тяжести собственных шрамов, что сейчас ему кажется от прошлой ночи, как сам молод, легок и нежен. Ночь, к слову, провели, как и спонтанно спланировали, прямо в автомобиле, поэтому теперь напряженно ломит всю спину. Повернувшись вправо, Юнги наблюдает за прильнувшим Чимином к его плечу губами и аккуратно сгибает противоположную руку под голову. «Ох, немного полегче. Я весь оцепенел с ним. Чимин-и обожает спать в тесных объятиях». Еще раз скользнув взглядом по Паку, вдыхающему/выдыхающему ему в голое плечо, Юнги не контролирует рвущуюся улыбку. Чимин до непозволительности красивый, когда спит, когда молчит, когда полностью голый под той самой накинутой небесного цвета рубашкой Юнги прямо после затяжного ночного секса с остатками страсти на теле. Опять отобрал последнее, думает Мин – и он совсем не про одежду, а про самого себя. Вывернул наизнанку, поцеловал, нежно простонал в губы и принял в себя нетерпение Юнги полностью до краев и последних капель. - Любимый, я тоже тебя люблю, но не пялься на меня так часто. Я еще не прибран, - с сочным чмоком в самое плечо шепчет Чимин и сонливо приоткрывает веки, а Юнги возражает и вверяет то, какой он прекрасный всегда. Пак смущённо слегка зевает, пытаясь определить внутренним состоянием сколько времени. – Ох, я, будто, пил алкоголь всю ночь, а не любовью занимался. Причем, самый элитный, как и секс с тобой, но голова все равно болит. - Не запрещай мне смотреть на тебя. – Комментирует Мин на претензию осмотра, мягко сжимая пальцами его шею. А от комплимента про интимную тему – душу рвет. Юнги больше всего переживал, что не сможет удовлетворить из-за своего остаточного горя телом того, кто больше всего обожает чувствовать наслаждение. - Помешал? – Намекает на себя Чимин, рассматривая неторопливо его в паре сантиметров от своего лица. - Непривычно… - Что? - Просыпаться с тобой в тишине мира, далеко от всего, черт знает, в какой глуши, но мне настолько плевать… - Проговаривает Юнги, поглаживая свои влажные волосы под затылком и вскинув глаза вновь к люку машины наверху. – Что делают со мной до сих пор все ночи с тобой... Там плывут неспешно пушистые облака и искрится солнце первыми лучами, заглядывая в их укрытие на этот раз. Открыли заслонку еще ночью, заприметив несколько звезд, пока Мин укачивал Чимина под боком, целующего его в правое плечо со шрамом от пулевого ранения Туена Серра когда-то. Там болело столько лет, ныло в психосоматике днем – раздирало в рыданиях ночью, горело под струями душа – отвращало лишь осмотром сквозь зеркало, когда Юнги смотрел на себя в оголенности. Свои лекарства Мин принимал многие годы в апатии, не веря в эффект, потому что не помогало: он вообще думал, что вся та многочисленная горсть таблеток прикончит его сама, делая одолжение. И вот… поцелуй его Чимина, тот самый, не только в шрамы – стер даже мысли о коже, испещренной ранениями невозвратно. Юнги верил этим целебным губам с самого первого поцелуя, в вспышке наслаждения поняв, как нашел лекарство от всего. Была бы возможность перемотки - он бы возвращался и возвращался к моменту первого поцелуя, смакуя его по-разному. Сейчас тот самый момент, когда жизнь дарит им второй шанс для всего. - Ты можешь еще и так делать, - приподнявшись рядом, Чимин перегибает ногу через него, взбирается, скользя телом, особенно прессом через раскрытую рубашку, - если после ночи остаются такие вопросы… Любимое тело тоже оголенное, лишь с накинутой голубой рубашкой поверх, но она абсолютно ничего не прикрывает: а Юнги благословлять готов все вещи, которые делают Чимина сексуально раскрытым. А, нет, наоборот – Чимин делает их на себе порочным предметом к тяге разрывать и откидывать. Сейчас он плавным покачиванием в гибком теле неспокойно напоминает о своей еле открытой красоте, приковав под собой Юнги к плоскости, которому дышать даже больно не то, что спокойно смотреть на эти соски, пресс, пупок и разведённые ноги в паху. - Малыш, я кончил три раза с ночи, - так тихо-тихо отвечает Юнги, но руками скользит по его оголённым ягодицам под ткань в искушении, - да и тебе там тоже нужно восстановиться, потому что я мог перестараться. - А я и не секс предлагаю, - возражает мягко Чимин, наклоняясь к лицу, - только заслуженный поцелуй от мужчины, который любит тебя и благодарит за тот секс. Не беспокойся, у меня там ничего не болит, если ты сейчас просто погладишь. Фыркнув на такую приятную перспективу, Юнги раскрывает рот слишком в красивом исполнении, как Чимин утыкается носом в щеку, чтобы максимально сжать его губы в контакте. Юнги любит себя, особенно за реакцию организма на хотелки Чимина: и сейчас он слегка прогибается под ним, раздвинув ноги по плоскости с упором носками в заднюю дверь машины. Воздух сжат, но свеж единственной створкой из ближайшего правого окна от них. Только бы не возбудиться, когда на автомате уже включено всегда и везде заводиться от Чимина, но Юнги умеет контролировать себя. Честное слово, еще один заход он не переживет, потому что Чимину только самому придется себя удовлетворять на нем – а Юнги хочет всегда отдавать в равной мере даже себя. - Точно? – Шепчет Пак сквозь губы, ласкаясь носом. - Я обязательно сделаю тебе еще хорошо, но только в удобном месте – здесь мало перспективы удовлетворять тебя, как я хочу. - А как ты хочешь меня удовлетворять? – С неподдельным интересом выдыхает Чимин, припав еще сильнее к его оголенному естеству под собой. - На чем-нибудь мягком и просторном, чем салон машины. - И даже моря было мало? - Даже моря, - согласный шёпот. Чимин отрывается, чтобы посмотреть на реакцию, как Юнги собственные руки перемещает себе за голову и лежит расслабленно под его весом. Шрамы на запястьях кровоточить уже не смогут больше, но Пак снова и снова приковывается к ним взглядом и пускается ладонями от локтей Юнги к пальцам. - Никогда не прощу себе эти шрамы, - всхлипнув носом и выдохнув, он чувственной дорожкой