Реквием Дона (Don 's requiem)

В считанные минуты, даже секунды, Чимин не успевает сообразить, куда Юнги его ведет сквозь тесные стены смежных домов, узкие кварталы и скользкие от прошедшего дождя мостовые из грубых камней. Ноги в неудобных ботинках подкашиваются, то и дело норовят Чимина оступиться и хорошенько проехаться коленями, но цепкая холодная рука Юнги так привычно ведет за собой. С выходом к единственному мосту к соседней провинции их перехватывает чёрная машина устарелой и неприглядной модели с тонированными стёклами. Чимин в былом оцепенении от ситуации в казино и с липким отголоском возможной слежки за ними ныряет в открытую заднюю дверь вновь жестом Юнги и видит знакомого водителя с охранником на переднем сидении. Отдав указ ехать не на свою временную съёмную квартиру, а к какому-то придорожному мотелю в десяти километрах от города, Юнги бросает быстрые взгляды на притихшего, пыльного и пропотевшего лицом Чимина. Им бы ещё поговорить, прямо сейчас, пока вероятный хвост прознавших врагов от дона Ли не ринулся следом. Но они молчат и в одинаковом взгляде смотрят в лобовое стекло темной дороги и двух фар, отражающих сепию начавшегося снова косого дождя. Отвратительное ощущение неизвестности. Внутри Пака комок из жёсткого, переломанного и царапающего по сердцу лезвия ржавым наконечником ножа прошлого. Он опять насаживается им добровольно в очередную заварушку, но больше всего, скосив вновь взгляд на профиль Юнги с немигающими глазами, ощущает острую боль от спонтанных решений в этой красивой, умной, любимой до глотания, чуть ли, не бритв, голове Мина. Юнги приказал ему связаться с Чон Хосоком, чтобы раз и навсегда выяснить все свои профессиональные, хочет говорить Пак, но сердце орет – личные, отношения с Ченг. Теперь-то они на равном ринге и те самые оставшиеся масти двух цветов шахматные фигуры. И если каждая игра подразумевает одинаковую цель, например, победивший получает власть, то эти два человека вообще с неизвестными целями. Чимин никогда не знал точно, чего хочет Ченг. Какой его был замысел вообще, становясь он доном по указке и почти наставничестве от дона Хьюн? Он никогда не заводил разговоров о завоевании чужих территорий, никогда не говорил начинать грубость, если она первая не была применена к их семье. Ничего. А Юнги идентичен Ченг, очень похож, но цель у него, все же есть, и он скромен в ней, но масштабен больше любых территорий на земле. Страшен и подавно. Юнги очень хочет стереть себя с этой прослойки светского общества, красиво, по-мужски предстать доном в последний раз. И он правда знает как, но Чимин его ни за что не хочет туда отпускать, чуть самолично не умерев в прошлый раз на месте зрителя. Есть такая черта у Юнги – до последнего. До последнего, даже если сам на грани смерти. Ливень и вовсе усиливается к месту назначения, когда Юнги быстро дает распоряжение водителю и охраннику оставаться на посту всю эту предстоящую ночь. Удостоверившись, что слежки не было в дороге и до конца, он с Чимином быстро перемещаются в мотель почти в самой глуши без шанса нормально связаться или хоть как-то взаимодействовать с цивилизацией. Чимина это поддевает по стрункам души, ведь он вновь понимает, как их жизнь – очередной побег для передышки. Ужасно достало. И ужасно достало видеть очередную чужую постель на эту ночь, и никогда не родную, полную любви к ним двоим. Чимин старается игнорировать, как ему больно и одиноко, даже рядом с человеком всей его жизни, но как же ты сам зависим от места своего комфорта. Здесь ужасно, и он не про интерьер быстрым осмотром на двух человек в тесноте номера – он в ужасе оттого, как еще ни разу за их долгие отношения они не прожили где-то максимум неделю. Люди их возраста заводят семьи, строят домашние очаги в своих домах, встречаются в выходные за бокалом вина, обсуждая все это с друзьями или близкими коллегами по нормальной, человеческой работе. У Юнги это отчасти было и есть, заведя он семью, дом и даже того самого ребенка, которого больше всего хотел Чимин для него. А у него… У него так и нет ничего, как и в самом начале своего первого побега из родной семьи. Будто он настолько усмехнулся судьбе, перечеркнув свое предначертанное будущее быть как раз таким обычным человеком, что она угрожающе рассмеялась в ответ с этими последствиями вообще не его жизни. Все эти мысли громкой симфонией сразу нескольких неодухотворенных инструментов разрывают его единственный крик одиночества и страха во мраке несостоявшейся личности. И ужаснее всего – вообще ничего не отставить после себя, будто тебя и не было никогда. Обычно, наше продолжение отражается в детях, либо за неимением – в деле жизни. И Чимин в колкости оцепления души с цепями опускается на дно глубже всех замерших океанов. У него ничего нет за что бы его помнили. Даже намека на имя Пак Чимина, потому что в цирке он выступает анонимно; родные не знают и не ищут столько лет уже взрослого мужчину, а не мальчишку; грубый и страшный мафиозный бизнес начался с того, что он вообще носил кличку в борделе, но никак не собственное имя. И даже Чогём, малыш с кровью в жилах любви всей жизни Чимина, знает его просто как Чи… Пак жив лишь и памятен ушедшей утратой в реквиеме Юнги, похоронившего его в саду с цветами все ещё где-то не здесь и не там, где тебя почти не помнят. А если и помнят, только те люди, которые не прочь стереть окончательно. Голос внутри орет раненым и обездоленным существом вновь тем воплощением боли в нем. Не быть кем-то в таком разнообразном и захватывающем мире из-за обстоятельств – сродни войне против самого себя в заметном уже проигрыше. - Мне плохо, - выдыхает Чимин прямо с порога. Ни личных вещей, ни элементарного ощущения комфорта хотя бы для себя – ничего нет вокруг. Только эта вечная сумка с набитой одеждой для бега от неизвестности. Юнги, услышав расколотый шёпот со стороны, тут же к нему подходит с разворота. - Болит? Что-то болит? - Мне так плохо, ты даже не представляешь! – Эмоционально и до треска в сердце выстанывает Чимин, комкая складки грязной в манжетах рубашки, а брюки и вовсе в непонятных пятнах от дождя и грязи с пола, где они пережидали облаву. – Это не жизнь, Юнги. Это грёбаный суицид в любой момент – и ты отлично понимаешь, о чем я. Обводя взглядом небольшое помещение с отвратительными флюидами временного жилья, Чимин резко опускается на колени и плачет навзрыд с закрытыми ладонями, так как его сосуд эмоций склеить уже почти не получается. Однажды он также свалился перед ним в позе принимающего удары, но не отвечающего на свое прошлое с Туеном. Тогда Юнги не мог встать на защиту, потому что это прошло и исправить можно было только счастливой возможностью, дарованной им, но теперь в этих слезах виноват он сам. Делает ему больно всей этой затянувшейся заварушкой, от которой Чимин убегает. Убегал и от Юнги точно также, не успевая нажить хоть что-то. Вся проблема вновь в том, что они вместе. А порознь – исход еще плачевнее, уже убедились оба. Цикличность уроборос никуда не делась, а лишь усилилась в их отношениях. Чем