Грани нового рассвета

      Так, постепенно, день катился к закату. «Энтропия» несколько раз перекочевывала с одного края стола на другой, уступая место трудам Макфри и Харба, но неизменно возвращалась обратно в руки Виктора, который заметками исписал уже не одну страницу в своем блокноте. Кое-что он уже знал, о чем-то догадывался, но большая часть информации была для него совершенно новой и в каком-то плане необычной. Например, он никогда бы не подумал, что эссенция клеменцита может влиять не только на балансировку микрочастиц, но и буквально на зрение любого живого существа. А потому чувствуя, что на руках у него целое сокровище, он буквально поглощал страницу за страницей. И все больше понимал, почему этих книг в Пилтовере днем с огнем не сыщешь — сама магия в Городе Науки не была чем-то особо запретным, однако магия другого рода, та глубинная, древняя, первобытная, давшая жизнь современной магии, она вызывала вопросы. Еще были руны. О них упоминалось пока только в «Энтропии», но упоминалось весьма настойчиво. Автор-аноним даже наоборот рекомендовал использовать их в своих исследованиях, приводя к тому же какие-то древние неразборчивые формулы, которые лишь подстегивали интерес Виктора и его желание разгадать эти головоломки. Да и в любом случае, это были знания, в первую очередь — знания, и Виктор ну совсем не чувствовал себя ни попирателем священного, ни злостным нарушителем.       Дочитав главу, Виктор сделал очередную пометку, потер глаза, давая им отдых. Встал, чтоб сделать себе кофе, и уже возвращался с полной чашкой обратно, как в дверь постучали. Он замер.       — Да?       Дверь осторожно открылась.       — Виктор, фух, извините, только вышло освободиться.       По-прежнему держа кружку и не шевелясь, Виктор следил, как какая-то девушка зашла в лабораторию и теперь направлялась к нему — немного неловко, руки в карманах рабочего халата. Сама она была невысокой, немного ниже Виктора, и длинный халат еще бессовестно воровал ее рост.       — Вы ведь Виктор, да?       Он кивнул. Вышло как-то деревянно-заторможено. Новые знакомства не то, чтобы напрягали, просто все его мысли сейчас были заняты Макфри и ученым-анонимом. Сказывалась и небольшая усталость.       А девушка уже стояла перед ним и с улыбкой оглядывала лабораторию.       — Хорошо, а то вдруг я дверью уже ошиблась («Так и есть»). Так здесь здорово, я еще ни разу тут не была! В смысле в этом крыле Халлштома, особо случая как-то не представлялось, все бегаю то по городу, то с профессором Ланном. Ой, черт, и где мои манеры! — Девушка быстро протянула руку. — Меня зовут Лив, я Ваша ассистентка, ну, надеюсь, — она мило замялась. Этого еще не хватало. Когда-то у Виктора уже была ассистентка, и закончилось это невесело.       Но ничего не подозревающая Лив все стояла и улыбалась. Ее нельзя было назвать красавицей, но обладала она какой-то особой красотой: приятное лицо с мягкими чертами, озорные глаза, и вместе с тем проглядывало что-то мальчишеское — короткая стрижка и слегка торчащие уши только усиливали такое впечатление.       — М-м, да, приятно познакомиться, — Виктор выдавил улыбку. Дернул рукой, забыв, что в ней чашка. Чудом не расплескав кофе, поджал губы, руку меняя. Лив неловко посмеялась, наконец дождавшись рукопожатия, а Виктор размышлял как бы поделикатнее ее выставить, несмотря на всю ее миловидность, и вернуться к своим «аспидиям когерентным».       Вместо этого он спросил:       — Кофе? — в надежде, что нет.       — О, было бы чудесно.       «Тьфу ты».       Но пошел к кофейнику.       — Сегодня был такой суетливый день. Сперва помогала профессору перебрать реактивы, затем надо было в город забрать некие рукописи, вернуться обратно, чтоб отдать их профессору, потом починить ратиоскоп, он стал барахлить. Черт побери, я никак не могу настроить эту ерунду, хотя раньше она меня слушалась! А сейчас эта рухлядь… Извините, — Лив спохватилась, даже не заметив, как на слове «ратиоскоп» Виктор оторвался от кофейника, попутно втягивая в себя свой кофе и глядя на нее уже с любопытством. — И да, простите, что не пришла раньше. Надеюсь, вы не против ассистента?       — Я, хм… Пожалуй, мне бы не помешал помощник. Правда, некоторые проекты будут требовать только моего участия, но с остальными помощь была бы кстати.       — Супер! Я думаю, мы сработаемся. И… эм-м… Может, не мое дело, но у вас там случайно не Харб лежит?       — Он самый.       — Я читала его «Фасциум», знаете?       — …? Кофе.       — Ой, да, спасибо. Так вот, там про балансировку материи, он говорит, что при помощи эссенции Хъянелля можно…       — Хъянелля?       — Ага. В общем, с его помощью можно проникнуть в частицу не только физической материи.       «Не только физической?..»       — Если хотите, завтра я могу ее принести, — девушка отпила кофе.       — Это… Это было бы чудесно, Лив. Признаться, я заинтригован.       — В таком случае, мы с вами точно найдем еще множество общих тем. По крайней мере, я надеюсь, — Лив снова засмеялась. Смех у не был какой-то отрывистый, но мягкий, тоже, в общем, особенный. Виктор невольно улыбнулся, воспринимая своего новоиспеченного ассистента уже куда более дружелюбно.       — Ну для начала можете рассказать мне о ратиоскопе. Это что?       — О, такая махина есть только у нас! Пожалуй, она даже единственная во всем Ноксусе! По крайней мере мы ее никому не продавали. Да и вообще не показывали, раз уж на то пошло. Мы создали ее с профессором Ланном, там еще был профессор Патрикус, ему ассистировал сам Норберт Валлен — он когда-то выступал на конференции со своим докладом о магнетизме. Так вот ратиоскоп — это…       Лив затараторила так, что ее было не остановить, ну а Виктор особо и не пытался.       Они просидели до полуночи, обсуждая старые и новые теории, а также некоторые детали этого самого ратиоскопа, который оказался темпоральным «очистителем» магнитного поля. Потом договорились встретиться завтра, и каждый разошелся по своим комнатам. Все еще заинтригованный новыми знаниями (и новым знакомством), Виктор потянулся к томику автора-анонима, но замер.       — Нет, — усилием воли все же заставил себя опустить руку.       «Спать. Иначе завтра я совсем буду непродуктивен».       Он думал, что не заснет, но как только его голова коснулась подушки, провалился в сон.       — Сбой транслятора!       — Позвольте мне…       — Ты ни черта не понимаешь! Не понимаешь ничего, отстань, что ты тут забыл? Затеял черте что, теперь разгребать!       Сполох. Ошметки. Блеск стали. Вскрик.       Взрыв.       — Неужели это произошло? Вы слышали, что…       — Надо было лучше думать, больше стараться, меньше валандаться где попало. Чтоб я еще раз нанял тебя, чтоб я те…       — Прочь!       Вскрик, уже другой, уже более резкий. Падение. Лязг. Металл о металл.       — Твою мать, ты что за хер?       Треск. Разрывается материя, все пашет жаром. Все тянет дымом. Дым клубится, дым пляшет, пляшет человек, пляшет зверь, пляшет, пляшет, танцует, смеется, заворачивается водоворотом. Все — водоворот с оттенком красного. Алого. Багряного. Капли, брызги, какое-то вязкое, неприятное, удушающее желание. Вспышка. Лица искажаются, смешиваются в одно-единое, чтобы снова разделиться. Голоса плывут. Голод, голод, голод.       — К черту тебя. Посмотри, что ты сделал! Посмотри, ради чего это все? Ради чего?       Щелк. Темнота.       — Ты знаешь, что это возможно, только надо найти нужный баланс.       — И уровень фиксации. Без точки опоры будет крайне…       — Тихо, он идет! Тш-ш-ш.       — Заткнись, заткнись, заткнись.       — Виктор.       Вспышка. Багряный с синим.       — Помогите.       Резкая молния. Вспышка.       — Помогите…       Кто-то бежит. Убегает прочь. Вот он сам бежит, куда глаза глядят. А глаза — багряный с синим, а из глаз огненный поток, раскаленный огонь, расплавленное золото. Вокруг дым, падает пепел, синие вспышки. Что-то треснуло внутри, снова треснуло. Что-то не так. Что-то не так, не-так-не-так-не-так…       Виктор зарычал-заскулил, сжимаясь в клубок. Он дрожал, холодный пот покрывал кожу, его мутило. Напряженный всем телом, как раненый зверь, стискивая зубы, дышал прерывисто и шумно. Осторожно прижав руку к увечной ноге, ощутил жар от кожи, бедро горело и неприятно пульсировало. Вены возле хекс-импланта на второй руке — словно лава из осколков, распространяясь по всему телу. Вырвавшись из дрянного сна он попал в дрянную реальность.       — Снова. Твою. Мать.       Шипя, он ползком подобрался к краю кровати. Надо добраться до жилетки. Усилием воли он попытался сесть, но упал с кровати, как раз на больную ногу. Глухо взвыл, чтобы снова стиснуть зубы. Заметив трость неподалеку, схватил кое-как, дотягиваясь ее концом до стула с одеждой. Он успел его повалить, прежде чем добрался до жилетки и небольшого кожаного футляра, запрятанного в подкладке.       Когда розовое избавление побежало по венам, боль понемногу начала сходить. Виктор лежал на полу, не шевелясь, даже не желая шевелиться, и смотрел бесцельным, пустым взглядом в точку на стене. Где-то в ушах задавался ритм, гулкий, глухой. Он мог поклясться, что слышит, как работает каждый его орган, как воздух идет по легким, как сердце качает кровь, а она затем бежит по жилам, и клетки, такие маленькие, такие слаженные, обновляются, соединяются, работают без устали. Стало так спокойно, но не до конца. Стало так легко, но не насовсем…       Постепенно к нему возвращалось понимание. Ощущение собственного тела, его тяжести и какой-то неподъемности в первые мгновения. Он к этому привык, потому не придавал этому значения, так было каждый раз, так было и сейчас. Разве что голова болела сильнее и неприятные отголоски дурноты еще били по нутру. Но вот лекарства почти не осталось, две жалкие ампулы — не в счет. Вот об этом он должен побеспокоиться в первую очередь. И, возможно, ему удастся заменить эту блажь на что-то более эффективное и менее опасное. Кажется, Харб где-то писал о подобном растворе…       Виктор поднялся, без особого труда вполне себе стоя на обеих ногах. И все же трость лучше взять. Посмотрел на скомканные простыни, на еще темное, едва светлеющее небо за окном. Проспал («Промучился») от силы четыре часа, но вряд ли сейчас уже заснет. Воздух бы не помешал.       В рассветный час открытая терраса Халлштома казалась отдельным миром, здесь словно замерло время. Вокруг была тишина и умиротворяющая, понемногу отступающая ночная чернота, в которой отдыхали невысокие малоэтажные дома. Чем-то они напоминали чугунные коробки с окнами, но Виктор догадывался, что внешне — только муляж, внутри же может находиться настоящая красота.       Опираясь на трость и положив вторую руку на холодный мрамор балюстрады он стоял, даже не пытаясь переварить кошмары и припадок. Было и было, не впервой, и после подобных «визитов» Виктор всегда долго отходил. После подобных снов — тоже. Его словно выбивало из колеи, и собрать мысли воедино, направив их в нужное русло, сосредоточиться на чем-то одном было сложновато. Он привык к крикам во сне. Привык к вспышкам, к треску. Он устал поддавать свое состояние вечному анализу, хотя знал, что спустя время — и снова за это возьмется.       Но этот голод… Что-то новенькое.       Ну вот. Он не мог не анализировать.       — Любуешься видами? Как по мне, немного рановато, не все рассмотришь, — донеслось позади.       Виктор повернулся и увидел, как Свейн, как всегда скрестив руки за спиной, с легкой улыбкой шел к нему. В своем извечном военном камзоле и плаще, светлые, почти белые волосы тщательно зачесаны назад. Безупречно держит себя и безупречно выглядит. Как всегда.       — Бастион заметишь даже в такую рань, — Виктор хмыкнул, кивая на черную громадину цитадели: — Зловещий, как всегда.       — Пришел бы сюда в полночь, было б зловещей. Ночь, луна, монолитные контуры — красота, — Свейн встал рядом, с интересом глядя на Виктора.       — Выглядишь уставшим. Так заработался, что потерял счет времени?       — Нет, скорее… Пусть это будет тайной.       — Тайна за семью печатями.       — Нет, скорее за двумя.       — Ты всегда был минималистом, Виктор, но я могу сломать любые печати, — Свейн улыбался ленивой улыбкой. Все в нем сейчас выражало расслабленность, спокойствие. Но спокойствие, как всегда, собранное. И несмотря на его шутливую угрозу, Виктор, стоя с ним сейчас рядом, ощущал, что ему нечего опасаться.       