целует сначала правое запястье Юнги, затем второе. – Я так не хотел, чтобы ты делал подобное, Юнги. - Полюбишь их? – Шепчет Мин и поворачивается лицом к его щеке, уткнувшись. – Чимин-и, если ты будешь лечить, я навсегда о них забуду. - Люблю, - горько выдыхает с тревожностью Пак, - и больше этого не допущу. Юнги благодарно ластится носом в его щеку и волосы, как Чимин забывается в смешках и слишком резко от расслабленности оседает вскользь ягодицами о чувственный член. Шумное шипение и хриплое постанывание – Юнги, определённо, поработал на славу. - Больно, правда? Ох, я так увлёкся сегодня, не подумав о тебе. – Оторвавшись, Чимин приподнимается на четвереньках над ним, осматривает и нежным поглаживанием ладони спускается по животу к оголенному паху. – Почему не оделся, Юнги-я? Я же тебе сейчас больно сделал! - Я хочу быть с тобой максимально без одежды, - глаза сами непроизвольно сверкают на все вопросы Чимина, а Мин наслаждается послевкусием, когда Пак замирает пальчиками на члене. Вот опять он лечит тут же, даже если напортачил. – Болит, но если уж так хочешь… - Я его, конечно, до одури люблю, хочу постоянно в мыслях и во сне, но лучше подождать до следующего раза, твоего удобного и мягкого раза, - Чимин по-доброму хихикает, все равно гладит орган, вырывая из Юнги шумные выдохи носом. - Чимин-и,… - Какой ты красивый, - не сдерживается в комплиментах Пак, вновь переместившись ему под бок и оставив руку там же на паху в спокойном состоянии: шутки в сторону, но он подзабыл, как это приятно с утра обходиться лёгкой эротикой и любованием. Мин свои волосы путает хаотично с выдохом сквозь губы, поворачивается к нему лицом, чтобы обнять за талию и крепче прижаться. - С ума сойти, как мне нравится слушать подобное, оказывается. Им бы уже в дорогу, но… но... Юнги впервые уснул не в своем саду под запах роз, руками гладит не их лепестки в неверии до сих пор и проснулся не с призраком своей единственной любви. - Откуда презервативы в бардачке? – Шепчет с приподнятым правым уголком губ Чимин, мягко водя кончиком носа по его. - Сказать прямо? - Только так, - шёпотом. - Я буду брать тебя везде – очевидно же. Чимин сонливо от былого сна ещё приоткрывает глаза и туманится на его зрачках. Смущается. - Какой он? Все такой же? Секс со мной... тебе также нравится? - Что-то изменилось, - признается Юнги, слегка приподняв бедро и положив на него сверху, потому что Чимин лишь одной рукой продолжает гладить его невесомыми касаниями в промежности. Облизнув губы в сухости, Пак пристраивается головой лучше, чтобы слушать все-все. Гладит уже и колено, и худую голень Юнги интервальными скольжениями, сжатиями. - Тебе мало, всегда было мало, ненасытный малыш, но сейчас… Впервые я понимаю, что могу без задних мыслей любить тебя сутками, не отвлекаясь на то, что вынуждало меня быть доном. И как никто не помешает или не поймет, куда я пропал сейчас, завтра, послезавтра, послепослезавтра… - Тебя тогда потеряли из-за меня… - выдыхает грустно Чимин. - Так, что я потерял своих людей в порту. - А твоя жена? Она-то сейчас в настоящем, Юнги-я. Юнги замирает в дыхании, скользнув взглядом по татуировке Чимина на подреберье, скрытой слегка краем рубашки. - Ты знаешь, о ком я встревожен больше всего. И это тоже может помешать безопасности Суон. «Он говорит про «семьи»…», - грустно додумывает Чимин за него. - Думаешь, кто-то из оставшихся еще в Корее? – Слегка помедлив, начинать ли вообще это, спрашивает в итоге Пак. - Они всегда были и будут, - снова тихо отвечает двусмысленно Юнги, а у того сердце ухает к животу. По мере отвода глаз Мина куда-то в сторону, где его зрачки заволакиваются дымкой страха и смятения, Чимин не хочет развивать с тем, кто ранимей его, эту тему. Еще одна больная и надоевшая до такой степени им обоим. Дабы развеять повисшее молчание, Юнги сам привстает, садится и начинает делать потягивания в спине. Всегда так происходит, словно, точку в их истории ставит в предложениях именно он. Чимин бросает несколько грустных взглядов на его голые очертания и перекатывается на живот, положив ладони в замке под подбородок. Через лобовое стекло с капельками былого дождя виднеется ровная долина сочных зеленых оттенков. Они загородом, но даже здесь не в безопасности, хоть запрись на все замки бронированной машины и не подпускай под дулом пистолета. Их враги – змеи криминального мира. Подобраться незаметно, скользко не лоб в лоб – то, чему обучали и самого Чимина. «Сейчас все выглядит точно так, как если бы мне заказали убийство дона Мин», - проскальзывает липким и холодным воздухом мысль в голове, - «втереться в доверие, влюбить в себя, заманить на секс в глушь отдельного острова и…». Самое слабое в людях – животный инстинкт наслаждения, а в мужчине и подавно. Он туманит разум греховным плодом. Столько его коллег пало только потому, что приманкой была заказная шлюха в каком-нибудь отеле. Чимин вновь полубоком оборачивается, осматривая родинки, мелкие шрамы и более глубокий во впадине позвоночника над крестцом шрам Юнги. Локоны черных волос блестят под хаотичными лучиками солнца, когда Мин потягивается одной рукой, затем второй, постанывая от приятного ощущения затёкшей спины. «Он без вопросов пошел за мной, если бы я поманил на его собственное убийство, потому что прежде бы – мы переспали. Точно бы переспал с ним, не удержавшись «попробовать». Я бы с легкостью его соблазнил». Вот прямо сейчас, с такого близкого расстояния, сзади и без вида на глубокие, серьёзные глаза, рассекретившие весь замысел – дон Мин был бы мёртв через полминуты накинутой удавкой, если бы его заказали Чимину убить. - Я люблю тебя, - шепчет Пак силуэту, - я так тебя люблю, ты меня слышишь? Никогда не разговаривайте с жертвой перед убийством… особенно о правде. Юнги выдыхает как-то болезненно хрипло вперед и оборачивается, чтобы вновь счесть с его зрачков нескрываемую историю, если бы она пошла по другому