Улыбка лжи

«Без пяти девять ты должен быть на дорожке!» Каждое утро именно таким образом меня приветствует Арсен — глава отряда по общению с рабами или же ООР. Но я его не виню. Ведь опаздываю бывает минут на пять или больше. Как никак мне приходится бежать с шестого, а бывает и с девятого этажа по лестнице потому что гребаный лифт не всегда приезжает или может застрять. Если от первого оправдания великая благодать получить подзатыльник за глупость, то от второго влетит и от Арсена, и от Костея, как главы первого этажа, и от Нади, как главы ос всех этажей за нарушение дисциплины и приёма рабов. Да плюсом к этому могут упрекнуть, что тайные коридоры для охраны не просто так придуманы. А ещё, в добавок, эти чёртовы осы могут припомнить мне кончину кое-кого в лифте. Честно говоря именно из-за этого я немного боюсь этих страшных машин на тросах, которые ходят вниз-вверх. Первый этаж славился всегда порядком. На нём никто не дрался, не кричал. Осы, так мы, баттефы, называем охрану вокзала, ведут себя прилично, матом не ругаются, а с гостями вежливы и приветливы. Что самое приятное для гостей и баттефов — никто не шепчется и не хихикает за спиной, как это делают на этажах выше. Всё детство, пока меня катали по стране я не понимал почему такая разница. Одежда охраны одинаковая, все они люди, да и жёлтые очки носят как обычно. Но как оказалось нужен один спокойный человек, умеющий лишь тихим словом и бумагой с ручкой отправлять охранников обратно в тюрьму, вычитывать зарплату, унижать, ругать, угрожать. И имя ему вышеупомянутый Костей. Именно он меня и встретил, когда я сбегал по последней лестнице. — Доброе утро, Сатур. Заведи себе будильник на полдевятого. Может кофе успеешь попить и бегать не будешь по этажам. Костей — это целый образ тишины. Если он и психует, то только в наших норах, когда люди не видят. В свои сорок с лишним он выглядит намного старше. Худой, высокий на столько, что всегда наклоняется, заходя в норы. Ребята говорят, что он под два метра. На всех этот двуликий ублюдок смотрит свысока синими глазами через прозрачные прямоугольные очки. Одежда у ос одинаковая. Думаю надо сказать о ней и забыть навсегда. Ведь ходим мы только в ней и меняем на точно такую же, когда надо отдавать в стирку. Шкура у нас чёрная и великолепно отражает всю нашу суть, которую мы прячем в норах. Начиная снизу, видим военные ботинки, в которых удобно бегать. Штаны у нас лёгкие и свободные. На теле простая майка, некоторые зяблики бывает кофту надевают. И почти последний элемент — плащ до колена. Внутри он с подкладкой из короткого мягкого меха, а снаружи из резины. Несмотря на то, что рукава длинные до запясть, мы все равно обязаны носить резиновые перчатки чуть ли не до локтя. А теперь частичка, благодаря которой нас боятся баттефы и узнают люди — жёлтые очки. Они на резинке, плотно прилегают к лицу и заставляют мир видеть в желтоватых тонах. Многие осы этим очкам высказывают трёхэтажную матюговую благодарность за потерю зрения. Снимать их можно только в норах. На людях эти очки должны быть надеты. Поблажки даются только начальнику охраны, главам и мне. — Здравствуй. Ты не подумал, что я могу так зарядкой заниматься? — Тебе ночной зарядки не хватает? — он пригладил тёмно-русые волосы рукой. — Ой, блять, ты знаешь мне какой сегодня попался?! Начал выёб, — он меня прервал. — Состав приехал. Иди работай! И правда. У второй дорожки уже ждал нервный Арсен. Он знал что я могу опоздать, поэтому всегда стоял на замене, а потом в норах бил до синяков и крови из рта. С ним мы были ровесники — двадцать пять лет. По сравнению со мной его можно счесть самой тьмой, но все же кожа его смуглая, короткие тёмные густые волосы в хвостике, небольшая