больше вы чувствуете друг к другу, тем кошмарнее делать все просто и легко. Опустившись на колени, даже больше – на свои колени поверх Мин перемещает Чимина в позе почти младенца и крепко-крепко обнимает худое тело, продрогшее и уставшее. Напоминает Чогёма чем-то. - Я так себя ненавижу за твои слезы, - признаётся он, ведёт приятно по лопаткам к пояснице. – Ты так много лет до меня жил в них, а они все не иссыхают у тебя, потому что твои партнёры не могут элементарных вещей. Осчастливить тебя по нормальному и дать возможность жить. Быть красивым, любимым и здоровым. С новой порцией горячих слез Чимин притихает, приоткрыв сырые веки и прильнув щекой к его влажной от дождя жилетке. Она даже еще сохраняет запах сигарет от помещения казино. Отчасти в этих словах есть доля правды. И как бы не сравнивал Юнги себя с Туеном – он, все же, ему вообще в сравнение не должен ставится, потому что тот – не человек даже. Он был болен головой, а Юнги болен только душевно. Туен жить как раз не давал – Юнги, зная, что Чимин все эти годы был, якобы, мертв, боролся за них двоих. Он прав и не прав одновременно. Он страшен и нет одновременно. - Но, малыш, я так стараюсь, - осипнув неожиданно, Мин вводит Чимина в ступор и сжимает объятия, - я так стараюсь приблизиться к тому, когда я буду любить тебя днями в свободе от всего. Когда ты скажешь мне: «Юнги, сегодня, завтра и послезавтра я буду улыбаться», а я прижму тебя сильнее и попрошу: «Малыш, можно уже отпустить и прошлое с улыбкой, а не со слезами». Содрогание от груди к коленям передается от него Чимину, сидящему сверху. И тот тут же прижимается всеми конечностями сильнее, укрывает теперь слезы Юнги. Никто подсмотреть вряд ли сумеет, но интуитивно хочется делать так. Туен никогда и слезинки не проронил, что там, он даже сострадания и озабоченности больно ли было Чимину не проявлял. А Паку было адски и до крика больно, как осипшее слово «помогите» даже передать не сможет насколько он был не услышан. Теперь настоящая частичка его души и тела плачет за него сильнее и укрывается, как за одеялом в нем, а не накрывается щитом и не берет сквозь боль, крики в желании казаться сильным, всевластным. - Никогда то насилие не определяло мое будущее. Его просто не было. И меня бы не было уже давно на этом свете еще до встречи с тобой, - отчего-то ускоренно, как на последнем глотке воздуха, говорит Чимин. – А теперь живу для тебя и выжил все еще для тебя. - Но я очень хочу, чтобы ты жил и для себя, - следует ответ, - я так зависим от твоего эмоционального состояния, ты не осознаёшь этого, - притираясь носом в его шею, Юнги всхлипывает, - ты – моя болезненная, самая дорогая, красивая и любимая часть души, которую я хочу отпускать куда попросишь, но только, если я буду уверен в твоей безопасности. Не знаю, когда так произошло… - Когда мы поцеловались, - подсказывает Чимин, старательно утихомиривая свой собственный всплеск. - Мне тоже очень-очень плохо, Чимин. Я не хочу быть здесь и в других чужих нам с тобой местах, не хочу твою уставшую душу истончать до последней капли, потому что моя идентично выгорает с твоей. Потерпи немножко еще. - Прости, я должен подбадривать тебя, а сам распускаю сопли. - И ты прости, я за твою улыбку сделаю все возможное. Видеть ее на твоём здоровом и украшенном жизнью личике – задача для меня сейчас поперек всем годам попыток понять своё предназначение. - Твоё предназначение – стать Мин Юнги, - возражает слегка Чимин, начиная замерзать на полу мотеля, даже в объятии с ним. Юнги вздымает немой взгляд с влажными ресницами и блестящими лучиками морщинок в уголках. - Мин Юнги с моим Пак Чимином. Слегка всхлипнув или попытавшись издать успокаивающий смешок, Чимин ласково целует его в кончик носа и кивает. - Приму душ, а ты пока отдохни. - Не против, если я попытаюсь через твой компьютер как-нибудь связаться с Хосоком? Там же есть хоть какая-то зацепка выйти на контакт, если тебе когда-нибудь потребуется определённый человек? - Да, Чимин, все, что тебе нужно – там найдешь. Юнги аккуратно отстраняет мужчину с себя, перемещая на кровать и в попытках вновь сделаться чуть сильнее за них двоих уходит в маленькую ванную. Сумка Мина из черной кожи кажется не саквояжем с вещами, а попыткой перевезти вообще какую-то контрабанду за границу. Очень опасно с такой перемещаться в их положении, нося откровенный компромат и улики, но Юнги всегда был надежнее сам для себя, чем кто-либо из его охраны. Чимину это очень не нравится до сих пор, он вынимает небольшой ноутбук и с выученным паролем уже назубок входит в нужные вкладки электронной базы. Всего несколько минут на звонок, а телефон стоит на тумбочке, и благо еще беспроводной, поэтому Чимин быстренько, тихо выходит за дверь помещения и звонит. Не отходит далеко, даже присаживается у порога, смотря высоко в небо на подсвеченную былым солнцем луну в данное время суток. К концу принятия душа Юнги он вновь сидит на кровати и кусает губу с пальцем у рта, не зная, что сулит следующий шаг. Ничего не говорит про звонок, трепет от услышанного голоса, казалось из другой жизни, и липкий холодок от предложенной перспективы от Хосока – покрыт туманом неизвестности. - Ты же хочешь драться с Ченг? – Тут же, не поворачиваясь ни телом, ни головой на выходящего Мина, спрашивает Пак. – Никаких разговоров? - Никаких. – Твердо. - Я понял. Юнги присаживается рядом, вытирая крупные капли с шеи полотенцем. Заглядывает через плечо Чимина и никак не комментирует висящую личную информацию, фото и прикрепленные документы на Чона. Может, он и в курсе звонка, может, и нет, но Чимин мягко, вымученно улыбается и идёт следующий в ванную, окончательного припадая к стенке лбом под струями душа. Ближе к ночи, в последней частичке разума в реальности перед сном, Чимин засыпает последний из них рядом с плечом Юнги. И даже не догадывается, что его спутник лишь тихо с прикрытыми глазами таится зверем с навостренными ушами и не спит в привычке, уже как семь лет, в последующем - и в своём саду. Юнги не двигается и только после сопения рядом открывает глаза, чтобы аккуратно перевернуться и сесть в чужой постели с накинутым одеялом на голову. Прилегает к спинке, кончиками пальцев прикасается к волосам Чимина, как к лепесткам, и устало смотрит на его длинные ресницы, пухлую верхнюю губу. Такой красивый до щемящего сердца и больного вдоха полной грудью, поэтому Мину приходится отвести глаза на полную луну через окошко. Он будет сторожить самолично каждый его сон, даже если квалифицированная охрана под носом недалеко в машине. Отчасти Юнги принял судьбу телохранителя с первой ночи в постели с Чимином, а окончательно стал им – когда первая роза взошла. И то, как на ветру, взявшемуся из ниоткуда посреди мирной ночи, бутоны с хрустом покачивались, а Юнги рвался их придерживать сквозь дремоту на стуле – так и сейчас через час под жалобный всхлип и стон: «Пожалуйста, не трогай меня, я больше не твой» в психосоматике ведется в сторону Чимина рядом. - Малыш… эй, хороший мой… Выдохнув с хрипом, содрогнувшись плечами