сценарию. А Чимин дольше секунды смотреть не может в глаза тому, после угасания жизни в которых, застрелился бы следом прямо тут. Как он мог его бросить на долгие семь лет, когда Юнги ложился уже к нему в невидимую могилу и жаждал прибытия в Корею только с целью найти захоронение? Юнги был заказан ему доном Ченг ценой своей свободы. А Чимин «убил» живого человека, не убивая до конца. Как убить, не убивая? Влюбиться друг в друга в период мук и боли. Свобода без Юнги – ничего не значит. И никакие деньги его не откупили от преследования, потому что Ченг просто так не отпустит самого лучшего капореджиме на его службе. Если и нужно умереть им обоим, то нужно умереть, как капореджиме Пак и дон Мин, не для самих себя и сада с цветами, а официально и навсегда в лице омерты перед «живой» все еще где-то мафией. Всем на обозрение амфитеатра жестокого шоу, будто цирковой арены, пригласив на «огненный пир» всех до единого, уверовать в гибель самых сильных и не поддающихся ничьей воле людей, которые вместе – страшнее омерты во имя любви и свободы. Так, как они были едины в «Мире Ада». Так, где горела сама преисподняя от их обжигающих поцелуев на голой коже до костей в пепел. Так, где под масками демонов знали, что уже тогда могли сбежать и скрыться навсегда в суматохе обрушившегося полицией отеля. Так… Но это не сказка с верными подсвеченными вариантами, как поступать в данную секунду. Это русская рулетка с единственной пулей; это «зеро» на покерном столе; это самый высокий градус алкоголя из губ в губы; это кровавые деньги, скинутые вперемешку с ангельскими перьями из-под белоснежного купола «Мира Рая» с усмешкой других донов: «Вы, правда, думаете сбежать вместе?». - Чи… - начинает Юнги, но осекается, потому что Пак сам обрывает тягу к утешению и тянется куда-то к спинке переднего сиденья, где в «кармашке» для хранения торчит яркий пакетик. «Ненавижу эти мысли. Уйдите прочь и оставьте меня в покое», - думает Пак. - Что это? Еда? - Не знаю, наверное, какие-то печенюшки Чогёма. - Отлично. – Подбадривающе выдает Чимин, скрывая настроение, и, действительно, вытягивает маленький пакет с яркими изображениями печенюшек в форме зверушек. – Малыш Гём-и сказал, что любит сладкое с утра, как и я, поэтому он будет не против. Но ты ему, все равно, не говори. Юнги фыркает смущённо себе под нос от услышанного ласкательного имени сына, расслабляется после двусмысленного в глазах Пака и качает головой на вид еще одного ребёнка для него, пока тот благоговейно откусывает кусочек и не спешит вставать из позы на животе. Его же рубашка на нем прикрывает ягодицы, но оголяет плечи и шею, а темные пряди волос смяты со сна. - Я тебя сейчас в таком виде повезу, - комментирует ворчливо Мин, - нам пора ехать. - Вкусно, - дразнящее шепчет Чимин и сам себе улыбается, спиной чувствуя, как Юнги его осматривает. «Подкупается на меня просто постоянно… Ох, Юнги, прости, что я твоя слабость». И вот куда ему, собственно, спешить? Куда, когда все, чего он хочет – находится сзади. Страшный мир притихшей мафии, какие-то планы, требующие затрат энергии, мир со своими задачами и ролями каждого для нас – Чимину не так интересен, когда есть в жизни снова Юнги и маленькое укрытие сейчас. Скажи остаться навечно прямо так – согласится, довольно развалившись и скрестив ноги между собой для удобства. «Я чертов трус, когда же я решусь дать вызов всему миру снова?» Былой настрой, когда он шел на убийство дона Хьюн – ветром сдуло, а после собственного ранения – уязвимость стала запредельной. Все, что от него требовалось – вспомнить каково это, когда от ранения болит и разрывает всю душу и сердце. Так, когда Туен Серра был главным врагом. «Ответ прост», - последней горькой мыслью на свое размышление отвечает он, - «тогда, когда Юнги будет в смертельной опасности…». - Нет, ну поглядите на него, - тихо и любвеобильно комментирует Мин его принявшее положение телом, хозяин которого, похоже, никуда не торопится. Ноги Чимина прекрасны, а как под рукой Мина смотрятся до сглатывания в пересохшем горле восхитительно, ведь Юнги не сдерживается и вновь ведёт пальцами по лодыжкам, бедрам, под рубашку к ягодицам. Чимину явится воспоминание, как его дон также проскальзывал ладонью однажды под юбку девушке, работающей при борделе их казино. Прикусив губы и тихо выдохнув через нос, Чимин мягкой волной в теле отвечает ему на касание и знает, что Юнги тогда хотел его, как никого больше, с невозвратимой точки «я буду спать теперь только с тобой с этого момента». Подразнить успел этими играми под чужой юбкой, да только сам свое истинное возбуждение получил от вот точно такого же, как сейчас, Чимина, который сексуальный даже душой. - Поедешь так? – Вопрос уже звучит глухо с причмокиванием губами упругой ягодицы, а Чимин доблестно держится и последний кусочек печенья отправляет в рот, но не оборачивается. Все еще хмур от мыслей, от Мина, утаившего важный разговор. Юнги задирает край ткани и носом проходится по его позвоночнику до середины, затем возвращается к ягодицам, покусывая. Хочет хоть прикрыть его, заставить одеться, да хоть что-нибудь, лишь бы не знать, что на заднем сидении находится такое сокровище. - Чимин-и,… – прикус сильнее, чтобы не молчал, и Пак призывно, но тихо, постанывает. - Сам раздел, теперь одевай, - шепчет он следом, сжимая кулаки до боли ногтями в кожу. Наклонившись и уткнувшись лбом в сиденье, с каждым поэтапным скольжением мокрых губ по своей спине содрогается, пока Юнги у самого уха не выдыхает: - Опять отдать мою рубашку? - Да, - скорее стон, чем внятный ответ. Мин, поскуливая хрипло, чмокает его волосы, висок, настойчиво носом прорывается в завесу уткнувшегося лица. - Тогда за поцелуй, конечно же. Податливо и потеряно от очередной ласки, Чимин осторожно поворачивается, через пряди волос всматривается в его глаза и утыкается пухлыми губами на выдохе. Мин путается в своих же конечностях, но прилегает почти