Что-то звякнуло металлом о мрамор, и Виктор кинул быстрый взгляд на левую руку Свейна, точнее, на металлический протез вместо нее.       — Давно?       — Относительно. А пилтоверские пташки не нашептали? — Свейн не говорил — мурлыкал себе под нос. — Уверен, если и шептали, ты слышал только «болтики-гаечки-винтики».       — Хорош! — Виктор фыркнул с тихим смешком, в шутку толкнув его плечо своим.       — Лучше расскажи.       — Как-нибудь потом. Когда будешь не против страшилки на ночь. Или тебе хватает своих? — хитрое мурлыканье и легкий прищур, но взгляд — насквозь.       — Ты почему здесь, Джерико? — Виктор покачал головой, решая сменить тему. Очертания Бастиона теперь проступали все лучше.       — Я более прозаичен. Меня вымотали дела, я ведь тоже человек, тоже устаю. А терраса Халлштома — моя спокойная гавань. Я заметил, что здесь мои силы почему-то восстанавливаются быстрее, и проблемы насущные кажутся уже не такими проблемами, так, ерундой. А я привык избавляться от проблем сразу. Видишь, как и говорил, никакой интриги.       — Да, здесь… Здесь какая-то другая энергетика. Или это просто тишина и спокойствие. Такое всегда действует благотворно.       — Кстати, — Свейн слегка закинул голову, переводя взгляд с Бастиона обратно на Виктора, — насколько я знаю, ты ведь впервые в Ноксусе. И впервые — впервые же? — видишь, как здесь зарождается день. И как он тебе, новый рассвет?       — Он… — Виктор задумался, спрашивая свои ощущения. Не то чтоб так часто он встречал рассветы, но, если такое случалось, он почти всегда замирал и любовался тем, как все словно становится на грани: ночь еще не ушла насовсем, но и утро еще не наступило. А сейчас светлело с каждой минутой. Итак, каким для него был этот, ноксианский рассвет? В этой стране он всего ничего, но уже успел откопать интереснейшие манускрипты, обзавестись собственной лабораторией и смекалистой ассистенткой. Позади он оставил многое, но впереди его ждало не меньшее, он это чувствовал. И этот рассвет, несмотря на его здоровье, запутанные мысли и некую растерянность, был… — многообещающий. Он многообещающий. Может, прозвучит смешно или глупо, но он вселяет в меня надежду, веру в себя, в будущее.       — Несет новые возможности, — Свейн снова мурлыкнул, не сводя с него взгляда. — И он такой же огненно-красный. Как и солнце потом.       «Огненно-красный. Да, как во сне».       — Знаешь, в Ноксусе какое-то свое солнце. В Демасии оно ослепительно-золотое, когда встает — особенно, когда встает, словно жидкий сияющий мед. И небо еще такое, золотисто-рыжеватое. В Шуриме, наоборот, днем там солнце как раскаленное железо — почти белое, на закате напоминает янтарь, а во время песчаной бури приобретает угрожающий терракотовый оттенок. Иония… Что ж, в Ионии солнце имеет розоватый оттенок. У некоторых сортов вишни цветы имеют холодновато-розовый оттенок — это солнце ионийцев рассвете. А на закате… — Виктор заметил, как спокойная непринужденность на лице Свейна на миг исчезла, а его черты лица заострились, и он словно выплюнул, — закат Ионии — он как сталь. С жемчугом.       Но тут же быстро взял себя в руки, продолжая:       — На Сумрачных островах — когда-то я там был — там солнце блеклое, я бы даже сказал, белесое. Его почти не видно, оно вечно спрятано в тумане, и из-за этого кажется, что оно будто в какой-то пыли: мутное, припорошенное, грязное. И так круглые сутки. Как видишь, цвета разнообразные, но только в Ноксусе оно горит огнем.       — Потому что в Ноксусе ему разрешают гореть? — Виктор криво усмехнулся, и даже не успел отреагировать, когда Свейн протянул здоровую руку, касаясь его скулы, словно смахивая невидимую пылинку. Виктор уловил едва ощутимый аромат кедра и кожи. И терпких листьев черной смородины, «йогансбера» по-ноксиански. Что-то не меняется.       — В Ноксусе разрешают ему все, даже не садиться, если оно захочет, — теплые пальцы уверенно поползли дальше, огладили край уха, после чего зарылись в густых темных волосах. Свейн подвинулся ближе, затем еще ближе, его лицо находилось уже у плеча Виктора. — Я знаю, ты, возможно, слыхал о Ноксусе много… нелестного. Но, поверь, это лишь жалкие слова завистников, шепотки трусливых неудачников. В Ноксусе ценят за ум, прежде всего за ум и способности. Ты будешь идти по улице Мануфактуры, увидишь хозяина ныне одной из передовых ноксианских ткацких фабрик, но не думай, что это перешло ему по наследству, нет, он когда-то мыл горшки, однако тяга к труду и кройке одежды выбила его в люди. Актриса Линора Риан, чертовски популярная дама, свою карьеру начала с выступлений в борделях, а барон Ламиньяк — ноксианский наместник в Тировале, — когда-то был простым дрессировщиком зверей в цирке. Даже лакей может стать бароном, было бы желание и, разумеется, талант.       — Но…       — Да, деньги открывают многие двери, — Свейн уже почти говорил ему на ухо, а его пальцы попутно спускались на загривок. Гладили чуткую кожу, касались даже мелких волосков, от чего у Виктора пробежали мурашки. Он повернул голову, взгляд снова зацепился за небольшой кривой шрам у Свейна на шее.       — Но деньги — явление приходящее. Даже у тех, кто имеет знатное происхождение, в сундуках бывает пусто и пусто подолгу, и наоборот. Думаю, ты понимаешь, о чем я.       — Как ты все прекрасно описываешь, Джерико, как и всегда, — в тоне Виктора слышалась едкость, но он невольно расслаблялся под мягкими ласками. Хотя разум кричал о том, чтобы сбросить руку Свейна к черту. А скидывать руку он почему-то не спешил. — Иными словами, здесь никто может стать всем.       — Ну, звучит грубо, но как правду не называй, от этого она не меняется. Потому, да, выходит так. Но ты не «никто»… Вик.       Бровь Виктора дернулась. «Вик?» Но вопреки всему, он улыбнулся.       — Ты — ученый, чертовски хороший ученый, и ты мой, — большой палец огладил кожу под ухом, — друг. Ты не забыл, что я сказал тебе тогда у Грота?       По коже вновь пробежали мурашки. Отголосок давно утерянного прошлого. Но такого манящего. И вот он снова здесь.       Виктор мотнул головой:       — Не забыл.       — Хорошо. Я хотел бы, чтоб ты это помнил, — Свейн вновь приблизился, почти приобнял его за шею, пальцы продолжали ласкать там особо чуткую кожу. Дыхание теплое, губы почти касаются уха:       — Смотри.       Виктор посмотрел. И замер не то в волнении, не то в восторге. Не просто огненное — огненно-красное светило медленно и величаво вырастало из-за громады Бастиона. Его лучи били светом во все стороны и косо ложились на городские крыши, где-то рассеивая тьму, а где-то обостряя тени.       — Огненно-красное, как я и говорил. Наше солнце тоже будет таким, Вик.       Кедр, кожа и «черные» листья.       — Джерико, столько… мы…       Позади каркнул ворон.       — Ох, ну что еще?! — Свейн зарычал, резко дернулся, убирая руку и выпрямляясь.       Птица, сделав круг, опустилась на мраморную поверхность балюстрады прямо перед Свейном. Каркнула снова, и еще пару раз, смотря по-птичьи прямолинейно. На лице Свейна появилась озадаченность, брови его нахмурились.       — Вот ведь как…       Он повернулся к Виктору, который все еще смотрел на него с легкой улыбкой — от его недавней усталости и некой хандры не осталось и следа. Что ж, жаль.       — Не люблю приносить дурные новости, но, думаю, эта будет именно такой. Ты ведь знаешь, что в Пилтовере неделю дней назад случился взрыв и…       — Ч… Что? В…       — Взрыв. Видимо, какие-то местные разборки, кто-то пустил ракетой, и та снесла часть города, Университет пострадал, часть здания Коллегии тоже, ты ведь знаешь или…? Вик!       — Я в порядке! — Виктор зарычал и резко вскинул руку, запрещая Свейну подходить.       Трость сжимал крепко, до побеления костяшек.       Взрыв… Пилтовер… Университет…       — Там еще. Профессор Сесил Хеймердингер — так вроде? — он оказался под завалами. В критическом состоянии. Мне очень жаль, Вик…тор.       Виктор смотрел перед собой. На взошедшее солнце. Смотрел прямо на него, до рези в глазах, до боли внутри. Все очарование развеялось. Осталась только неочаровательная жесткая реальность.       — Ты говорил, — его голос изменился, в нем зазвучал холод и отчужденность, — ты говорил, что я могу просить обо всем. Что ты достанешь любой инструмент или препарат.       — Было такое. Что тебе нужно?       — Мне нужно Мерцание.