glass of honey

Поцелуй был горячим, страстным, но кульминация чувств не принесла ничего хорошего. Юнги, понимая что он сделал, какую глупость совершил, утыкается взглядом в бескрайнюю ночную даль и думает. Думает много, предельно изучая каждую мысль, занимаясь самокопанием, до глубины корня выкапывая из недр, хотя бы одну свежую мысль — «как быть дальше?». То что он чувствует к Чонгуку, не называет любовью или симпатией. Полностью отстраняется от себя, от сердца, потому что слушать еë бесполезно, сейчас должен работать мозг. Чистый разум и понимание мыслей, о том что сейчас в голове, и что лишнее — сейчас куда важнее, чем ноющее сердце, и с горькой обидой бьющееся в груди, потому что еë никто не хочет слушать. Он своё сердце не воспринимает — всего лишь орган, который циркулирует кровь по организму и не даëт ему умереть. Оно напрямую связана с нашими чувствами, в особенности с болью душевной. А мозг — орган холодный, который не воспринимает чувства, он связан с ними, но эту связь постоянно поддерживать не любит. Отличный пример Юнги, который не в ладах со своими органами. У него мозг всегда спорит с сердцем. Они говорят разное, и это мысленно разрывает его напополам. Сердце хочет любви страсти, побольше чувств, мозг хочет порядка, без лишнего и неправильного. Иногда его сердце понимает, что оно любит, а мозг пытается его переубедить. Однако они никак не могут прийти к общему мнению, поэтому Юнги приходится очень непросто. Кажется, он никогда не найдëт компромисс. Юнги отчаянно вздыхает, всё разглядывая в темноте искру. Над его головой звëзды, под ним твёрдая земля, с холодной мелкой травкой. Руки замёрзли, когда коснулись промëрзлой земли, а тело греет куртка Чонгука. Он сильнее укутывается, вбирая в себя приятный рецепторам запах. Сладкий тростниковый аромат с вишнёвыми и сливовыми нотками в конце, чуть горьковато-сладкий и слегка опьяняющий. Аромат сочный, яркий, фруктовый, сладкий, с лёгкой горчинкой. Запах свежий, густой, очень ароматный, насыщенный, сочный и вкусный. «Уже не холодно, — подумал он и улыбнулся в пустоту. — Я могу сидеть здесь всю ночь, а потом ещё день, и ещё… И никогда не устану от этого запаха. Он меня согревает. И хочется сидеть здесь вечно». Ему было тепло. Его рука медленно поднялась и коснулась окоченевшего носа. Кожа была гладкой и мягкой. Он поднимает глаза и смотрит на мрачное небо усыпанное мелкими пятнышками. Здесь, на холме, тихо и прохладный ветер раздувает волосы. Он думает о прошлом, о будущем и о настоящем. От самого себя становиться тошно в эти моменты. Прошлое полно горечи, будущее болью, а от настоящего хочется спрятаться. Жизнь его вертит на колесе мироздания, как-будто он самое нежеланное что случилась с ней. Но судьба к нему благосклонна — за каждым несчастьем всегда следует счастье. Но от таких американских гонок в конце-концов закружиться голова и он упадёт потеряв сознание. В прошлое возвращаться не хочется, про будущее думать, а в настоящем хочется жить спокойно. Но и в спокойной жизни происходят события, которые вынуждают людей что-то менять в своей жизни. Юнги упрямый, он под жизненными преградами прогибаться не станет. В конце-концов, его ожидает желаемая цель. Сегодня и в обычные дни он думает об одном — о том, как решится развод с мужем. Он уже принял решение о разводе, и прекрасно понимает что это не так просто. Вчера он говорил со своим адвокатом, а уже завтра документы о заявлении в суд будут лежат на его столе. Через пару дней, он отправит иск Намджуну. Джун уже говорил, что не пойдёт в ЗАГС, на добровольной основе, поэтому ему придётся потащить его в суд. Шанс. Юнги давал ему шанс исправиться, и не раз, но Джун слишком верен себе и доверяет только себе. Юнги говорил что не будет прогибаться под жизнью, так вот, под Кима и всю его гнилую семейку он тем более не станет. Они однажды не дали ему забрать Чимина, полностью ограничив его от общества, а теперь настала и его очередь мстить. За Чимина, за себя и за истрёпанные нервы. — Юнги, о чём думаешь? — Чонгук встаёт сзади него и сгибается в пояснице, чтобы посмотреть в лицо Юнги, тот, в свою очередь, поднимает на него глаза. У Чонгука в руках два стакана горячего кофе, для него и для хёна. — Ни о чём особенном, — отвечает Юнги — О том, как далеко от нас расположены звезды, о том, почему зима уже наступила, а снега ещё нет, о том, как столько людей сегодня собрались все вместе. Юнги смотрит в бесконечно глубокие чёрные глаза, и видит в них самого себя, на самом дне. От чего-то комок застрявший в горле, никак