под белой легкой рубашкой для сна, Чимин интуитивно на голос придвигается к источнику тепла и сонливо карабкается руками сначала по коленям, затем под бок к сидячему в коконе одеяла Юнги. - Я теперь твой, только твой-твой-твой… не отдавай меня больше никому, - слышится голос, как шелест листиков меж тонких колючих стволов, на окончании предложения становясь от одышки Чимина совсем бархатистым. Раскрыв концы ткани, тот принимает своего нежного в страхе от очевидного сна про Серра, шепчет с указанием принадлежности: «Ты навсегда со мной в моей постели, в моей жизни, в моем сердце» и целует непроснувшегося Чимина с закрытием одеялом голов их обоих. Будто бы оно могло закрыть от всего, создать им новый мир под куполом сначала в темноте, затем от света их любви. Чимин бы первый подарил искорку всепоглощающих чувств через глаза – Юнги бы следом сквозь поцелуй с лаской: «Скоро все изменится» начал вдыхать жизнь в новый мир. Ведь он так прекрасно умеет создавать именно новый мир, особенно во всем живом: Чимин сам носит в душе такой от него. Чогём – его непередаваемое создание в материальном плоде, как от этого мурашки до сих пор покрывают капо с головой. - Мне снилось вперемешку, как мы бы встретились впервые в борделе. - Я забрал и там тебя себе? – Сквозь начинающиеся легкие поцелуи интересуется Мин. – Пожалуйста, скажи, что я любил тебя там и не делал ничего дурного. - Ты был таким… таким… ох, - Чимин еле контролировал себя во сне рядом с ним, а что говорить про каждую реальность. Подбирается в удобстве под поцелуи, - и душой, и телом моим от и до… так сразу и так в твоём стиле. У меня уже сердца не хватает влюбляться в тебя каждый раз. Ты занимаешься любовью с такой нежностью ко мне… так бережёшь, Юнги-я. Юнги глухо смеется бархатным голосом с закрытыми ртом и лучше прижимается к нему, чувственного шепча комплименты, фразы продолжать доводить его до лучших ощущений, никогда не останавливаться и кромсать сердце, в хорошем смысле, на лепестки. Становится жарко, но они не стремятся высунуть даже пальцы ног из-под одеяла, прижимаясь теснее в своей цикличности тел и целуясь по степени углубления языками. Юнги легонько ведет его в наклон куда-то к подушкам, остальным тканям и продолжает поцелуи уже в пряную шею, затем раскрывает наощупь несколько пуговиц рубашки и сладко потягивает любовь через мягкие соски, словно младенец. - Ох, малыш, Чимин-и, а сколько я еще буду влюбляться во все это? - Ласкает языком кругами, кусает и чередует с засосами вакуумом плотно губами, становясь постепенно оглохшим от любимых стонов в пределах накрытой ткани, а возбуждённым – от запаха своей же слюны при контакте с кожей Чимина. Интимно до мурашек. Породному до беспамятства. - Столько, сколько хочешь меня, - капо беспощадно распаляется от его действий, несколько раз от прикусов сосков в толчках вздрагивает, макушкой почти свешиваясь с края кровати, возвращаясь мысленно в эротический сон о них и выдыхая сиплое: «Ахх~». Но тут же расслабляется от его массирующих рук, не мешается и забывает о кошмаре с бывшим, где в жёсткости брал без шанса убежать в другую даже комнату. Отсюда он не просто не сбегает, а наоборот забрасывает все конечности целиком на Юнги, целует его макушку на уровне своей груди, притирается щекой к шёлку волос, призывно, хрипло постанывает за неимением слов для самовыражения. И только мысли хаотично ударяют с тактом пульса о виски: «Как он может так любить?.. Как он может чувствовать все это столько лет и не разорваться на кусочки, потому что я уже не могу найти себя от его поцелуев ни здесь, ни во снах?». Не совсем понимает следующий миг, когда Юнги привстает опертыми ладонями в матрац и позволяет ткани раскрыться, чтобы дать возможность рассмотреть сквозь полоску света. А происходит то, что до боли в интимном плане доводило всегда Юнги в аналогичные ночи своих успокоений – он смотрит на участки тела, особенно на покрасневшую от покусываний маленькую грудь с очерченными мышцами и всепоглощающее принимается вновь за поцелуи. Длинными пальцами погружается глубже в границы рубашки, куда-то вдоль косточек ребер и массажирует подушечками, казалось, сами перехваченные от нехватки воздуха верхушки лёгких Пака под кожей. Он тонок и невесом с ним, драгоценнее не ощущал себя так никогда, влюбляясь в собственное тело снова и снова, потому что то, как любит его Юнги, словно цветочная мелодия, – трепетно до разрыва сердца. Мин под угрозой очередного дула пистолета сейчас ни за что не отстранится, вымещая всю обиду в тот день разобщения и выкидывая далеко-далеко. Ещё раз испытать ту муку, особенно ту, где Юнги был вынужден жить без возможности так взять и посреди ночи любить нужного человека, не сможет. Он тот, и тело то… и это его живой, красивый Чимин сейчас раскрыт полностью, а не частично когда-то, почти всегда, для успокоения Суон с отголосками о былой любви. Каждый изъян, каждая выученная родинка, складочка поперёк пресса и окончание книзу милым пупком изучается короткими поцелуями, прижатием носом, награждается любовью и красотой в глазах смотрящего, ведь Юнги отрывается на короткие секунды и рассматривает его с обожанием до последнего вздоха. Раскрасневшийся, без опоры собственного утончённого стана, сексуально раздетый наполовину, со вскинутым затылком назад с краю кровати Чимин не смеет моргать на ответном взгляде. Его тело пульсирует точечно там, где высыхают дорожки блестящей слюны, остывают засосы, превращаясь в бутоны на смуглой коже. Юнги продолжает взращивать, поливать, любить свой сад, как изначально и начинал с Чимина. Прежде, чем что-то сказать, Мин наклоняется к его щеке и целует упруго так, что глаз Пака прикрывается, а округлость и полнота выделяется забавным способом. Он и не подозревал о своей такой мягкости, а сладкий чмок совсем превращает кожу лица в жаркий очаг. - Люблю тебя любить больше всего на свете, - хрипит чувственно Юнги и обнимает за талию обеими руками. – Я буду рядом везде, где тебе нужен, даже во снах. Прости, что не встретились раньше, но спасибо, что есть уже сейчас. Не так уж и важно, что Чимина не помнит куча людей. Не так и уж важно, что они не встретились в том самом борделе. Лишь бы Юнги никогда не забывал ту любовь, посвящённую ему в любом исходе, лишь ему в эти моменты поддержки для них обоих ночами, дарованным для слез о своем смысле жизни. Может, он не сделал ничего выдающегося, хотя это совсем не так, но теория хаоса внутри губит без слов уже столько лет. Однако, Мин Юнги, очевидно, так не думает, превращая под своими поцелуями его в источник Мироздания всегда. Хаос, как и личность, созидается на шатком без опоры начале мира. Там нет конкретной роли, но есть то, за что Юнги будет влюбляться в него тоже снова и снова в любом месте, даже под рушащийся собственный мир из лепестков роз. Чимин был создан дарить кому-то такое мощное чувство. И это тоже немаловажный вклад в свой внутренний, бесформенный, первостепенный когда-то мир и ещё мир для своей второй половинки, который пришёл внести ясность и упорядоченность в хаос.

