Вкус пыли

– Эдгар, негодник, ты опять за свое! – королева, собравши складки массивного платья, поставила руки в боки и теперь грозно наблюдала за любимым отпрыском. Тот сидел на корточках, испачкав свое праздничное платье в серой придорожной пыли. Они стояли посреди длинной дороги, окружённой многокилометровыми пожелтевшими полями; земля под ногами потрескалась и разломилась на небольшие льдины, как лёд весной. Даже редкие камни, находившиеся на этом шлейфе засухи, глядели своими испещренными царапинами побелевшими глазами на мир, выражая безразличность к медленной и жаркой смерти, которая тянула пальцы к этим лоскутам земли. Небо было тоже выжжено добела, простиралось над головами, как ему и следует, но было слишком грязным и старым, как ткани крестьян. Весь вид навевал жуткое уныние, как на поле боя, что произошел уже давным давно, но виноградные лозы так и не выросли на местах пролитой крови. Карета, обитая винного цвета парчой внутри и красным деревом снаружи, ютилась на обочине, но выглядела так, будто уже много часов просто стоит и ждёт. Лошади периодически трясли своими головами и отмахивались от надоедливых мушек вороными и, на первый взгляд, шелковистыми хвостами; на что кучер, старый и злой слуга, похожий своим вытянутым лицом на одну из лошадей, лениво щёлкал им по бокам длинным и черным хлыстом, который, казалось, намертво прирос к руке и даже дома этот старикашка работает кучером. Мальчишка сидел на обочине, подтянув колени к груди и положив на них подбородок, абсолютно не замечал того, что его парадный костюм, который так трепетно охраняла матушка, покрылся пыльными цветами. Его когда-то белоснежные панталоны посерели, а золотая заклёпка на туфлях поцарапалась и утратила былой блеск. Его матушка с раздражением, что присуще исключительно матерям непослушных детей, поглядывала на свое ненаглядное чадо и еле сдерживалась от грубого обращение к ребенку, с последующим применением силы; но она наказала себе ещё много лет назад никогда не трогать своего сына, дала себе это обещание ещё до того, как он родился и даже до того, как она вышла за его отца. Она решила это для себя ещё в глубоком детстве, когда в пекарне не хватало рук и хозяин разваливающегося бизнеса, ее отец, решил, что надо бы продать дочь, если замуж она все равно не выйдет. Повезло, что девочка в свои двенадцать была редкой красавицей, а родители принца уже так отчаялись в поиске невесты для него, что согласились на кроткую, пусть и невоспитанную, дочь пекаря. И не прогадали. – Но, maman, вы посмотрите какая киса, – заныл мальчик, когда королева хотела уже крикнуть слугу, чтобы тот угомонил ребенка. – Эдгар, сколько раз я тебе говорила, что не надо использовать французский и звать меня на «вы», – она раздражённо посмотрела на небо без единого облочка, выискивая там помощь с этим ребенком, – Даже если гувернантки говорят тебе другое, – мальчик не успел сказать ни слова, а мать уже перебила его мысли и протянула ему руку в перчатке, чтобы он поднялся и они вернулись в карету. Но он ее просто проигнорировал, возвращаясь к своему занятию и что-то напевая себе под нос. – Как скажете, mater. – Латынь тоже нельзя. Женщина усмехнулась и отвернулась от мальчика, точно тот умелым подколом купил ее разрешение на продолжение игры с кошкой, после чего плывущей походкой зашагала по растрескавшейся земле к островку жизни в этой пустыне. Она оперлась спиной о горячее дерево стенок кареты, чувствуя дрожь по всему телу из-за успевшей нагреться поверхности кареты, но так же из-за того, что она слегка не рассчитала силу и немного не грациозно припала к опоре. – Ваше величество, прикажете- Кучер запнулся и в страхе вздрогнул, когда королева раздражённо кивнула головой и небрежно махнула рукой, мол, сам все знаешь. Старик соскользнул с козел и, с трудом переставляя ноги и проклиная себе под нос весь мир, обошел карету, чтобы пошарить под внушительным кованым сундуком. В следующую минуту он что-то вытянул оттуда и скрылся в облаке