не хотел отпускать его. Он напряжен всем телом, а глаза разбегаются по лицу Гуки. Парень красив во всём, губы, щеки, скулы, подбородок, ломаные брови. Это всё, что Юнги видит, когда смотрит на Чонгука. Как же хочется забраться на него, думает он, обнять, зарыться носом в волосы на макушке, чтобы почувствовать запах сильнее, вдохнуть поглубже, чтобы запомнить насовсем. Забыть, как дышать. Но думая об этом, он так же понимает как это неправильно. Как не правильно набрасываться, на человека, которого ты еле знаешь. Он незнает ничего о Чонгуке, кроме того, что он хорошо рисует и умеет кататься на мотоцикле — он кажется живёт этими гонками. А хочет ли он узнать его получше? Да, хочет. — А ещё, вспоминал нашу первую встречу. Чонгук садиться рядом, в позе лотоса, и протягивает Юнги стакан с кофе. — Правда? Знаешь, когда я впервые встретил тебя, испытал столько разных эмоций в секунду. Мне стало так жарко, от того… — Чонгук хотел сказать, «как сердце забилось», но почему-то ему показалось, что Юнги не хотел бы говорить с ним о чувствах сейчас. — На улице тогда ещё было тепло, наверное из-за этого, — Чонгук отвернулся, ему стало неловко, от того, что он так разоткровенничался. Он даже не знает хочет ли Юнги с ним говорить. — Это был вечер, в честь годовщины семьи Ким, — начинает Юнги, делая спасательный глоток — Я был там желанным гостем, но сам там находиться не хотел. Мои родители не смогли присутствовать на банкете и мне было очень одиноко. Мой отец заболел, а папа остался ухаживать за ним. Потом неожиданно, словно из ниоткуда появился Хосок, весь светился и улыбался, как раньше, беззаботно. Он подошёл ко мне и так бестактно спросил, «мы нигде не виделись раньше?» Я сразу его узнал, у нас даже была совместная фотография с универа. Он нисколько не изменился, остался таким же бодрым и весёлым, — вспоминая улыбку Хосока и студенческие годы, на душе становится так тепло и приятно. — Я напомнил ему своё имя, а он так сильно удивился и чуть не уронил поднос с которым шёл, — Юнги рассмеялся. Чонгук всё это время не отрывно смотрел на него. На то как он моргает, как двигает губами, и как шевелятся его щеки когда тот улыбается. — Хоби был моим лучшим другом, но внезапно он пропал, перестал приходить на пары, а спустя две недели я узнал, что его отчислили. — Тебе наверное было грустно, что он ушёл. — Да, было, я даже говорил с ним на эту тему, пытался вразумить, что учёба важна, а он ни в какую, говорил: «Хён, я работаю; хён, у меня работа; хён, давай потом, я иду на работу.» — Юнги дул губки, и так мило злился на Хоби, что Чонгук рядом сам захохотал — Ну а дальше, мы с ним постепенно и перестали общаться. Смех Чонгука прибодрил его. Юнги этого и добивался, чтобы развеять, барьеры, мешающие им нормально пообщаться. Хоби всегда выручает, даже если его здесь. — Кстати, а почему Хоби не пришёл? Ты его не звал? Только не говори, что он опять отмазался работой? — Чонгука опять пробрало на смешок. — Нет, он сегодня и вправду занят. Он уехал в Кванджу к маме, говорит, что какие трудности с квартирой. Толи отжать хотят, толи за невыплату кредиту опечатать. — У него проблемы с коллекторами? — спрашивает Юнги, удивлённый что о ничего об этом не знал. — Да, отец бросил его с мамой и сестрой, оставив кредит на крупную сумму, на имя жены. — Когда это было? Видимо до его отчисления из университета. — Так он не просто столько работал… по нему и не скажешь, что у него проблемы. Но почему он не рассказал мне? Я бы смог ему помочь. — Видимо, не хотел обременять тебя, — Чонгук пожимает плечами, вспоминая, что Хоби у него никогда денег не брал. — Что значит обременять?! -возмущается Юнги. — Хоби… Да никогда. Мне наоборот была бы приятно помочь ему. Так, скажи мне его новый номер, я с ним поговорю, — Юнги вытаскивает из кармана телефон, но Чонгук останавливает его, хватая за руку. — Юнги, не стоит, я пытался ему помочь, даже деньги его матери относил, а он меня обругал и вернул всё обратно. Он не примет такой помощи. — Да? Чонгук кивает, а Юнги задумывается. Ну не может же быть всё так? Он не сможет оставить друга с универа одного с такими проблемами. Должен быть способ помочь ему как-нибудь по другому. За этими думами он совсем забывает о Чонгуке, который всё ещё держит его за руку. Он переворачивает ладонь и сцепляет с ним пальцы, чтобы было удобнее. Чонгук садиться ближе и касается плечом плеча хёна. Они смотрят в даль, каждый думая о своём. Юнги решает во что бы то не стало помочь Хосоку. И даже знает как. — Хён, помнишь, нашу переписку? — Спрашивает