на него, обнимая за спину. Вялые губы Пака заботливо и даже осторожно подстраиваются под жадные со стороны Юнги. - Все хорошо? – Шёпотом спрашивает тот, отстранившись на несколько сантиметров. - Не знаю, ты мне скажи, - в его губы признается Чимин и устремляет глаза куда-то в грудь перед собой. Юнги не напирает, не отвечает, просто поглаживает его по спине, гадая уже сколько времени они здесь. - Ладно, поехали, - колко для самого себя отвечает тихо Пак, - я сейчас оденусь, можешь спокойно садиться за руль. Через некоторое время осмотра карты и звонок охране, ожидающей уже в санатории с утра, Юнги нервозно абстрагируется. Каждый шаг нужно докладывать и с кем-то обсуждать, даже если это твоя самолично нанятая охрана. Уже одно пребывание здесь и сейчас, без должного внимания и защиты для них двоих – идеальный план быть схваченными, а Юнги до мозга костей страшится не закончить то, что уже начал. И он не только про короткую передышку с Чимином, но и то, как за неделю успел открыть салоны под другим названием, с другим своим именем, как гендиректора. Шифруйся не шифруйся, а в Корее сейчас будет известен под именем брата, словно, ничего и не происходило, и он не оживал никогда, ведь Виен все эти годы был временным владельцем. Такой ход предложил бывший консильери Лим, находившийся под стражей и наблюдением полиции при помощи Виена. Юнги встретился с ним, наконец-то, тайно и все обсудил. Сначала, правда, не сдержались и в крепком мужском объятии обнялись, словно, родственники через года. Заменивший когда-то отца Лим, никогда не был для Юнги консильери или предметом-исполнителем какого-то определённого дела в их иерархии – он в первую очередь был близким и доверенным человеком. Сколько раз они поговорили по душам, и сколько раз Лим помог когда-то по делу Пак Чимина – столько Юнги хочет все вернуть этому мужчине в качестве благодарности. Он их вырастил параллельно с покойным доном Мин, отцом Юнги и Виена. Он был на похоронах их матери и принимал участие в воспитании, когда отцу из-за бизнеса оказывалось некогда. К слову, то, что Юнги формально подкован в знаниях юриспруденции – заслуга не только университета, но и именно этого человека. И он был нужен ему до сих пор во всех смыслах. Ведь не салоны, все же, были главной причиной их встречи. И мнимое прикрытие именем брата было уже не нужно, потому что… Юнги стискивает руль пальцами сильнее и прикусывает с силой губу от бушующих внутри него недавних нерадостных новостей. Вновь выехав на главную дорогу через час, в заднее зеркало поглядывает за Чимином, качающимся полубоком в легкой тряске салона. Совсем не нравится этот хмурый вид и погружение в свои мысли немигающим взглядом в одну точку. Чимина опасно туда, в думы, отпускать надолго – время уже это показало и натворило всякого его же руками. - Малыш, ты же не против, что мы немного отдохнём? Тебя не хватятся в цирке? - Ты же и так мою ачжумма подговорил, пока ждал у машины, - отвечает Чимин, обхватывая руками согнутые колени. – Ты явно что-то задумал больше какого-то отдыха. Юнги ухмыляется саркастично самому себе с мыслями: «Как же от тебя не скрыть ничего. Чем больше мы спим, тем лучше ты меня знаешь!». - Я умею внушать доверие людям... Так, ты не против? – Как можно миролюбиво спрашивает Мин. - Как будто у меня есть выбор? - Есть, я тебе его дал совсем недавно, но выберешь ли ты что-то кроме, как не меня – было полное согласие распоряжаться твоей жизнью отныне. Теперь я могу и не спрашивать – просто привычка ровняться с тобой и твоим мнением, - как бы невзначай бросает последние слова. Чимин цокает глухо и ведет подбородком в непокорность, но, все же, подчинение тире любовь отвечают сами. - Мы будем под охраной? - Двадцать четыре на семь. Колкие мурашки пробегают по спине Чимина. И какой же это отдых, когда не вступить и не… поцеловать без посторонних глаз? Круглые сутки. Что же случилось? - Ты врешь. Мы едем не на отдых, который и не снился. Даже не скрываешь это такими страшными словами. Ставишь ко мне охрану круглосуточно. – С расстановкой последнее красочно утрирует Пак. - Разумеется в наших номерах их не будет. – Завидев недовольство на милом лице с остатками недосыпа Чимина, произносит тоже четко Юнги. - Номерах? Мы будем спать в разных…? - Чимин, всего лишь через коридор друг напротив друга с охраной у дверей. Также и перемещаться, например, до парка на территории или в корпусы с различными видами процедур… - Не нужен мне этот отдых, - брякает звонким голосом Чимин, вообще наплевав на всякие там виды услуг в санатории. – Что у тебя за план? - Чимин,… - Я даже спать с тобой не смогу, что ли?! Раздельные номера, санаторий на острове, приехал в шторм, не смотря на предупреждение синоптиков, не отвечаешь на важные вопросы про выжившие «семьи»… - Повышает голос. - Мин Юнги, блять, к чему ты готовишься? - Малыш,… Чимин его не слышит, хотя должен понять, как все еще опасно везде, где они появляются вместе. Выдохнув тяжко на все непокорство, любимое до колик в сердце, Мин включает поворотник на ту самую дорожку из гальки к воротам санатория в сосновых деревьях с выходом на берег к морю. Отдых – прикрытие, отвод глаз. Конечно же. - Малыш, я недавно получил письмо. - Какое письмо? – Чимин слегка поддается вперёд через проход сидений и даже не смотрит на ворота, к которым они приближаются. Все равно, ему из этой машины не сбежать. - И? – Пак сжимает складки брюк под собой, впиваясь грозным взглядом в профиль Юнги. – Что вечно за тишина после заявления, Мин Юнги? Теперь мне уже на собственном согласии быть твоим - нельзя знать? Я бывший капореджиме, а эту дурацкую самоуверенную привычку каждого дона ненавижу больше всего. Юнги хлопает по рулю, чтобы он помолчал. Пак притихает с открытым ртом. - Ты… мы побудем здесь на неопределённый срок. Обратно тебе нельзя на материк, ты меня понял? - Какого черта? – Пак еще больше поддается и слегка теряет