борода, которая у меня вообще не растёт, а я б тоже себе хотел такое. У него, причём единственного кого я видел такого в моей жизни, нос был не только горбатый, но ещё и большой. Народ говорит, что для его национальности нос вполне нормальный. Не сказал бы, что для человека это в порядке нормы, но всё же друзья мы хорошие, да и любознательностью своей очень схожи. Я у него интересные человеческие слова и мат узнаю, а он у меня язык баттефов в идеале пытается выучить да ещё и план преподавания другим старается изготовить. — Пять ебаных лет одно и тоже, — прошипел он едва слышно, злобно щурясь карими глазами. — Прости меня, — я сложил руки в мольбе и скорчил трагизм на лице. — Это больше не повторится до следующего утра! — Ну ты и дурак! Волосы убери, а то выглядишь как девка с сеновала. — Благодарю за замечание, — я начал пятиться в сторону путей, завязывая и без того короткие волосы в хвост. Да! Сегодня я успел. Сегодня я не буду избитый! На вокзале нашем пять путей. Первый путь с девяти до трёх часов дня в основном свободный, особенно каждый час как сейчас. Ведь именно в это время привозят рабов, среди которых я когда-то был. А сейчас я среди разнообразных людей на оттенок волос, кожи, глаз, но все же от них безумно отличаюсь. Уже хвостик у меня зелёный с сиреневыми кончиками. Брови зеленоватые, но все же светлые и без контрасных кончиков. Кожа бледная с едва заметным зелёным оттенком, а глаза как форма чёрные и пустые. Конечно самое неприятное, что крепко связывает меня с моим прошлым — трехконечная звезда на лбу, как знак мотылька. В десять лет кожу прожгли почти до самой кости на всю жизнь. На дорожке меня всегда ждут шесть ос. Из нас семи самый главный я. Остальных можно назвать сопровождением. Впрочем, на других четырёх дорожках представители ООР так же являются контактными с прибывшими рабами. Мы знаем язык баттефов. Хе, особенно я. Мы можем распознать в разговоре шёпот о побеге и вовремя его пресечь. В общем, очень важный отряд, который живёт на всех этажах вокзала. Благодаря тому, что я баттеф мне не дают оружие. У всех ос есть пистолет и плеть по локоть, которая может удлиняться и бить током. Единственное, что мне доверяют — первичные ошейники. Именно их я взял у одного из ос, о котором вам толку нет знать. — Доброе всем утро! — одарил их улыбкой и выпрямился перед путями, ожидая когда остановится состав и откроются двери. Первая и вторая дорожка занимались приёмом детей. Третья и четвёртая — взрослых. А вот последняя, через один пустой вагон, принимала самых отбитых и диких в составе из тридцати, если не больше, ос. В этот раз нам попался торговец жидкий, всего пять малышей. Двери ещё не открыли, но я понял по пяти ошейникам. Детишек от семи до лет четырнадцати пусть было мало, но они оказались безумно красивые. За таких много дадут и скорее всего их утащат на самый верх в Тоннель мотыльков. Выразительные лица, все разные по оттенкам волос, глаза у кого в крапинку, а у кого по половинкам в том смысле, что зрачок плавно делился на два оттенка. Все были симпатичные, но мне приглянулась практически уже девушка с зачатком хорошей фигурки. Вся светленькая, волосы белые с несколькими розовыми локонами. Ох, а глаза голубые! Только бы не купили! Я хочу её в норы! Мне давно ребята говорят, что люблю светленьких. И не просто люблю, а хочу. Баттеф, похожий на человека уже не баттеф. Увы, но это чистая правда. Я теперь на другой стороне, которая намного свободнее и приятнее. Где-то там, выше, я сказал, что могу ходить без очков и лишь благодаря тому, что в моих чёрных глаза многие тонут. Они вляпываются в чернь и остаются в ней навсегда, слушая всё, что с улыбкой говорю. Кроме того из всех ос я единственный не боюсь