дорожной пыли, которую сам же и поднял. Пустошь рассекли тяжёлые вздохи, кряхтение, скрип его старых костей и неприятный хрустящий звук, который бывает при вонзании лопаты в землю. – Эдгар, mon garçon, поторопливайся, почтенная семья твоей невесты уже ждёт тебя, – слабо крикнула Элизабет, зная, что мальчик все равно услышит. В этой пустыне что-либо не услышать было бы странно, но учитывая то, что все внимание его сына было сосредоточено на кошке, которую он умиленно гладил, было бы понятно, если бы Эдгар не обратил на нее внимание. – Иду, мама, – бросил в ответ через плечо Аллан, изумлённо разглядывая спящую у его ног кошку, которую он изучал последние двадцать минут. Белоснежная шерсть, острые ушки, такие трогательные лапки и длинный, королевский, словно тигриный, хвост. Бедняжку разморило на палящем солнце и она уснула прямо у его ног, что не могло не радовать мальчика: ему только лишняя возможно потрогать шелковистую шерсть, провести по подушечкам лап и дотронуться до сухого носика. – Я назову тебя Матильда, – пообещал Эдгар и осторожно поднял кошку на руки, та лишь вяло повернула голову, стараясь сохранить сон. – Наверное, тебе снится что-то про мышек, да? – заботливо поинтересовался мальчик, усиживаясь в пыльной обочине по-турецки и опуская кошку в пространство между ног, чтобы ей было удобнее, – Знаешь, а у нас есть отличные куриные сердечки с петрушкой, тебе понравится, хочешь с нами? Кошка даже не дёрнула надкусанным кем-то ушком, продолжая мирно спать, на что Эдгар смутился, ведь ей тоже нужен отдых, а он, наверное, мешает. – Тебе точно у нас понравится. Не надо будет охотиться и искать воду, – мальчик запнулся, осторожно укладывая голову новообретенной подруги на сгиб локтя, делая из рук что-то вроде кровати для уставшей от такой жизни кошечки, – Что там ещё коты делают... Он аккуратно поднялся, стараясь не делать резких движений, чтобы не разбудить Матильду, и побрел к карете, увлеченно рассказывая кошке, что не придется больше страдать, главное потерпеть дорогу, а потом она наконец сможет жить, а не выживать. Его маленькие ножки в туфлях, которые когда-то были аккуратными и такими же по-детски прелестными, как и он, топали по дороге, рождая облачка из пыли; но Эдгара это не слишком волновало. Только выросший из возраста, когда мальчиков одевали в платья, он не ценил одежду, впрочем, как и всякий пятилетний ребенок. – Милый, что это у тебя? – ласково поинтересовалась Элизабет, когда ее сын осторожно потянул ее за юбку, чтобы та обратила на него внимание. Она слегка поморщилась, когда подумала, что наверняка и ее платье теперь выглядит помято, но все равно мальчика пришлось бы переодевать, прежде чем расторгать договор о женитьбе с Эдогавой, ведь жены-то, собственно, не было; так почему бы и себя не привести в порядок. – Это Матильда, мой новый друг. Мы возьмём ее с собой? – немного шепеляво поведал Эдгар, будто бы рассказывает страшный секрет, и сморщил носик, потому что манжеты неприятно натирали запястья, а поправить он их не мог, ведь разбудил бы кошечку. Мать несколько секунд разглядывала то лицо сына, озаренное сердечной, искренней и детской нежностью к кошке, а затем улыбнулась и присела рядом с ним на корточки. – Какая прелесть, но давай Матильда поедет рядом с нашим старым добрым кучером, а то я боюсь, что ей будет с нами тесно. Сам посуди, ей нужен отдых, а мы своими разговорами будем ей мешать, – предложила Элизабет, поглаживая кошку по голове, и почесала "подругу" сына за ушком. Эдгар раздумывал несколько секунд, смотря в небо, так же, как королева пару минут назад, а затем согласно кивнул и осторожно передал Мелиссу матери. Та подставила ладонь под голову кошки, а тело прижала к груди, как будто укачивает маленького ребенка. Ее сын, избавившись от такого приятного, но всё же груза, запрыгнул на подножку, а с неё ввалился в карету, осторожно ютясь на краешке диванчика винного цвета с изящными золотыми заклёпками, которые расчерчивали красную ткань на ровные