равновесие, потому что Юнги тормозит перед пропускным пунктом в ожидании работника. Только после того, как Чимин хватается за его плечо для поддержки, Юнги оборачивается лицом и с волнением осматривает чуть ли не каждую веснушку и морщинку у глаз. Умолчать уже не получится, когда Чимин чуть ли мысли не читает. Собственно, научился этому именно во время всех их ночей – Чимин знает наперёд, что хочет и о чем думает Юнги. - Ченг в курсе, что ты жив. А письмо написал Чон Хосок и попросил тебя прикрыть как можно скорее. Чеджу подвернулось просто идеально. Если мог, вообще бы тебя увез на какой-нибудь маяк, но это - единственный вариант. – Нервозно машет в сторону санатория Мин. - Сразу, как мы вернёмся в порт, тебя схватят, а меня – беглеца, умершего якобы, рассекретят вместе с тобой. Я все ещё главная причина начала второй войны, ведь взял всю твою вину за убийство Хьюна. Но мне насрать, потому что я так задолбался бегать от них. - Хосок? – Выдыхает в шоке Чимин. – Он жив? Где он? - Он все еще в семье Ченг. - Но откуда Хосок знает, что ты жив, и я жив? - Откинься назад, не маячь сильно. Твои документы проверят позже. К ним подходит работник пропускного пункта санатория, приветливо здоровается через открытое окошко машины с Юнги, проверяет его документы. Повисший и незаконченный разговор душит горло Чимину, припавшему спиной к сиденью водителя и молящемуся этому работнику побыстрее убраться, чтобы продолжить. - Добро пожаловать и хорошего отдыха, - с этими словами мужчины Мин вновь трогается с места, а Чимин, прикрывавшийся сзади, вновь высовывается. - Не знаю. Он нашел меня сам. – Продолжает Юнги. - Зачем? И почему ты так ему доверился? Он же в семье Ченг, а, значит, с легкостью может выдать. Он очень хороший человек, ничего против не имел никогда… но, Юнги… Чимин не хочет клеветать на своего бывшего товарища, ведь, как-никак, именно Хосок помог ему во многом, особенно в проникновении в отель и позже значимо в убийстве дона Хьюн. Но это все была прошлая жизнь, и даже товарищ иногда становится чужим из-за обстоятельств и времени. Сбегая от всего и всех, Чимин отрекся, одуматься, даже от самого Юнги, а уж все остальные люди пошли по накатанной. - Потому что, малыш, он сбил многих с моего следа, когда я бежал из Кореи. Он единственный тут, похоже, знал, что я жив и слова никому не сказал, а в письме указал информатора, доложившему Ченг, что мы с тобой живы. Чон предупредил нас, поэтому мы еще на шаг впереди сейчас. Он не был ни на чьей стороне никогда, он, как верный солдат, только на твоей стороне все еще... И очень скучает по тебе. Ведь ты сам солдатами руководил больше, чем Ченг своими приказами – и знаешь, как они верны тому, кто их обучал. Я очень бы хотел такого капореджиме, как ты, - горько и чуть нежнее вставляет Мин. - И не только мы с тобой под омертой, но и другие люди, помогающие нам. Мы живы благодаря всем им. - Ну, и кому мы сдались тогда с тобой? Почему это все еще мы? Не проще им всех перебить и успокоиться в своей империи, непонятно уже какого бизнеса, раз вокруг одни предатели? - Чимин эмоционально накаляется, не замечая уже, как добровольно обрекается на узничество здесь на острове. К слову, здесь не так и плохо. И они не одни, потому что обычные люди тоже имеются на отдыхе, вновь как фоновое прикрытие, даже не подозревающие какие персоны прибывают в стены санатория. Чимин и Юнги должны затеряться, но с охраной неподалёку. С фикцией, якобы, тоже отдыхающие и... лучше для отвода глаз, что не знакомы друг с другом. - Хрена с два я им сдамся без отпора! – Рыкает Юнги, стиснув руль побелевшими руками сильнее. - Мы сдались дону Ли (я ему), ты – Ченг. С первого дня я анализировал твоего дона, - ощетинивается дальше он, но притихает и заводит плавно машину на парковку, - и ты сам прекрасно знаешь, что делить тебя с кем-то он не намерен. Знаешь, что он сказал, когда ты не пришел на то заседание в суде после нашей поездки в бухту, когда напали на мой порт, убили людей, а ваше казино сожгли люди Серра? Он такое не простил. И если не я сейчас враг, забравший его капореджиме, то тот случай, как халатность капо, его правой руки, который не был на посту – любой дон расценил в тот день за подозрительное отрешение от бизнеса по неизвестным причинам. А причина – я. Я взял и просто увез тебя от всего и всех. - Он отпустил меня, как тогда, так и сейчас, - сам себе не хотел бы Чимин врать, но сомневается в этом с судьбоносного дня в особняке. – Что, если выйти на диалог и…? - Я не позволю даже вам поговорить, вообще не веря, что он захочет этого! Он тихая змея, не принимавший участие в войне и пальцем, не помогший никому вообще остановиться. И не мечтай, я тебя знаю уже, как облупленного, с твоими разговорами о добре и мире! – Почти рычит глухо Юнги, тормозя во второй полосе парковок меж машин и оборачиваясь к Чимину. – Даже, если он дал тебе веру, что он твой друг, дал когда-то кров над головой, вступился за дело о Серра - прекрати так поступать со мной и мысль допускать о доброте этих людей! Я столько же о нем нарыл, как раз в те годы, когда искал информацию о преступлении Серра по отношению к тебе. Думаешь, почему он так дружен был с этим ублюдком старым доном Серра? Ты его исполнитель, шестерка, удачно попавшийся мальчишка без прошлого, сбежавший и угодивший идеально сразу в самую грязь мира. Так ему и было сказано от Серра. Ты как был его пушечным мясом – так и остаешься. Он ведь заказал тебе меня убить, как и этого подонка Серра, я прав? Устранить всех главных людей – нанимает тебя на роль, потому что ты безотказный и подчиняющийся, даже не замечаешь этого. И сейчас – он хочет своего исполнителя, твой расчетный ум, о котором он мне трепался постоянно, словно, я должен завидовать тому, что у меня никогда не было капо. Он желает на остатках пепла построить исключительно свой новый мир без конкурентов, ведь твой Ченг ничего не потерял как в первую войну – ты был там, так и во вторую – залег просто на дно. Звонким отголоском Юнги звенит долго в голове одуревшего Чимина. Как осел на ягодицы подогнутых в коленях ног на заднем разложенном до сих пор сидении, так и остаётся статуей пребывать. Пак вновь искоса глянул на Мин Юнги. Он смотрел на Ченг. Это был взгляд не заинтересованности в его словах, он смотрел скорее так, как оценивают внешность. Затем Мин бросает быстрый косой взгляд на консильери Йонг, а потом уже вновь на Чимина. «Почему он оценивает только нашу семью?!» «Он с первого дня считывал нашу семью, весь бизнес, связи Ченг, особенно бывшие. Все знал обо мне… о моих делах в «семье», о каждом шаге и приказе, господи…» - Я жил с самого рождения в этом всем. – Продолжает серьёзно Юнги, поправив съехавшие очки на спинке вспотевшего носа. - И мой отец, Чимин-и, не такой святой, каким ты его выставил в своих разговорах пред всеми, но и не глупый. Ты даже не представляешь, каким сильным я был изначально с информацией, которой уже владел о всех вас именно от отца. Если бы не моя слепота внезапной любви к тебе, растерянность и те самые слабости, которые отвергал, как отец, грубостью – я бы им всем объявил войну уже после первого нападения на мой порт и плевать до разбора, кто это сделал. И никакие тут разговоры не помогут. Все на меня смотрели, как на помеху с самого начала – и даже твой Ченг. – Язвит на слове «твой» неприятно Юнги. - Я рос так же, как и вы, в этом мире, лишь сейчас последние годы обучался за границей, - Мин смотрит вновь на каждого из донов, слегка постукивая пальцами по столу, - но это не дает вам права думать, что я не был осведомлен о ваших делах. Я знаю о вас все. Меня готовили к этому, поэтому, если вы допускаете малейшую мысль, что я не ваш человек, вы оскорбляете память моего отца. Ведь я точно такое же его дело, над которым он работал неустанно многие годы. Я сегодня пришел с миром и, если первый объявлю вам когда-нибудь войну, то мне будет жаль иметь вас во врагах, так же, как и вам меня. Пак содрогается так, будто, заболел самой страшной хворью только за этот разговор. Вся первая вступительная речь Мина, только что взошедшего на пост дона после своего покойного отца, первый показ самого себя в кругах мафии перед подозрительными до всего донами и перед увидевшим Чимином прекрасные, искренние глаза за напускной серьёзностью - взрываются на невидимом минном поле под шахматной доской. Они все его подозревали, корыстно строили планы за спиной – Чимин же, напротив, влюбился в эту вступительную речь. - Ты не увидишься с ним, чем и сам Хосок убедил меня, даже если сказал пока рано вам видеться. Мне не нужен уже ни статус никакого дона, ни влияние. Если есть риск за твою жизнь – вот за это я готов выступить хоть прямо сейчас. – Юнги стучит пальцами по рулю точно так же, как тогда по столу. – Чон Хосок не может сказать до конца его планов, но мне решать. Ты по характеру ведом за сильным человеком - и Ченг больше не твой босс, ты меня слышишь? Ты здесь будешь под моей охраной и никуда не вступишь без моего решения. Прости, подпись не взял, когда ты согласился отдать мне право на всю твою дальнейшую судьбу – в этот момент мы с тобой трахались, поэтому… Мин в полуобороте наклоняется ещё ближе, почти к самому лицу Чимина. Раскрывая глаза шире, Пак трепещет и не знает, как еще бороться с призывом возражать и пойти по мирному пути. Так ведь всегда получалось, Чимина же услышали в первую войну, так ведь сам Ченг восхвалил его в лице будущего капореджиме. Но он ведь реально теперь под волей Юнги – он должен слушаться. Теперь он его дон. - Что? – Шепчет трусливо Чимин, заглядывая в глаза. - Я тебя оставляю здесь, пока не решу все. Приказ понят, капо? – Юнги с хмурыми бровями на лице выдыхает ему почти в губы, слегка смягчившись в эмоции на замешательство Пака и добавив, - я просто люблю тебя, малыш, и больше не потеряю ни за что. Словив дыхание, Чимин в тихом смятении собственного замершего тела. И тюрьмой-то не назовёшь, ведь обычный курортный санаторий со всеми удобствами, правда, на отгороженной территории – если уж прикапываться. Но тюрьма в словах любимого человека, не понимающего, как для самого Чимина страшна одна мысль о каких-то его самостоятельных действиях. А дальнейшие формальности проходят, как в тумане, потому что Чимин где-то в стороне от собственного головокружения и тошноты опять, уже с дыханием охраны в затылок, всматривается в спину Юнги. Мин решает тихим голосом вопросы с управляющим, пока Чимин даже за руку не может его взять, забитым пристроившись у небольшого окна с видом на скамейки и сосны, где люди счастливо отдыхают. Он мечтает о такой жизни. Он мечтает скакнуть в будущее и не знать, что Юнги может прямо сегодня пойти в наступление, заперев его здесь. Их, наконец-то, провожают к номерам, в самом отдалённом секторе санатория. Мин не клеветал и вручил Чимину ключ к отдельному помещению.

Для атмосферы: «Nightwish - Come cover me (Cover) MINNIVA feat Tomas Svedin»

Встав напротив своей двери, Чимин не может сделать даже шаг или жестом отворить ключом-картой, ощущая, как Юнги ожидает его первого скрыться из коридора. Ему хочется присесть на корточки и никогда не открывать эту дверь с перспективой остаться там одному на ночь не только потому, что нужно сделать вид незнакомых людей, но и страшнее – не знать, где будет в этот момент Мин. Еще шаг за порог – и охрана перекроет любой выход и вход сюда. Сглатывая ком от страха в узости горла, Пак смотрит себе под ноги, кусает губу чуть ли не до крови и очередного приступа тошноты от ярких картинок, игнорирует присутствие охраны выше его ростом, а после быстро разворачивается к Юнги. Хватает его за складку на груди рубашки, тянет на себя, хлопает карточкой по датчику считывания индивидуальных карт в номерах и заволакивает Мина шустрее всех охранников-остолопов, не успевших сообразить. Скорость всегда была на его стороне.