снимать перчатки. И не только для того, что бы успокоить малышню, но и что бы ощутить их мягкую кожу, потрогать волосы для разговора с торговцами и совсем немного для личного удовольствия. Пока я надевал ошейники, я всегда говорил добрые и тёплые слова каждому. Некоторые начинали плакать, тогда я их обнимал, гладил по голове, бывает песни напевал. Этому приему я научил Ясифа — дядьку, которого раньше боялся, а сейчас обожаю. Особенно мне нравится его татуировка на горле в виде паука и тихие разговоры о тюрьме, из которой приходит каждая оса. Им запрещено переносить её в норы, но многие мне все же рассказывают детали. Я бы не хотел там оказаться. Мне и тут пока хорошо, тем более на моем свободном положении, если сравнивать с другими баттефами. Сам Ясиф занимает первую дорогу и принимает совсем маленьких, которые даже говорить не умеют толком. Наша дорожка дольше всех вела детей до второго этажа, но плюс к этому в том, что истерик вообще не было. Причем за это доплачивали. Мелкотня слушала сказки, которые я им пересказывал и даже наизусть читал, с открытыми ртами. И в этот раз я им рассказал про диких лебедей. Многое изменил по старой памяти под наш баттефский быт и обычаи, что бы они хорошо понимали о чём история. В основном я пятился. Ведь говорить надо им в лицо. За пять лет я избил спиной все углы и повороты, так что сейчас редко во что-то врезаюсь, если только в людей, но от них меня отводят мои коллеги по дорожке. На второй этаж ведёт отдельная лестница, я все время выхожу на неё, но ребята каждый раз упрашивают меня в лифт. Гребаные лифты, что б им неладно было. Фобия у меня на них. Так я ж про второй этаж? Это у нас рынок. Великолепный на вид, с коврами, хорошим освещением по всем коридорам, стены из светлого камня. Одно удовольствие там находиться. Только вот сладости этой не понимает товар. Они сидят не в менее приятных, но все же клетках. Для начала всех ведём раздеваться. Приходится объяснять и даже были случаи, когда сам раздевался, что бы вызвать у них доверие. Странно, но все же помогло. После этого каждому даём белую ткань и ведём в клетку, которую арендовал торговец. Бывает я по настроению общаюсь с ними, коротко рассказываю куда они попали. А так, на этом наша работа заканчивается. До следующего поезда остаётся минут двадцать и тут каждый занимает их как может. Одни курят, другие болтают. Я в кафешке кофе с пенкой пью и зачитываю книгой. Вчера начал «Записки о кошачьем городе». Интересненько, абсурдно, но её опасно читать. Могу и поезд пропустить. Так что лучше оставить до вечера или утра, когда клиент будет спать. На дне чашки кофе хватало еще на несколько глотков, но я вовремя услышал, что поезд подъехал. Осталось только обжечь рот и помчаться к дорожке. К следующей партии рабов. Да. Вот таким стал бывший мотылёк — предатель своего народа. После второго часа обычно я завтракаю, а вот после третьего в кафе делать нечего, зато после двенадцати по громкоговорителю запускают задорную музыку, под которую я танцую те несчастные пять-десять минут до прихода поезда. Танцую как последний раз, не стесняясь никого и не думаю, что выгляжу дурно. Мне плевать. Я делаю то, что нравится и этому не препятствуют. В этот раз я так заплясался, что не заметил, как двери открылись и прибывшие малыши заинтересованно смотрели на меня. Одна девочка даже повторять начала. Но это так, милые моменты, в которых забываю где я, перед кем и на что веду этих детей. Бывает их жалко становится, совесть бывает говорит — был среди них, но что с того? Может им повезёт и они подобно мне станут осами или кем повыше? После трёх, как только мы уведём последнюю партию в клетку, я обычно начинаю ходить по второму этажу и общаться с торговцами и