●~♔❀~●

Снова сон кое-как овладел Юнги через протестующую силу его самого, и сколько противиться не приходилось, но под мягкий запах и жар от Чимина он, все же, в обнимку с его бархатной кожей задремал под утро. И снилось отрывками так реалистично будущее, но прошедшее присыпало, будто, черно-белым конфетти сверху то, что ещё так далеко. Юнги видит вновь свое постыдное падение в глазах союзников, суицидальные мысли и желание отыскать своего Чимина там, куда он даже не собирался еще так рано. Всё-таки, этот огромный шрам боли и шока будет затягиваться до конца жизни, если и снова не станет причиной слома личности взрослого, сильного мужчины. Потаённо и больше всего на свете Мин хочет обороняться, чем атаковать, - пассивно, но со смертельным оружием, а в его случае – характером. Показать себя не, как таковому олицетворенному человеку, а своим страхам, прошлому и, наверное, создателю самого дона Мин – его покойному отцу. Юнги не может тягаться со смертью, тем более с тем, кто ее настиг уже в этом бизнесе. Да, диагноз отца был подтверждён медицински, но убило его – дело жизни и семьи. И младший Мин так не хочет заканчивать, к чему все ещё ведёт эта дорожка из пуль, ведь детям свойственно повторять судьбу родителей. И его любимый человек не должен боятся умереть от оружия. Пусть лучше Чимин боится старости, ее последствий для удручающего конца, чем смотрит в глаза Юнги и молча произносит: «Я хочу умереть с тобой, ты знаешь, когда-нибудь, пусть пройдёт ещё долго-долго до это момента… и не от пули…». На следующее раннее утро они вместе закопошились: Чимин, зеваючи, зачесывает руками мятые и высохшие за ночь волосы назад, забавя Юнги своим нетронутым видом. Он очень любит видеть его таким: слегка заторможенным и по-детски печальным, что вырвали из сна, где он мог бы всю половину жизни обитать, ну, хотя бы, в кровати проваляться один денечек и не беспокоиться. Спустив ноги, Чимин с оголённым прессом, в боксерах шествует к настенному зеркалу на полроста и хмуро потирает уголки глаз, которые слишком сужены из-за сухости воздуха в помещении. - Ох, я всю ночь то думал о тебе, то вновь засыпал. – Комментирует свой внешний вид ненавязчиво и охрипшим голосом. – Юнги, скажи, что, хотя бы, ты спал? Чимин посматривает на него через прищур в отражение. - Не спал. Не сплю которую ночь нормально, тоже думая обо всем и о тебе. Что там насчёт Чон Хосока? - Я жду от него звонок с ответом, что думает Ченг на встречу с тобой. – Врет Чимин, зная уже ответ. Юнги молчит, посматривая в потолок со вскинутыми руками под голову и даже не зарекаясь, как и через что свяжется Чон. Какой-то былой запал с адреналином со вчерашнего дня утих, а он умеет гасить собственные бурные желания вести бой, но затем Мин ведомо поворачивает голову к Чимину и рассматривает его оголённым. Пак вымученно выдыхает и спускается глазами по своему торсу с тату. Забавно вспоминать тот миг, когда ради быстрого действия забыть боль он согласился тут же позволить Юнги сделать этот подарок. И пусть шрам можно было рассмотреть только очень внимательному на расстоянии, то сам же Чимин всегда мог его прикоснуться даже через чернила и пощупать выпуклость от скрытых швов. Интуитивно Чимин снова касается, улетая далеко мыслями и опустив немигающий взгляд просто куда-то в одну точку. Не замечает и заход Юнги справа, отмерев только, когда его же пальцы скользят меж фаланг, и он тоже аккуратно дотрагивается до шрама. Повернув к нему лицо, эстетически не видя, как красиво, живописно сейчас отражение в зеркале некрасивого временного номера на фоне, Чимин позволяет прикасаться чуть ли не к своей душе. Контролируя, казалось, каждый нажим подушечками пальцев, Юнги считывает реакцию с сонливых глаз. Все, как и раньше – ему единственному дозволено там касаться и подтверждать свою причастность за будущее этого шрама. Юнги затягивает его невидимыми новыми швами теплотой, как прижимается плотнее животом и медленно целует подставленные бледные губы. Красиво так, а они не видят со стороны себя, но и не важно – эта красота их любви между телами не для лишних глаз, не для тех, кто там за стенами и, особенно, за теми ограждениями, воздвигнутыми для них двоих насильно. Какие же они были глупые, встретившись в рамках кодекса. Какими же несвободными и ограниченными в собственном счастье, послушав тех и то, что можно, нужно, было менять во что бы то не стало в первую очередь. И какие же они сейчас, отчасти, счастливые за сохранённую минутку так вдыхать через губы, руки, поглаживания самые свободные и красивые чувства. Хочется так жить уже каждый день. - Ничего не болит? – Мягко интересуется Мин. - Нет, но спрашивай меня каждый день это, пожалуйста. - Хорошо, - Юнги дарит и себе, и ему еще прекрасный поцелуй, рассматривает торс Чимина в зеркало и улыбается. – А я влюбляюсь в тебя каждый день, можешь это мне напоминать, пожалуйста. - Хорошо, - идентично следует смущённый шепот. Чимин стоит так еще какое-то время, словно, ждет пуска организма дальше собираться, но все смотрит на себя и поджимает губы, пока Мин берет на себя ответственность быстренько собираться за двоих. - Я сейчас… не знаю, скажу такую глупость, милый… о чем… - Пак осекается и опускает устало глаза вниз, - о чем я думаю еще очень много. Юнги на фоне мельтешит, роется на постели в поисках носков, скинутых ночью от трения ткани, мыкает, что слушает, но без должного внимания. - Юнги, я серьёзно, - Чимин глотает, отворачивается и прижимается ягодицами к стене, а спиной к стеклу. Опять закусывает губу в страхе и наблюдает за его действиями. – Это важно… для нас. Последнее местоимение поддевает Юнги, и он даже взглядывает в его сторону. - Что такое, Чимин? Очень важно? Нам бы уже выезжать… - Я хочу ребёнка, Юнги-я. Когда все закончится, вся эта гребаная беготня, - Чимин без красок на лице, с усталостью, будто и не спал, обводит мотельный номер глазами, - я хочу завести ребёнка. – Затем стремглав смотрит пронзительно на Юнги, а тот даже присел уже на кровать, так и не натянув второй носок. – Себе, даже если ты в этом не будешь участвовать. Я тебе сейчас просто говорю, что хочу, а не обременяю идти на это вместе со мной… ведь… ведь… у тебя есть семья, и я права никакого не имею просить тебя брать еще и за одного живого человечка ответственность. Чимин отмирает и пересекает комнату, чтобы сесть перед коленями Юнги и все ещё внушать, как он ищет хоть какой-то смысл жизни и свое предназначение, хоть в чем-то… хоть в ком-то. У него любви без краев, начала и конца, все-все это будет продолжать преподносить своему Юнги, но хочется еще кому-нибудь, ведь образ Чогёма стоит перед глазами и окрашивается в приятные желтые цвета, когда мальчишка с восторгом получил шарик в цирке. Чимин хочет так еще… хочет тоже стать родителем. - Я за одну улыбку ребёнка могу стереть все прошедшие года не своей жизни, - продолжает Чимин, сам уже одевая носок Юнги на ногу и поглаживая по бедрам после, - хочу оставить после себя тоже что-то, как и ты. Воспринимая информацию и делая вдохи-выдохи, Мин несколько раз моргает. С той преданностью и желанием, с каким смотрит Чимин, бороться с заведомым проигрышем хуже всего. Ему не отказать и уж точно не подкинуть свою идею альтернативы, когда в этой прелестной головке и огромных глазах существуют весь смысл жизни. - Не хочешь, чтобы я был отцом еще одному ребенку? Нашему ребёнку? Вскинув брови, Чимин подрагивает ресницами. - Я не о том. На правах брака с Суон я просто никак не могу просить тебя быть в еще одних сложных формальных вопросах. У тебя и без меня сейчас много проблем, но я не могу молчать о том, что бы я хотел после всего… если нам удастся зажить нормально. - А кто сказал, что я думаю о бизнесе, об этих салонах больше, чем о семье? – Мин наклоняет голову и внимательно смотрит на Чимина. - Не знаю, разве нет? – Чимин поджимает губы и тушуется. – Сейчас, по крайней мере, мы же это отстаивать будем с Ченг, если удастся связаться? - Неправильно, Чимин-и. Пак и вовсе запутался, пристроив голову ему на колени, не выдерживая больше этого взрослого и близкого