квадраты. Элизабет несколько секунд оглядывала действительно очень красивую кошку. Такую не грех и дома завести, пуская всем в глаза пыль, что это какая-нибудь чистокровная анатолийская, привезённая одним из купцов в качестве подарка. Она почти с сожалением проскользнула за карету, где и нашла кучера, который опирался на воткнутую в землю лопату и время от времени сплевывал вязкую слюну. Она передала ему кошку и, прикусив внутреннюю сторону щеки, наблюдала, как кучер за шкирку швырнул ее в могилу, а затем небрежно присыпал землёй, не заботясь об аккуратности, даже при королеве. Несколько секунд они стояли в полнейшей тишине, только поскрипывали колеса их кареты, когда мальчик внутри не выдерживал и съезжал со скользких подушек, после чего приходилось забираться ещё раз, а потом опять сползать. В небе стали мелькать чернильные пятна воронов, они прошивали небосвод и каждый миг их становилось все больше. Словно они делились надвое и уже мрачной парой кружили в небе, напоминая о содеянном. Да и самое небо как-то неуловимо помрачнело, будто бы яркости убавили. Не было больше того яркого и агрессивного света, который выжигал все, до чего мог дотянуться. Мир стал чуть темнее и насыщеннее; как природа после дождя дышит и расцветает под гнетом холодных капель, так и пустошь окрасилась сероватым цветом, который обычно приходит вместе с утренним туманом, когда ещё не кончилась ночь, но и день ещё не вступил на землю, солнце и не смеет появиться, но уже все равно светло, как ранним утром. – Как приедем, больше у нас не работаешь. Сбить кошку на такой пустынной дороге, это же ещё надо так изловчиться.... Она с раздражением стряхнула с платья пыль и присохшую кровь, снова обошла карету и натянула на губы лёгкую улыбку. В этот момент она от всей души возблагодарила портного: он "на свой выбор" преподнес ей восхитительное платье, кровавого цвета, на котором не были заметны следы ошибки кучера. Что ж, воспитывать Эдгара в этом плане она планировала чуть позже, годам к восьми, а то и к одиннадцати, когда его разум более ли менее укрепится, но, видимо, придется начать раньше. Кошку надо не забыть купить на ярмарке, обязательно. И прогнать этого идиота-кучера, он ей все планы порушил. *** – Вот так вот замрите, пожалуйста, – Эдгар вдохновенно грыз кисть с засохшей на ней кровью, которая живописно придавала его воспалённым и обкусанным губам ещё больше драматичного алого цвета. Он нежно и почти любовно коснулся кистью полотна, выводя последнее, чего не хватало на почти законченной картине – зрачков. Те он всегда рисовал исключительно кровью, как бы сложно не было это для работы маслом. – Премного вам благодарен, вы меня просто спасли, – скромно улыбнулся он, со скрипом отодвигая железный высокий стул, чтобы слезть с него и отойти на пару метров – оценить результат. Тот его удовлетворил. Полотно было абсолютно схоже с тем видом, что простирался перед ним. Одна из лучших его работ, жаль, что ее нельзя будет повесить в галерее: люди могут не так понять, а этого ему точно не надо было. Зато, картину можно будет поставить в пыльный угол специальной комнаты, отведенной под это, и там она будет дожидаться лучших времён. Времён искусства. В этой же комнате хранились пожелтевшие стопки рукописей, гравюры, наброски, косо выведенные ноты. А сейчас там будет ещё и такое прелестное полотно. – Ещё раз спасибо, что согласились позировать мне. Связанная женщина проливала мутные слезы, больше похожие на другие телесные жидкости, забившись в угол комнаты и поджав ноги к животу, чтобы хоть как-то остановить кровотечение. Ее запястья были пережаты толстыми и жёсткими на ощупь веревками так, что посинели и набухли. Может, ей повезёт и некроз убьет ее раньше, чем на принца снова нападет вдохновение. На ее щеках были вырезаны луна и солнце, кропотливая и детальная работа, множество завитушек, сложных линий, мудреных рисунков, но выработанный с годами опыт сильно помогал в этом деле. Жутковатая улыбка солнца красовалась на правой