покупателями. Многие из них знают, что я могу посоветовать баттефа для определённых целей и практически предсказываю поведение. Так что ждут, слушают, общаются и своеобразно любят «зелёного мальчика». Для своих лет я всё ещё выгляжу слишком молодо, но если сравнивать с Чиком, то на лицо я уже старик. В разговорах на втором этаже обычно проходит часа четыре. На моих глазах товар скупают, но как это бывает, не всех. И вот тут случается самое страшное для него. Меня этим пугали, я этого боялся, и я же стал противным воплощением. После семи и до восьми — официального прекращения торгов, возле клеток ходят странные покупатели. Они мало говорят и всегда отмахиваются от моих советов. Поэтому я начинаю липнуть к продавцам и предлагать безумно выгодное решение. Ребята говорили, что выставочное место стоит так же, как заплатить наёмнику за одного пойманного баттефа. По итогу продажи они тратят деньги на одного несуществующего баттефа. В помощь им и в свою похотливую выгоду осы придумали за одного непроданного баттефа давать выставочный день. Максимум, который можно отдать — пять штук. У каждой осы есть маленький блокнотик. На каждом листочке пять вертикальных полосок. Надо, зачеркивая первую, вести линию до средней и сделать на ней петлю и зачеркнуть остальные. И сделать так, что бы никто не смог подрисовать что-то. Естественно, если берём больше, то и петель будет больше. Чуть ниже придумали когда-то поле, где надо поставить свою подпись. Для баттефа это сложность, но я же сам когда-то научился имя свое писать. А с Костеем мы придумали мою подпись: треугольник с неполным кругом, как только линия подходит к зацикливанию, она на середине третьей левой грани треугольника срывается и перечеркивает его. Костей хотел на основе имени сделать подпись, а я посчитал, что моё перечеркнутое клеймо будет символичнее и узнаваемее. Листочек этот потом показывают в кассе, где зачеркивают определённое количество дней, уж как торговец попросит. Гулял я по этажу долго, высматривая малышню, а может кого постарше. Мою утреннюю партию распродали всю. Как я и думал. Но к моему счастью совершенно через две клетки сидела в полном одиночестве беленькая девушка. Маленькая и аккуратная как пушинка. — Доброго вечера, — я слегка поклонился с улыбкой торговцу. — Готовы ли платить за ночлег? Что смешно, за ночлег брали в два раза больше чем за выставку. Кто-то из наших говорил, что придумало эту страшную систему именно начальство. Они закрывают глаза на осиное пьянство и насилие над товаром, что бы бывшие зэки были довольны и лишний раз не бунтовали. Торговец мне протянул молча руку. Не очень вежливо с его стороны даже не здороваться, но девочка уже моя. А как принято у нас: первая очередь у того, кто забрал. Помимо книги в кармане, я в нагрудном ношу маленькую бутылочку с липовой настройкой. Я то к ней уже привык, хотя меня когда-то разносило жутко от неё. А сейчас это средство самое лучшее, что бы баттеф впал в короткое беспамятство. За это время его надо успеть из камеры притащить в норы, а уж там орать можно сколько угодно. Никто не услышит, если только сами же осы, но это не в выгоду жертве. Вход в норы был везде одиноковый — дверь с закругленными верхними углами и черная штора за ней. Каждый охраннник должен дверь закрывать, даже если за тобой кто-то свой. Но мы бывает это не выполняем вплоть до глав, так что фиг с ней этой тонкостью. Главное, что бы в итоге дверь была хорошо закрыта и штора задернута. Как обычно зашёл в жуткие норы, обнимая девушку, завёрнутую в ткань, как игрушку. Если Костей при входе наклонялся, то в норах у него была ещё целая ладонь до потолка. Коридоры тут узкие, с трудом могут разойтись три человека. Все здесь из серого камня. Пускай