Прикрой ночь своей любовью. Вытри дождь с моего разбитого лица. Выпей вино с привкусом красным сладким моим. Приди, прикрой меня собой.

Те, кто за дверью, не откроют, не смогут, потому что только Чимин теперь выпустит отсюда Юнги, когда захочет. - Черт, Чимин! – Рыкает Мин, слыша тут же барабанную трель кулаков ничего непонимающей его же охраны. Складка между густыми бровями под очками рисует гримасу злости. Охранники зовут, на спех выкрикивая и спрашивая, ломать ли дверь, но Юнги заверяет остыть и не делать глупостей. Как-никак, а те единственные в курсе их связи. - Я разберусь! – Кричит им, с примесью гнева и раздражённости поворачивается к Чимину, дышащему спертым дыханием с одышкой. Тот впивается взглядом в ответ с подтекстом «Я знаю каждый твой шаг, любимый». – Отдай карту. Что за шутки, малыш? Пак пятится наобум в глубину номера, отступая от, наоборот, надвигающегося Мина на него. - Юнги, - постанывает со страхом Чимин, страдальчески кривя чёрными бровями, - не оставляй меня здесь одного после всех слов. - Я тоже буду тут, неужели не понял? – Мин хмурится и считывает его движения. - Я не про это гребаное место! Не оставляй меня на ночь одного! - С нотками капризы вскрикивает эмоционально Чимин для непонятного Мина. – Да, мне заказали убить тебя когда-то, но я от этого кошмара спать не могу семь лет с ещё одним шрамом на животе! И знаешь, как я рад, что пуля попала в меня, а свой курок в тебя так и не спустил. Не оставляй меня ночью, когда сам непроизвольно рыдаешь и даже не просыпаешься! Я сегодня все твои слезы с глаз утирал в машине, а поток лился и лился! Суон же тоже их видела?! И Чогём?! - Я тебя не оставляю. - Врёшь, и сделаешь это этой ночью, заперев меня тут, приставив этих амбалов! - Выкрикивает Пак, сужая с болью глаза, - ты хочешь бороться с Ченг и с теми, кто жив. В вас донах всегда будет сидеть конкуренция! Я твои, глаза, любимый, знаю, как облупленные. – Его же словами режет правду. – Они горят жаждой отвоевать свободу для всех нас, хоть прямо сейчас готов сорваться и бежать. Запрёшь меня опять, как в отеле?! - Я тебя не оставлю. Мы будем рядом, я в соседнем номере, сказал же, - машет Юнги куда-то назад, где он должен проживать, но его голос дрожит, глаза мечутся – и Паку понятно, как тот врет. - Что ж, выруби еще снова по затылку, так уж точно не сбегу! – Малыш,.. Чимин рычит не так устрашающе из-за мягкого голоса, как может Юнги, но свирепость тоже ему знакома. Он перестает пятиться, кидает карточку из рук куда-то в сторону высокой вазы на полу и разбегается навстречу к Юнги. Умелым навыком воздушного гимнаста почти влетает ему в объятия с нависанием и поддержкой руками, ногами, а после затыкает рот слишком быстро жадным поцелуем до следующего разговора. - Какого черта ты наплёл мне, что не слезешь с меня, закрывая теперь на все замки ото всех тут одного и… от себя! Куда ты собрался и что замыслил?! – Сквозь приоткрывшийся рот громкими словами вонзает, будто, стрелами Чимин в него. Цепляется, наскакивает насильно в крепкие руки, чуть не царапая. – Какого черта обещал не отходить ни на шаг, а на ночи плюёшь, будто, я просто так тут буду сладко спать под замками и охраной! Истинный приказ им – не выпускать меня, да? Блять, раз зарёкся не отходить ни на шаг – делай сам это, мать твою, и будь со мной до конца! Я тебя никуда не отпускаю, гребаный ты дон Мин, который все сам всегда! Меня убьют при первой же возможности, уедь ты отсюда! И знаешь, когда это произойдёт? Ночью… когда… когда я и ты – слабее всего. – Осипнув, Чимин дергает его за складки рубашки и не знает, как прекратить истерику.

Приди, утеши меня в себе. Юная любовь ... Живи дважды только для нас. Для меня ... Для тебя.

Принимая поколачивания кулаков в свои плечи, подхватывая под ягодицы, Юнги ведет в жаре и буйстве их обоих за соседний поворот номера, осмотреть который удалось мельком через истерику. Двуспальная кровать вдоль стены и за углом в комнате с небольшим окном будет последней точкой для окончания этого спора, когда Мин швыряет Чимина спиной прямо на ее край. Тот заведенной механической куклой брыкается, борется в страхе за собственное обречение тут остаться одному. Только одно его сейчас уймет, думает Мин, а Юнги самому теперь уйти не удастся живым из этого номера, пока… не останется по-настоящему. Стягивает через верх чиминовой головы собственную рубашку на нем, не отвлекаясь на пуговицы, мельтешащие попытки тела обрывает прижатием к плоскости, грубит и со штанами, вызывая всхлип в Чимине из-за врезающихся швов в мягкие бедра. - Куда сам собрался? – На попытки Пака перекатиться в спасении и не дать штанам окончательно разорвать ему еще и кожу, Юнги возвращает того в грубости, но такой нежной, захватом запястий к кровати. – Я твою жадность, непослушание и сбитый инстинкт самосохранения сейчас против тебя же и использую, Чимин-и. И благодари, что теперь в ответе за тебя отныне я. Что ты устроил? Что ты устроил моему сердцу опять?! Пак жмурится на очередное стягивание одежды и в конце освобождения ног охает в потолок, потому что голый на все пространство этой комнаты за секунду. Мин раздвигает протестующие бедра в стороны, падает на него грузно грудью о грудь и быстро расстёгивает только ширинку у себя. Смачивает обильно пальцы сквозь жаркие губы, предварительно скинув очки с лица, и только свой член увлажняет. Очередное полное ослепление для Чимина от резкого вхождения до звездочек в глазах раздваивает эту комнату напополам. - Так не отходить ни на шаг? Не слушаешься никого! – Прикрикивает Юнги, проникая дерзким темпом в него. Хлопает ладонями по обеим сторонам от головы Чимина и сжимает ткань для удержания самого себя до треска швов. Вскинутый подбородок и подорвавшиеся зрачки через прикрытые веки личный определить насколько глубоко и чересчур резко он вошел в него. – Такой приказ тебе отдать? - Да! – Выкрикивает следом Чимин, срывая тональность на раскатистый стон. Подрывается раскинуться на плоскости под силой сверху, но изможденно ахает со слезинками в уголках глаз. Раздвигает бедра шире, щиколотками и вовсе фиксируется под коленями Юнги. – Я тебя никуда не отпускаю! Не оставляй нас...