взгляда. - Значит, ты ничего не скажешь больше?.. Про ребёнка? – Через минуту шепчет он. – Ты никак не удивлён? Ему бы не следовало сейчас продолжать эту тему, хотя бы дать времени посмотреть на последствия будущих действий, но Чимин сам вспоминает слова Юнги, как рождение Чогёма он не ждал с восторгом. Что-то отцовское просыпалось моментами, Пак сам видел и поэтому влюбился в саму мысль ощутить такое же. - Я не совсем понял слова «завести после всего», - Юнги ответно продолжает, - хочешь сказать, что мы расстанемся после, и ты хотел бы попробовать найти кого-то, кто помог бы тебе в этом? Иначе я не понял, что значит – хочу завести себе. Вспыхнув щеками от услышанного, Чимин подрывается и опять из-под низу смотрит со вскинутыми от удивления бровями. А его дон, оказывается, полный глупец, когда речь заходит о семье. Нет, ну только Юнги мог подумать, что Чимин сейчас будет проситься, пока есть время и затишье, о желанной свободе… с другим человеком? - Почему так смотришь? – Мина нервирует это, и он тоже краснеет. - Ты дурачок, любимый. - Я? Чимин с улыбкой кивает и сжимает его складки брюк на бёдрах. - Я сказал, что не хочу тебя напрягать условностями, ведь ты будешь занят всегда и всю жизнь, не отрицай. Но ребёнок, если я смогу его усыновить, мой ребёнок – я хотел бы, чтобы знал тебя, как второго родителя. Ты серьёзно сейчас подумал, что я прошу расставание, прошу разрешения заводить ребёнка с кем-то другим? Ты, действительно, не понимаешь, как я желаю видеть тебя еще примером для кого-то, как и для Чогёма? – Чимин целует его руку, сместившуюся к лицу для поглаживаний волос на висках. – И если ты откажешься, не стану винить, но я тоже хочу ощутить то, что ощущает твоя жена. Ведь… ведь… - Чимин ревниво тихо уточняет, - я был первым, кто мог бы заиметь от тебя ребёнка, если бы физиологически мог. Мы много спали вместе даже в то время, как этого не избежали бы. Юнги прошибает грудными ударами сердца о ребра, щеки беспощадно палят жаром, а глотания вязкой слюны не облегчают участь почти обезвоживания во рту с утра. Подбирая Чимина под подбородок одними ладонями, он сидит так какое-то время и разглядывает его бледные веснушки. - Я не хороший отец, Чогём уже в таком возрасте это осознает. Он примолкает и через самого себя по рукам передаёт ему импульсы насколько далеко они заходят каждый раз, а справляться со всем с возрастом становится сложнее. Чимин тянется, не только телом, но и взглядом к его лицу и все равно никого другого выбрать не смог бы, любя все черты: хоть строгие, смущённые, мягкие, хмурые. - Чимин-и, я ведь не знал, что ты думаешь о таком и так. Ты все ещё слишком идеализируешь меня. - А как же не думать, - шепчет, наконец, Пак, - когда ты любишь меня так красиво, а я не могу физически сделать эту любовь живой? Когда мы соединяемся настолько сильно, я всегда вижу красоту в нематериальном ребенке – и прошу о желании, которому не суждено сбыться. И как же мне было неправильно больно, когда оно сбылось не у меня, увидев я впервые Чогёма с твоими глазами. Все наши ночи стали красивыми в памяти, но пустыми, потому что я так не могу… я не могу сделать такого малыша и знать, что моя любовь к тебе будет жить вечно вот так же в ком-то. Но я хочу попытаться осчастливить какого-нибудь ребёнка, хоть и не с нашими генами, но со всей моей любовью к тебе – подарить ему. Хочу любить тебя так же, как в глазах Чогёма, но он не мой сын. Он частичка тебя и Суон, когда я не был, но должен был бы оставаться рядом. Эта другая история, другая любовь, не отрицай – это тоже любовь, я уважаю твоих близких и быть в той другой семье кем-то просто себя не вижу. Я знаю, что разрываю тебя таким образом между двух миров, но, любимый мой, - Чимин подтягивается на опертых руках прямо к губам Юнги, - я тебя никогда не сумею забыть после твоей красивой любви. Она должна быть наследием – вот, что я хочу сделать. - Малыш,.. – Мин обхватывает талию Чимина, - ничего я тебе не запрещаю и только рад каждому желанию. Просто… - М? – Чимин не спускает с него глаз. Видеть ослабленного перед ним и любимого человека – так чувственно. Вместо слов Юнги всхлипывает и прижимает Чимина к себе целиком, обхватив под затылок и лопатки насколько позволяет поза того на коленях перед ним. Нет, ну Чимин знает, как создать атмосферу дома там, где его нет. - Юнги-я? - Я просто влюбляюсь в саму мысль видеть тебя с ребёнком, - оттого еле слышимого голоса, с которым борется сейчас сам Мин в чувствах, Чимину становится трогательно. – Конечно я поддержу тебя в этом, но сейчас я все еще боюсь. – Зарывшись носом в переход от плеча к шее, он целует туда. – Ты делаешь меня счастливым после таких слов. Честно, Чимин-и, все, что ты делаешь – такое любимое уже для меня. - Может, ты не осознаешь, - облегчённо произносит Чимин с колотящимся сердцем, как его идея частично принята, - но все, кого ты коснулся душевно – желают тебе счастья. Не только я. - Малыш, но с тебя все началось, поэтому мне вдвойне больно надышаться рядом. И каждое твое слово – я слышу. - Привычка дона к капореджиме? – Мягко шутит Чимин и гладит его пряди. - Привычка обращать на твой голос внимание с первой встречи. Это забавит их обоих и разряжает атмосферу для продолжения сборов. Когда остается выйти и сдать ключи администратору, Юнги тормозит Чимина перед порогом, не открывая дверь вновь в реальность их мира. Повернувшись, Пак внимает. - Теперь я должен постараться сберечь тебя вдвойне, да? - Юнги, все нормально. В самом деле, я же не вынашиваю ребёнка или что-то того. – Шутит снова Пак. – Хотя, отчасти, это прозвучало все, как я объявил о беременности. - Вот именно, - Мин по-доброму заламывает брови. - Ты сделал меня еще чуть-чуть уязвимее, когда я представляю, что это так. – Слова точно не передают тех эмоций, испытываемых самим Юнги. Он даже без рук прикрывает Чимина заранее. Пак не озвучивает свою собственную улыбку, но она дарится в благодарность хотя бы за то услышанное желание и воспринятое с серьёзностью. Действительно, а что он мог ожидать от своего Юнги? Отказ, недоверие, страх и вообще не к месту заведенная тема? Это покоряет с каждым разом все сильнее, потому что они уже живут в будущем. Мин еще в страхе, но уже почти там… Они уже хотят его, переступая за этот порог, а Чимин греет под сердцем имя будущему ребёнку, посматривая на создателя нового мира.

●~♔❀~●

Бросая короткие взгляды на Юнги за общим столиком в кафе какой-то забегаловки, ведь они еще в пути, непонятно каком пути и куда, но далеко от Сеула, Чимин покусывает губу и вновь тупит взгляд в чашку с кофе. Здесь всего несколько таких же проезжих компаний, парочка дальнобойщиков и одиночки, мотающиеся на байках. Обычное придорожное место, где особо не запоминаются лица. Чимин сориентирован лучше любого человека, зная местности, особенно провинции, так как часто мотал по заданиям дона, и сейчас ему прикинуть необходимую личную цель не составляет труда даже в километрах. Нужен всего какой-то час прибыть на место встречи, а обговорить, понять наперёд быстрее Юнги, что к чему – дело вообще пяти минут. Ну, может, он прибедняется – минут двадцать точно понадобится, ведь говорить придется с тем, кого долго не видел. - Пак Чимин, ты прожигаешь меня быстрым и, явно, оценивающим обстановку взглядом. – Юнги отрывается от своих бумаг, переданных охраной с утра, вместо сводки утренних новостей, идущих по телевизору тут же в кафе. Наёмники-охранники до сих пор работали под прикрытием и рыли много всего специально для бывшего дона по указанию, не так первоклассно, как бывший консильери, но хоть что-то. Сейчас Мин пытается упорядочить немного документы на свои остальные салоны в Корее. Плохо дело, он на расстоянии ничего вообще сделать не может, людей к тому же маловато в подчинении, особенно квалифицированных. И очередной временный отказ от суда отсрочивает еще один день открыть дистанционно точку дохода, как и раньше. Всё-таки, ему хорошо конкуренты подпортили имидж, а длительное укрытие сказалось на сроке годности всего, что готовил некогда бдительно в наследство его отец. Все нужно