щеке; его лучи почти закрадывались в глазницы, но не доставали буквально сантиметра, зато цеплялись за скулы и половину уха – второе пошло на "краску". Луна же заунывно смотрела с левой, из-под опущенных век она апатично взирала на мир; в отличие от солнца, ночное светило не улыбалось маниакально и кровожадно. Ее тонкие губы растянулись в снисходительной, но в тоже время до ужаса презрительной улыбке. Из глаз, слепых выжженных мест, которые когда-то были глазами, текли кровавые слезы, придающие ей драматический вид, который так восхищал Эдгара. Он трясся, как полоумный, лишь шептал «Palmarius», а руки его задрожали, стоило опустить кисть. Он весь покрылся испариной, взгляд, как у лиса, заразившегося бешенством – огромные, мутные черные дыры зрачков, которые окрасили своим безумием всю его сущность. – Эдгар, негодник, ты опять за свое! Он испуганно вздрогнул и обернулся на оклик, затравленно скалясь, как диковатый зверёк. Кисточка, зажатая в побелевших от напряжения пальцах, с тихим стуком упала на пол, отчего девушка в углу слабо застонала, поворачивая голову на звук. В ней уже не осталось надежды, но она продолжала обманывать себя, что верит в спасение. Надейся до самого конца, а если перестанешь, то убеждай себя в обратном, пока не умрёшь или пока не спасёшься. Ей был дарован первый путь, к сожалению, а может к счастью, тут смотря с какой стороны. – Кто это? – строго спросила мать, со снисходительным омерзением поглядывая на жертву, и, подобрав юбки, медленно стала спускаться с узкой и крутой лестницы. Они находились в затхлом подвальчике, пропахшем кровью и дымом. Стены опутала плесень и черные от старости разводы, которые никогда не будут отмыты. Тусклый, желтоватый и противный свет, исходивший от свечи в серебряном подсвечнике – единственное, что разбавляло мрак. Восковые слезы застывали на них, создавая невиданные фигуры совершенно несчастных людей, других и быть не может в этом искусстве. Старый мольберт, наверняка взятый из мастерской обыкновенного художника, одиноко стоял посреди мелкого подвала с высокими каменными потолками; рядом с ним неустойчиво балансировал на трёх ногах старый табурет, на котором лежала палитра темных красок. Сам художник прижимался спиной к стене, с остатками страха поглядывая на столь внезапную гостью. – Я спрашиваю ещё раз: кто это? – тон матушки стал приказным, она наконец спустилась и, сначала осуждающе глянув на сына, кокетливо сморщила носик от запаха, но ее жест не возымел должного эффекта; и она, тихонько хмыкнув себе под нос, осторожно прошла к "пленнице", так аккуратно ступая, что не оставалось сомнений – брезгает запачкаться кровью. – Аристократка, матушка, кто-то из рода Фицджеральдов, поймал ее на том, что она выжигает глаза слугам, – пробубнил он, наблюдая, как мать подцепила белыми пальцами перепачканный подбородок, а девушка затряслась и явно хотела прижаться телом к ноге королевы, как дворняжка. Элизабет внезапно со всей силы ударила ее в живот. Девушка согнулась пополам, прижимаясь телом к земле, и закашлялась, причем так, что казалось, будто ещё немного и она выплюнет лёгкие. – Как тебе? – сквозь зубы прошипела Элизабет, поднимая голову жертвы за волосы. Та старалась плакать, но это было невозможно без глаз, что ввергало её ещё в большее отчаяние. На когда-то прелестном лице смешались слезы, сопли, кровь и грязь. Она что-то жалобно скулила, но ее мольбы не вызывали тех чувств, которые должны были, а лишь сильнее распаляли злость и отвращение. Ещё пару часов назад она так же держала служанку за волосы и вдавливала кочергу ей в глаз за то, что та не увидела пятна на посуде. – П-пожалуйста, – вместе со словами она выплюнула пузырь крови, который лопнул вместе с последней буквой. Ее шамкающий голос, будто у древней старухи, погас в восхищённых аплодисментах Эдгара. Тот горящими глазами смотрел на нее и широко улыбался, переводя взгляд то на свою картину то на пленницу. – Какая поразительная вера в спасение, – горячо прошептал Эдгар, облизывая