Время поглощает красоту страсти. Со мной ... С тобой ... На войне за любовь к тебе. Для меня ... Для тебя.

Разделяя влажные веки, Пак вскидывает растрёпанную о кровать голову и захватывает Юнги руками по самые локти в замке на спине. Сердце, казалось, с треском разнесет ребра от гулких ударов с отдачей в виски от бешенного пульса. Он сейчас точно свалится с краю, если бы с резким темпом насаживания не возвращался обратно в уже мятое покрывало. С горящими глазами в буйстве всех чувств одновременно смотрит на Юнги до раскатистого грома в самой груди у того. Безмолвно, до такой степени красноречиво идеально передающимися эмоциями мимики - красивой, страстной, тонущей в нахлынувшем удовольствии и страхе за одиночество. - Я не хотел этого, но устал жить в страхе, - с хриплым стоном Мин еле контролирует хоть что-то еще в себе, но каждое сжатие с ногтями на спине дикостью туманит разум, - малыш, я не хочу тебе делать больно сейчас… но что ты творишь со мной? - Где ты слышишь, что я вою от боли? – Хрипит слишком чувственно для сердца Чимин. - Он… - Осекается Мин, опустив голову, чтобы проверить состояние Пака внизу. От хлопков бёдрами ягодицы Чимина алеют пятнами. – Он трахал тебя до разрыва, когда был зол за твоё непокорство… Чимин сжимает в отместку ему спину за отвратительное упоминание, хоть и без имени, того человека, мрази, раковой опухоли юного мальчишки, пострадавшего от его рук. - Ты даже представить не можешь, что такое порвать из-за злости! Сейчас меня трахает все еще мой самый любимый и нежный - ты! Слышишь меня? – Он стонет протяжно, утопая под ним. – Слышишь моё тело? – Шумные хлопки как бедер об ягодицы, так и неприличное хлюпанье в смеси. – Я умирал на его руках, а в твоих – буду жить вечно! – В рывке Чимин подтягивается крепкими мускулами всего тела к нему и целует тут же с углублением языка не успевшему в шоке Мину что-то сказать. Круговорот событий, отрывки разговоров за стенами, ожидание хоть какого-то знака для непонимающей в ступоре охраны, что здесь происходит, пределы острова Чеджу и даже поджидающие все, кому есть еще чертово дело до Чимина и Юнги, провальная попытка последнего противостоять всему миру – идут на три сочные буквы, как и припухлые губы Пака, с которыми он впивается, вжимается и почти матерится на стонах. - Я объявляю им всем войну за любовь к тебе. – Голосом, трескающим сердце, шепчет Юнги, обнимает его, гладит по волосам и начинает входить нежным мягким скольжением. Опускается полностью сверху, уткнувшись губами в висок Чимина. – И я никуда не уйду, пока сам не скажешь когда, обещаю. Сам буду охранять. Нахуй их всех. Чимин подрывается в спазме от ягодиц до плеч и задирает подбородок к потолку с жутким дискомфортом мятой ткани под собой. Живот разрывает, ноги болят от цепкого захвата Юнги под коленями. Но он не то, что выпускать Мина из себя не собирается, а наоборот сжимает ягодичными мышцами сильнее и получает горловой хриплый стон прямо в ухо. Россыпью капелек пота по телам мажутся друг о друга во влаге, а с переплетением пальцев прямиком вверх по кровати – заковываются в цепи накалённого металла от самого обжигающего огня, как и их дыхание.

Прикрой ночь своей любовью. Приди, прикрой меня собой.

В эту ночь Мин Юнги вновь плачет сквозь сон, интуитивно двигает пальцами рядом по простыне, не находя нужное тепло. Чимин стоит в передышке и бессоннице на балконе, опираясь на перила и поглаживая шрам от пулевого ранения на животе. Как раз рассматривал виднеющийся звездопад над морем вдалеке, когда услышал всхлип и грудные поочередные вдохи/выдохи с различимым: «Хочу к тебе… где ты?». Легкой, но быстрой, поступью босых ног через пространство номера Чимин доходит, взбирается на кровать, тянет Юнги спящего и полулежачего к себе на колени. Тот с теплым выдохом в живот и грудь прижимается к нему, не открывая веки со складочками мокрых морщинок в уголках. - Объявляя войну, никогда не делай это в одиночку. – Шепчет мягкой колыбелью Чимин с укачиванием. – Ты самый сильный, но самый слабый прямо сейчас. И они… - Я люблю тебя, малыш. – Слышится глухо прямо в живот, где шрам Чимина. - Это знают… Туен не извинился ни разу за гнусный шрам на подреберье, даже в зале суда в глазах Чимина, как его личного карателя в будущем – Юнги же поет реквием о прощении вот уже семь лет, даже, если стрелял в Чимина не сам. Всю эту ночь Чимин молится о нём и каждый грех берет на себя в привычке, как бывший капореджиме своего истинного дона. Разглаживает хмурые брови, рисует нежные линии пальцами по скулам, губам и спинке носа, влюбленно с влагой меж собственных прикрытых век-полумесяцев рассматривает Юнги. Суон и Чогём тоже знают эту ночную слабость - и никто больше не должен знать. Главный шрам болит невозможно – и он в самой груди Чимина. Главная боль – дон Мин никак не может оставить Мин Юнги в покое и дать тому спокойную жизнь обычного человека. Война объявлена. И Чимин впервые не хочет переговоров тоже.