переделывать и заново ваять, но уже с властями лично, а пока такое Юнги себе позволить здесь не может. Быть врагом для мафии – цены не знать за расплату, что вообще дышишь еще в мирное время. Достало конкретно, поэтому Юнги хочет встряхнуть Ченг как можно быстрее. - Ничего такого я не делаю, - бубнит Пак, ложкой собирая карамельную пенку и наслаждаясь больше ею, чем самим напитком. – Твои морщины на лбу просто сильнее видны, когда читаешь все это. Вот и обращаю внимание. - Что верно, то верно, - Мин ухмыляется без обиды, отложив бумаги и вскинув очки с переносицы на лоб. – Но ты меня не запутаешь. Что ты удумал? - Позволишь мне проверить одно место ненадолго? Оно здесь совсем рядом, всего на часик. Я когда-то ручался за сохранность их бизнеса и часто к местному владельцу наведывался просто поболтать. Ему было неважно, что я из мафии. Мы просто делали вид, что Ченг не тряс с него денег за охрану, а я не говорил все эти заученные жесткие фразы и не направлял каждый месяц несколько ребят охранять его точку. Он проверенный, не сдаст меня никому, если узнает вообще. Я частенько прятался там, когда уже было в немочь жить и делать то, что каждый день доставляло одни расстройства. Юнги слушает без эмоций на каменном лице. Чимин давится заранее и краснеет от вранья. Сразу видно, что Мин не верит в эту пущенную в речь воду. Он вообще все еще вчера в номере счел с его лица после выхода из душа. Чимин любит так делать, а он зрит в корень мыслей: «Любимый, отпусти меня опять проверять, что там на свободе, я же такой бесстрашный и неуязвимый». - Хорошо. – Вдруг выдает Юнги без лишних вопросов. - Без охраны. Черные брови Юнги дёргаются почти незаметно к переносице, но тут же расслабляются. Считывая по глазам, что происходит, ругается про себя, так как кроме красоты в этих радужках Пака счесть не может. Умел бы читать мысли, точно также дальше глаз не ушел, подвисая конкретно, куда глубже Чимин не подпустит никогда. Он идеальный враг кому-то еще, но для Юнги сейчас – первоклассный отступник, ведь, что Чимин задумал – то и будет делать наперекор всем. - Малыш, только попробуй пропасть опять, и я тебя жестко накажу. – Тише в пределах столика строго произносит Юнги прямо ему. – Так сильно. Ты в шаге от меня был сбежать всегда – я же чуть весь город не спалил войной из-за тебя, помни. Тушуясь на месте и переводя дыхание, Чимин понимает, что вся ответственность за свои будущие поступки лежит только на нем. Та война тоже его рук дело, даже если противостоял Мин. Дон запрещать ходить больше не может, не взрослому мужчине, не капореджиме по статусу, который стерли, не даже как возлюбленному, ведь дышать в клетке тяжело. В конце концов они оба не играют уже больше в эти официальные роли, лишь иногда называя так друг друга, а любовь приравняли к привязанности капо к своему истинному дону. На самом деле они оба другие, и оба устали эпично жить. Он любят друг друга уже самыми обычными людьми. И Юнги снова создаёт идеальное состояние, когда Чимин несет ответственность за их будущее. Если он сейчас сбежит – Юнги сотрёт весь мир с лица земли, конечно, образно, но Мин стал идеальным даже для такого дела. Чимин не удивляется этому ответу, страшится, с этих же губ читая через поцелуи сквозь шепот: «Я за тебя буду биться, за любого тебя: живого или мёртвого, сколько бы не убегал». Будто, подкидывая монетку с двумя сторонами своего опасного тихого мужчины, Чимин прикрывает ладонью полученный результат и не смотрит. Он глядит только в глаза Юнги и произносит: - Начнёшь войну - погибнешь сам на этот раз. - Я уже погиб, мне не страшно, считай больным, - Юнги еще раз прожигает Чимина взглядом для пущего понимания, кто его убил давно, водружает очки вновь на переносицу и опускает длинные ресницы к своим бумагам. – Жду здесь же через час. Не появишься, я его убью, где бы он ни был. Можешь передать эти слова, что я только что произнёс. - Кому? – Наигранно в удивлении произносит Чимин. - Ченг, - ревностный ответ Мина селит холод с мурашками по спине, а в голове Чимина: «Черт возьми, читает меня подкожно, даже глаза уже не останавливают». - Ещё как останавливают, - шепчет Мин, послюнявив палец и перевернув страницу, но не смотрит на Пака, - но ты прав, наша близость дает мне преимущество знать твои повадки, бегающие взгляды по сторонам, учащённое дыхание, сжатие пальцами коленей прямо сейчас под столом, уязвимые разговоры про ребёнка и ложь во благо мне, когда я имею на тебя и всех твоих бывших партнёров опись в базе данных. Но я ничего не могу поделать с тем, что ты все ещё рвешься разговаривать абсолютно со всеми… подонками в твоей жизни. Чимин чуть себя не бьёт по лицу, забыв, как Мин осведомлен в прошлом их всех лучше любой ищейки. - Любимый,… - выдаёт он жалобно. - Тебе решать, что сейчас произойдёт. Ты можешь остаться под моей охраной, а можешь идти на свою же омерту. Не будешь здесь через час, я буду рушить всем жизнь, с кем ты был знаком. И помни, что ты хочешь ребёнка, а я хочу, чтобы ты его заимел. – Такая мотивация чуть ли не бьёт под дых сильного Пака. - Все, Чимин. Я все сказал. - Я люблю тебя… так люблю тебя. Юнги сжимает челюсть сильнее, но явно не читает уже свои бумаги, просто делая видимость. - Я люблю тебя больше жизни, - стиснув уголок документов, все же, произносит и борется не кинуться пригвоздить Чимина хотя бы наручниками, которых и нет даже. Но они уже проходили борьбу друг друга удерживать, даже во благо: кто получил по затылку пистолетом, а кто ранение в плечо. Вот он хаос, когда вы два идеальных врага друг для друга из разных мафиозных семей, но два безупречных любовника на одной территории. Они сошлись как две противоположности на разных концах стола совещания, продолжая до сих пор яростно кусаться и безумно любить. Никогда удержать одного или второго не получится, привыкшие все время действовать, а не сидеть сложа руки. Мужская любовь двух сильных душ на краю обрыва, держащихся поочерёдно за руки в равноправии сил – именно так они любят друг друга. Свобода? Юнги позволяет Чимину делать задуманное. Свобода? Чимин в нее не был влюблён ни разу, только не в объятиях Юнги. Свобода? Полный хаос от крыльев бабочки в лице Чимина опять начинается и идет к завершению… Он без охраны озирается по сторонам и дает ходу в сторону проезжей дороги. Еще через несколько минут перед ним притормаживает автомобиль, и он садится с четким настроем вернуться ровно и без проблем. Чувство самосохранения сидит именно в животе и ноет словами Юнги о желанном живом подарке, когда все закончится. Обернувшись с небольшими мурашками на водителя, Пак произносит с тонущими чувствами: - Здравствуй, хён. - Здравствуй, Чимин. – Хосок смотрит вперёд и ведет уже вовсю автомобиль по прямому шоссе по известной дороге ко второму загородному особняку семьи Ченг. Бывший компаньон, коллега и помощник в бизнесе спустя время кажется настоящим мужчиной со своим отпечатком нелёгкой судьбы. В нем еще есть дуновение лёгкости, шуток, но сейчас Чимин не чувствует ничего, хотя хотел бы развеять обстановку в дружеском направлении. Он не держит на Хосока зла, даже за то, что тот еще служит бывшей для него семье. Никто не выбирает, как жить, если уже других вариантов нет, но выбирает путь для самого себя и своих решений уже в зависимости от ситуации. То, что Хосок не раз жертвует своим положением, жизнью наконец, для помощи Чимину – есть показатель его человечности и веры в чувства между доном Мин и Паком. Он и сейчас, спустя пять минут пробега машины по пути, выдает: - Неужели твой муж отпустил так просто? Или сбежал от него? Чимин аж выдыхает и глупо улыбается коленкам. Он думал, что сейчас начнутся тирады о предательстве, измене дону Ченг и колкие фразы, какой он плохой. Ни по телефону, ни сейчас Хосок даже не обмолвился плохим словом, но идею встречи Чимина и Ченг поддержал, предложив альтернативу встретиться на условиях дона – лично. Сам бы Чимин открыто на это не согласился, не после укоров Юнги сидеть почти на привязи, никому не верить отныне и не вякать, но Ченг дал условие, что не тронет. Чимин все еще