соленые и сухие губы. Он мял пальцы, как будто очень сильно нервничал, они уже давно не хрустели, но он продолжал изгибать руки под немыслимыми углами, чтобы добиться желаемого хруста: без него была какая-то незаполненность и пустота. То же, что и сейчас. Эдгару нужно было убить ее – разочаровавшись в Господе и его "наказаниях", из-за которых таким вот все сходит с рук, ему надо было доказать самому и себе, и миру, и престолу, что, убивая, он возносит себя к богам, как и должен поступать истинный монарх, по мнению отца. Матери же было важно убить убийц, воздать по заслугам тем, кто откупается и от суда, и от господа фальшивыми камнями, а на деле же продолжают истязать и убивать прислугу во свое удовольствие. – Оставь ее, матушка, я кликну человека и все будет убрано, – Эдгар потянул королеву за рукав платья, а та в последний раз швырнула голову девушки об каменный пол, заливая его кровью ещё больше, и согласно кивнула, брезгливо стягивая испачканные перчатки. По в два шага пересёк подвал; лёгким движением снял холст с мольберта, в одну руку взял его, другой подхватил локоть матери, помогая ей взойти по лестнице просто потому, что это предполагал этикет. Королева в последний раз бросила презрительный и полный ненависти взгляд на человека в углу, который тихо захлёбывался в своей же крови, и вновь обратила внимание к сыну. Они стояли на огрызке каменного выступа, можно сказать, под потолком подвальчика. Старая, поцарапанная дверь, которая была усыпана множеством щелей, отделяя "этот мир" от "внешнего". Холодная и скользкая лестница с высокими ступенями вела метра на два в темноту, там на стене были кандалы, которые нужны лишь в начале, а посередине мольберт. Комната была всегда слабо освещена, в ней всегда витал затхлый и отвратный запах крови, а так же бегала плесень, возомнив себя крысой. – Ты опять будешь напрягать мьсе Дюпена, – вздохнула мать, даже не спрашивая, а констатируя давно известный факт, который уже стойко укрепился в проведении такого рода "рисования". Каждый раз, когда на замок, или даже на королевство, падала тень слухов о том, что какая-то судомойка или кельнер отошли в мир иной по приходи хозяев – те самые хозяева пропадали в течение недели, бесследно, не ясно, среди ночи и без единого крика. Их никто больше не видел. Никто, кроме трёх людей. Королевы Элизабет, принца Эдгара и старого надёжного слуги, Дюпена, который прошел с Элизабет путь от самого начала, не раз рисковал своей никчёмной старческой жизнью и был предан ей сильнее всякой собаки. Низкорослый старикашка с жёсткими щетинистыми усами, усталым взглядом, нависшими над глазами опухшими веками, бровями цвета сажи и поджатыми дряблыми губами – последнее, что видели люди, осмелевшиеся поднять руку на слабых. Сейчас они сами были слабыми. – Эдгар, ты же понимаешь, что я не давлю на тебя с наследниками, главное, чтобы и тебе и Орионе не было плохо в этом браке. Ты слышишь меня, мальчик мой? – заботливо спросила королева, со скрипом отодвигая тяжёлый затвор. Эдгар нервно хрустнул пальцами и, опомнившись, помог матери, после чего она выскользнула за дверь, ожидая его в коридоре. По несколько секунд вглядывался в темноту, потухший фонарь позволял, а затем вдохнул побольше спертого и горячего воздуха, вышел вслед за матерью. – Но я это к тому, что двигаться вам все же надо. Я вижу, что ты не сильно понравился Орионе, да и она тебе, но поверь, она прекрасная девочка, я знала ее с детства. Помнишь, мы ездили к семье Эдогава, чтобы познакомить вас? В тот самый день она пропала, знал бы ты, как они все плакали, а сейчас, когда Ориону нашли, нам выпал такой шанс. Его нельзя упустить, Эдгар. Через год нам нужен наследник, так что у вас три месяца, чтобы утрясти все между собой. Ты меня понял? Королева внимательно посмотрела на сына, немного вздрогнула, заметив кровь на щеке, и аккуратно стёрла ее кончиком большого пальца. Она улыбнулась сыну и развернулась, мягко ступая по красному ковру на полу. – Три месяца, mon chéri