с подогревом, но многие бубнят, что словно в тюрьму явился. Хотя некоторые знатоки отмечают, что порода камня благородная. Каждые углы могли бы сделать прямыми, но их наверное умышленно сгладили. Кроме коридоров в норах есть небольшие комнаты и между вторым с третьим этажом второго уровня одна самая большая, называемая сонная. Именно там мы бухаем, развлекаемся и решаем разные вопросы, а потом опять бухаем. Комнаты так же из камня, но каждый их оформляет в свое удовольствие. У Костея мягкая кровать и стены возле неё. Косак всё обложил несколькими слоями плотной ткани и закидал подушками, как и Арсен. Я же ничего толком не делал. У меня есть хорошие сейфы для личных вещей и удобная кровать, на которой можно поспать, если у меня не получится умять проспать клиента до утра. Но бывает это редко, так что в норе я почти не ночую. По коридорам я прошёл несколько поворотов и много зашторенных комнат. Если не знать куда идти, то в этом месте очень легко заблудиться. Но я уже давно знаю где чья комната, поэтому зашёл к Костею, перед этим постучав. Без стука могут заходить только главы. Он сидел за письменным столом — ещё один инструмент, благодаря которому он свой этаж держит в страхе. Глава был лишь в штанах и попивал из бутылки свой любимый абсент. Напротив сидела Надя. Женщина крупная, сильная. Говорила грубо и требовательно, но меня любила и всегда была со мной доброжелательна. Она меня оценила когда-то как пожизненную бесплатную выставку на плоту для моего прошлого хозяина. Я думаю, что это мало, но Косак утверждает, что вышел слишком дорогой для вокзала. Почасники много платят за эти плоты. — Ой, кто пришёл! — крикнул Костей. Он протянул руку. — Дай хоть потрогать. Глава погладил лицо девушки и так задорно улыбнулся. Костей на этаже и Костей в норах — это два разных человека. Тут он нескованный, улыбчивый, глаза живые и весёлые. — Ощутил баттефскую нежность? — я обидчиво прижал девушку к себе. Она уже начала просыпаться. — Зелёную бы нежность ощутить! — он громко засмеялся. — Трахай кого-нибудь другого, — я кинул девчонку на его кровать и начал расстёгивать ремень. Надя молча нас слушала и не прерывала, а лишь слегка ухмылялась. По годам я не знаю сколько ей, но седина её короткие волосы уже затронула. Ребята шепчат, что сексом она давно не занималась. И уж думаю, что не зря эта женщина во главе всех этажей стоит. Её похоть не ослепляет. Она даже пьёт мало, но курит как незнамо кто. Когда-то давно Надя всем сказала, что я её личный баттеф и права меня трогать никто не имеет вплоть до возврата в тюрьму. И вы только представить не можете как сладко дразнить подобных Костею. Они жадно смотрят на то, как ты нежно обглаживаешь, целуешь, вставляешь. Они хотят оказаться на месте несчастных баттефов, но нельзя. Я этого не хочу. И в этот раз я опять дразнил главу, растягивал своё удовольствие. Девчонка на середине проснулась и получила огромное удовольствие. Я в этом уверен. Ведь только свои от своих могут получить то самое наслаждение, от которого дрожь в ногах и счастье на весь день. — Оставляю её вам, — я обратно застегнул ремень. — Выпей с нами! — пригласил остаться Костей. — Извини, у меня встреча. На самый верх я прошёл по норам мимо множества комнат, за которыми происходили самые безумные дела. Книжка в нижнем кармане, бутылка и таблетки в верхних. Таблетки вовсе незаменимые мои товарищи. Если мне попадается мужик, я обязан проглотить одну. Иначе никакой из меня мотылёк. Ещё один шаг и вот я уже вышел из двери с закруглёнными углами на свой этаж детства. Такой сладкий и такой горький. Мой милый пошлый воспитатель, которого я хочу ответно избить, но продолжаю пользоваться его покупной нежностью. Добрый вечер тебе вновь!