верит, чуть-чуть, но верит в мир, который им всем может светить ярко, как это солнце сегодня. Если он там умрет, и, если смерть наступит от, все же, несдержанного слова – Чимин горько пожалеет, но он привык жить из крайности в крайность. - Он уже одной ногой готов идти биться за меня, - любвеобильно признается Пак. - Все думаю о том времени, когда подловил тебя и его на обоюдной любви друг к другу. – Непринуждённо Чон продолжает. – Возможно, нам уже тогда надо было думать, как избежать всего, что сейчас. - Я все сильно запустил, - признается Чимин, уже видя вдалеке знакомый особняк. Становится неуютно, ведь в последний раз он здесь отпрашивался у Ченг на несколько дней от службы. Те самые любимые и счастливые несколько дней в его жизни. – Наверное, поэтому мне уже не страшно, потому что это изменило и всех нас. - Послушай, Чимин, - Хосок, пока есть пара минут до остановки, договаривает, - по телефону ты сказал, что Юнги заподозрил и Ченг в угрозе его семьи, но это не так. Мой дон никуда не летит и даже не собирается это делать. Ли был болен от алкоголизма длительное время, много раз приезжал к нам в семью и нес всякий пьяный бред в отмщение тебе, Мину в особенности, и все из-за не пережитой смерти дона Хьюн. Но Ченг никогда согласия открытого не давал исполнять эту ересь, более того, когда речь заходит о тебе – он пассивен, но не могу признать, что интересуется твоей жизнью, узнав, что ты не мертв. Я не знаю, как Ли нарыл информацию на семью Мина в Японии, но Ченг все опять проигнорировал. - Я никак не могу сам понять, что замышляет Юнги. Он хочет говорить с ним только на кулаках. – Горестно признается Пак и опять удручённо смотрит в колени. – Он стал жесток, потому что ему больно. И сам не понимает, что будет только хуже. Для него Ченг – тихая змея, готовая к броску в любой момент. Может, это и так, извини, но я могу так говорить – я теперь ни там, и не там получается. Юнги не знает, но я ничью из сторон принимать не хочу. Ни один из вариантов мне не нравится, поэтому я желаю убедиться в Ченг окончательно. Скажи прямо, он меня хотел, хочет убить за предательство? Хосок опять без эмоций глядит вперёд. Впереди охранный пункт, если и отдан был приказ стрелять в Пака тут же – Чимин сейчас и убедится. - Чимин, ты изменил уже все, когда он давно послал тебя на задание в Италию к Серра, когда ты после стал его капореджиме. Ченг уже тогда переписал кодекс, чуя подвох в тебе, в хорошем смысле. Перемены – двигатель прогресса, даже среди мафии. Ему нравилось в тебе это. В какой-то степени дон рад устранению конкурентов на данный момент, потому что они бы все сейчас ополчились против тебя, узнай, что ты жив – и тут даже Ченг не смог бы снова встать на твою защиту, как в суде против Серра. Но из донов былой мафии остался только Ченг и Мин, как видишь. Даже хороший друг уже за решеткой, все его права на продажу алкоголя отобраны, а значит, вновь воздух чище - и все благодаря твоему Юнги, а он сегодня за завтраком выдал только: «В таких руках, как у Ли, бизнес был заведомо мертвым изначально». Чимин внимает с интересом. - Но Юнги тоже конкурент, оставшийся последним. - Но Юнги - твой любимый человек, - категорично возражает Хосок, - разве он хоть раз тронул что-то твоё или отобрал? Чимин, ты – его конкурент был изначально, а не Юнги, и это совершенно другое соперничество, разве не так? - Мне не нужен этот бизнес, я даже биться за это не стану. Я отдал все свои деньги ему, уйдя в бедность снова. Выйти из машины Чимин решился только со вторым, даже третьим глотком, одёргивая заправленную рубашку у ремня джинс. До слуха так приятно долетает неожиданно сразу со всех сторон щебет детей. Кажется совсем, как на детской площадке, когда он расширяет глаза и видит хорошеньких двух мальчишек-близнецов и одну девочку старше их, явно, на пять-шесть лет, грозно командующую остановить этот беспредел с водными пистолетами. Тот самый задний двор, где Пак однажды сидел с Ченг и беседовал с видом на морской берег – изменился фасадом заднего выхода и новой беседкой. Стало прибрано, уютно и красиво из-за ландшафта. А может, это, всё-таки, дети со своими разбросанными игрушками, качелями и еще парочкой сооружений для досуга разбавляли атмосферу некогда почти пустого дома, где обитала женщина в ожидании своего мужа после незавидной службы с сомнительными делами, людьми. Теперь здесь тоже была жизнь. Та семейная и на удивление из-за вечно ничего не выражающего Ченг в истинности чувств – идиллия семьи. Несколько прислуг присоединяются останавливать мальчишек, когда девочка замечает Хосока с Чимином, быстро здоровается с поклоном и бежит звать отца с матерью о прибытии гостей. А вот Паку уже летит мощная струя из водяного пистолета прямо в грудь и череда детского смеха, грозный крик на них от слуг, извинения вновь Чимину и протянутое полотенце. - У него трое детей? – Шепчет в удивлении Чимин, не сводя глаз с близнецов. – Я помню его жену беременной. - Да, но она еще одного ждет, - Хосок как-то глуповато улыбается на этот ступор непонимающего ничего вокруг Чимина. Не так себе капо представлял возвращение себя блудного туда, где живет омерта(?) за предательство. Точно не в детском хохоте и играх в безобидную войнушку водными пистолетами. – Ченг хочет побольше наследников, сейчас его бизнес не такой влиятельный, если помнишь – многое сгорело от тех же рук Хьюн и Серра, но мы больше не связываемся с теми, кто может выставить нож при встрече. - Все еще действует рэкет? - Не совсем, к Ченг много людей переметнулось вовремя и после войны самостоятельно, ведь мы давали всем убежище, не воюя. Таким образом, он пассивно участвовал, но цель была - сохранять жизнь нуждающимся, то есть мирным, и всем нашим партнёрам. Он пообещал каждому, кто встал на нашу сторону помощь в восстановлении. Он научился говорить, а не воевать. Он научился этому у тебя, Чимин, еще после твоего подвига остановить тот первый беспредел давным-давно. «Вот, оно что. Вот, что делал Ченг, пока остальные бились, пока Юнги мстил за мою, якобы, смерть», - думает поражённо Чимин и немного льстит себе от комплимента от товарища, как бывший дон принял его философию разговоров. Первой из дома выходит жена Ченг. Пак узнал в ней те самые черты присущие всем матерям, сразу обретающим при появлении первого ребенка. Когда-то его собственная мать в воспоминаниях была такой, как эта женщина, и он ужасно захотел увидеться с ней. - Пак Чимин, - выдает она, вскинув руки, - господи, как я рада, что ты жив, столько лет слушав бубнеж мужа о потери лучшего человека за всю его историю на службе. Измыл мне все кости, как и близнецы, - бросает косой взгляд на детей, прикрикивает утихнуть и снова с радостью смотрит на Чимина, - он тебя ждёт в кабинете. Не выйдет сам, стесняется, будто ты не знаешь его. Не бойся ты, я сама его прихлопну, если еще раз кто-то в этом доме начнет вещать про оружие и возмездие. Пак глупо таращится и только моргает глазками, не понимая, что происходит. За поддержкой даже Хосок не даёт ответа, лишь в полуулыбке наблюдая за реакцией. В смысле, его здесь никто убивать и не собирался? - Хосок, что, мать твою, происходит? – Шипит тихо он, пока Чон ведет по большому особняку на первом этаже к кабинету. – Где дуло в висок? Где крики «изменник»? Если это розыгрыш, пристрели меня сам, пожалуйста. Мужчина лучезарно смеётся и мотает головой, будто, сам не понимает. - Просто много чего изменилось, Чимин. Мафия только в книжках. - Скажи это моему Юнги, - горько добавляет Чимин и входит в открытую дверь рукой Хосока. Хоть двадцатый раз входил на дню, хоть снова в первый, Чимин сбивается со счёту сколько раз уже посетил различные кабинеты всех этих бывших донов в его жизни. Один и тот же стол, два кресла – напротив друг друга, окно и лишь нужное на столе. Все эти официальные мужчины по статусу одинаковые, но только один на его памяти смахнул все чертовы ценные бумажки и с хрипом в губы «мой» сделал свой кабинет лучшим местом для занятия любовью. Чимин под невидимым покровительством Юнги храбрится и смотрит на постаревшего лицом бывшего дона. Ченг не читает, не пишет, а просто смотрит полубоком в окно на задний двор, где его дети играют. Видеть малую часть улыбки родителя – всегда было так интересно у человека без отличительных ярких эмоций. Те, кто его не знал никогда – и считали это безразличие за скрытого, тихо убийцу. Жертв от рук Ченг до сих пор можно было пересчитать по пальцам, и главная – Туен Серра до сих пор остается неотстиранным пятном на идеальном костюме, в котором он сидит и по сей день из-за привычки. У Юнги, к слову, тоже это до сих пор сохраняется. Раз надел – больше не снимешь. - Здравствуйте, Чимин. По голосу жены я уже определил, что вы здесь, но, все равно, здравствуйте. – Хрипит тихо Ченг, боязливо, немного грустно обращаясь взглядом к Чимину. До этого Паку казалось, как он выглядит с годами не свежо и печально, но при взгляде на дона кажется совсем уже не так. Ченг также подтверждает быстрым осмотром всего Чимина, что конкурировать с возрастом не получится никогда, ведь он старше его на десяток лет. - Добрый день, - вежливо здоровается Чимин, вспомнив о часах и вообще об отведённом времени. У него осталось чуть меньше тридцати минут. Думал, что поток сам польется из рта, но им овладевает жажда и молчание. - Не ожидали такой встречи? - Ничего не ожидал, после последнего визита, - признается смело Чимин. – И точно не дом, наполненный не солдатами, а детьми. Один из ваших ребят успел меня подстрелить, - он показывает на сырое пятно у груди. Ченг не сдерживает улыбку, снова смотрит на детей через окно и, наконец, поворачивается к столу, жестом приглашая Чимина присесть. Глаз не отрывая от бывшего дона, Пак испытывает к нему щемящее чувство после слов Юнги идти биться. К сожалению, от бывшего боксёра здесь только рост и крепкие мускулы в руках, а в основном – это уже мужчина, желающий мирно существовать, похоже. - У меня совсем мало времени, прошу прощения. – Чимин все равно галантен с ним. - Я знаю. Ваш Юнги-сонсэнним никогда вас на долго не отпускал. – Ченг вежлив в ответ, как во взгляде мужчина на мужчину, так и в разговоре. Чимин тушуется и продолжает стоять. Как непривычно. - Зачем вы искали со мной встречи? Мы, кажется, все решили семь лет назад. - Вы же искали тоже. - Из любопытства. – Соглашается Ченг. – Но никак не из-за омерты, методы которой я уже подзабыл. Чимин и вовсе чуть удивлённым лицом не раскрывает свое полное непонимание. - Как вы выжили? - Не без помощи… м-м… - Пак мнется говорить или нет, - государственных лиц. - Так всё-таки Мин Юнги тоже был не в курсе вашего положения? – Ченг опирает на руки подбородок с седой щетиной по линии челюсти. - Нет. - Понятно. - Я здесь, потому что Мин Юнги намерен действовать, если вы что-то сделаете ему. - Вам, то есть? – Ченг тут же попадает в корень беседы. - Поймите, он никогда не видел ни в вас, ни в других донах – открытого друга. Его научили быть осторожным с каждым, не доверять никому. – Чимин переступает с ноги на ногу, немного теряясь в изложении мыслей. – Покойный отец растил его с малых лет в такой атмосфере, но я научился этому же в осознанном возрасте у вас. - Как он отпустил вас сюда? – Ченг задаёт странный вопрос, на который сам же и отвечает. – Видимо, вы – единственный, кому он доверяет. Как видите, у меня больше нет капореджиме, я его не искал даже после вас и сейчас уж точно не намерен возвращать, потому что ваши услуги больше не актуальны. Мне незачем вас убивать, незачем Мин Юнги открыто заявлять вражду. Я вас отпустил так же, как и он вас. Я доверяю вам, Чимин, не ему – вам. Вы сейчас отвечаете за него. И очень хочу верить вашим словам, что бизнес никогда не заинтересует в конкуренции со мной, ведь те слова, как все заработанные при мне деньги были грязными – все еще читаются в ваших глазах, Чимин. Вам неприятно смотреть на меня и все ворошить, я не ваш враг, повторяюсь во второй раз. Чимин дает немного заднюю, смотря в его глаза, и почти не замечает вбегающих близнецов без спросу в кабинет. Они рассредоточиваются по пространству, заходят с двух сторон от стола отца и обнимают с просьбами выйти с ними погулять во двор, потому что ворчливая старшая сестра не дает нормально играть в перестрелки с водой. - Тише, дети, я пока не освободился. – Ченг дает им каждому по мягкому тычку в спины и вновь смотрит в глаза Чимину. При детях Пак неосознанно расплывается вновь в улыбке и эхе их голосов, когда под куполом цирка слушал такие же восторги. – Сколько лет сыну Мин Юнги? - Почти пять, - тихо выдает Пак. - А сколько было бы уже твоему, если бы не война, ранение и бегство не понятно от чего? – Ченг чувственно переходит, как в старые времена на «ты» и почти ложкой вскрывает замок воспоминаний в сердце Чимина. – Сколько бы ты уже спал спокойно и понимал, что твоя бывшая «семья» – не станет губить того, кого подобрала ребёнком. Неужели ты не помнишь, каким пришел ко мне и сколько раз ради тебя отказался от многих «партнеров», сейчас не жалея? Пак угрюмо кивает два раза, настраиваясь на размеренное дыхание, но не может. Он не отрывает глаз от хорошеньких мальчишек, думая, почему-то о маленьких Виене и Юнги, об их матери, затем о себе и отрицании хоть когда-то завести семью сквозь боль от Туена Серра. Ему столько раз вбивали в голову простую истину быть ненужной подстилкой, не имеющей права даже болтать и жаловаться. Сейчас он хочет жаловаться, кричать вновь в открытый воздух о своем желании. - Ступай, звони жене Мин Юнги и будь спокоен, что их никто не тронет. – Ченг прижимает ребят к себе, одного сажает вообще на колени, подмечая чувственность Чимина напротив при виде детей. – И когда Юнги будет сам готов поговорить со мной без всяких глупых боев, ты знаешь, где я живу. Я жду вас обоих, а может - и троих. Уверен, мои сорванцы не будут против компании, - Ченг еще раз нежно тыкает близнецов, которые ойкают и пихаются играючи в него. На обратной дороге Чимин молчалив и совсем не смотрит в окно, скорее сквозь него в небо. Подмечает трещинки в уголке стекла, думая, как о своем личном накрытом куполе хаоса, который напридумывал и выстроил, не разобравшись со страху. И теперь все начинает рушится, как купол цирка сворачивается после гастролей. Оно и было понятно когда-то давно, когда летят пули со всех сторон, когда кричат обвинения, когда кодекс приговором сулил омерту по закону мафии, но все уже изменилось, и задолго до этого дня. - Теперь понимаешь, почему я все еще при Ченг? – Хосок дружелюбно хочет быть ближе в поддержке. – Согласись, у нас была самая лучшая «семья». Нет, я не отрицаю, что для тебя всегда семья Мин будет пристанищем больше, ведь там твоя настоящая жизнь, но Ченг – все еще жив. А почему? - Я понял, Хосок. Я на это рассчитывал частичкой себя все эти годы. Что-то неприятное колет тут же в сердце, когда по возвращению к кафе, где ждет Юнги, Чимин через боковое зеркало видит двух убегающих парней в черных одеяниях. Они озираются по сторонам с заднего переулка, откуда показались, и лихо ныряют в машину тут же на пути. За считанные минуты Чимин выбегает, тихо молится и чуть не валится на колени у стены заднего выхода кафе рядом с мусорными баками, заметив избитого Юнги. Он сидит, оперившись сутулой спиной и свесившись головой вперед к груди. Одежда кое-где исполосована явным острым оружием, сочится кровь по бедрам, предплечьям. - Юнги! – с перехваченным горлом Чимин падает рядом с ним, не замечает подоспевшего Хосока следом и аккуратно берет Мина за подбородок. С кошмарным кровоподтёком набухает правый глаз за разбитыми очками с такими же трещинами, как на окне, губа и нос сочатся почти запёкшейся кровью по подбородку, футболке, пиджаку. Он без сознания и бледнее даже этой холодной стены на фоне. Когда-то Чимин уже видел эту картинку очень отчетливо. То был сон, тогда Юнги умирал от кровопотери, а Пак не мог выбраться из запертой машины. Тогда можно было проснуться и получить тихое: - Малыш, что с тобой? - Юнги, не оставляй меня никогда, пожалуйста… - Эй,… что ты там напридумывал в своей красивой голове? Но это, черт возьми, не сон. И это Чимин оставил на этот раз Юнги без присмотра…