Чонгук шепотом, боясь нарушить воцарившую атмосферу спокойствия. — Помнишь писал, что расскажу секрет который недавно понял? Юнги кивает. Он ждёт от Чонгука ответа, ему интересно, что такое узнал Чонгук и связано ли это с ним. Пока сидел нагнувшись над компьютером в своём офисе, мысли постоянно сворачивали на переписку. Он хотел как можно быстрее узнать что за секрет. — Я, кажется… — «влюбился», нет, «понял что не могу жить без тебя», тоже нет, думает Чонгук, понимая что словами, выразить свои чувства сложнее, чем думать о них, но он говорит — Кажется… — Кажется, что мы знакомы всю жизнь? Ты мне это уже говорил. — Нет, хён, не это. В общем, ты мне очень нравишься, и я понял, что не могу без тебя жить, — очень быстро проговорил Чонгук, не запинаясь. Но сердце в груди билось не в ритм его голоса, оно вообще кажется забыло что значит передышка. — Чонгук, это очень мило с твоей стороны, но… — это внезапное «но», выбивает почву из-под ног, он задержал дыхание ине отрываясь смотрел на Юнги дожидаясь его полного ответа. — Не слишком ли ты торопишься, с признанием. Мы едва знакомы, и ничего друг о друге не знаем. — Я думал об этом, я думал о тебе с той самой первой встречи. Я сам не хотел всё так быстро делать. Я думал, что это всего лишь симпатия к омеге с приятным запахом, но после того как увидел тебя, который болеет и ждёт от меня только победы, после того как пересёк финишную черту и остановился. Внутри меня что-то щёлкнуло и стало так горячо и невыносимо жарко, что казалось воздух вокруг меня плавился, а единственным спасением был ты. Этот поцелуй дал мне понять, насколько сильны мои чувства к тебе. Один твой взгляд способен поднять во мне бурю эмоций, и вмиг остудить. Ты необычный Мин Юнги, и я не хочу, чтобы тебя кто-то касался кроме меня. Мин Юнги пораженный словами, что шквалом навалились на него, понимает, то что чувствовал сам. Он не списал их на любовь, ему больше нравилось думать, что это какая-то неизвестная ему болезнь. Но, когда Чонгук в точности описал его чувства, всё, то, что чувствует, понимает, как был глуп. Он и сейчас глупец, потому что тянется к нему. Он касается рукой его холодной щеки, носа и щупает губы. Рука опускается на плечо, Чонгук позволяет ему себя трогать, хоть от этого и тянет внизу живота. Юнги тянется ближе, становиться вплотную и касается его губ своими. Чонгук отвечает сразу же. Он чувствует теплое дыхание, ощущает, как Юнги слегка покусывает его нижнюю губу, а потом отстраняется. Чонгук его не отпускает, держа крепкой хваткой за тонкую талию. Он целует Юнги в шею, кусает ключицы, проводит языком по впадинке, целует каждый сантиметр, вдыхая запах Юнги и снова припадает к губам. Он обнимает его, прижимая к себе сильнее. Чонгук не может сдержать улыбку, он уже давно не чувствовал себя так хорошо. Юнги — это все, что ему нужно. Это его жизнь. И именно сейчас он чувствует себя живым. Юнги целует его в ответ. Губы у него мягкие, теплые, нежные, Юнги ласкает их языком, не разрывая поцелуя. Ему так нравится целовать Чонгука. Ему с ним хорошо. У него никогда такого не было. Не было никого, кто бы любил его так, как Чонгук. Его губы вновь скользят по шее, спускаясь ниже, останавливаясь на ключицах. Юнги стонет от удовольствия, когда Чонгук прикусывает кожу, оставляя багровый след. Чонгук смотрит на Юнги, и его глаза светятся. Он не понимает, что с ним происходит, но ему так хочется быть к нему ближе. Он хочет, чтобы Юнги всегда был рядом, хочет защищать его. Он не хочет отпускать его ни на секунду. Чонгуку хочется, чтобы они были вместе всегда. Чтобы их никто не смог разлучить. — Я люблю тебя, — шепчет Чонгук, и Юнги понимает, что он говорит это ему. Что эти слова адресованы только ему. Чонгук раскрывает его куртку, медленно и мучительно. Он смотрит в глаза Юнги, в его затуманенный взгляд и представляет как они закатываются от изнывания. Чонгук проводит рукой по его груди, скрытой под футболкой, и кончиками пальцев чувствует тихое сердцебиение. Юнги тяжело дышит, а Чонгук чувствует, как внутри него все сжимается, образуя тугой узел. Они долго смотрят друг на друга, напрягаясь каждый от близости другого. Уже совсем близко. Сердце Чонгука разрывается на части, из его рта вырывается длинный и нервный выдох, он сам закрывает глаза. Юнги начинает трясти, словно в предвкушении того, что сейчас будет. И понимании того, что страшно. Но он не может остановиться. Он не может сдержаться, не может быть таким. Он целует Чонгука. Нежно, ласково, как хочет сам. Гук чувствует, как Юнги сжимает его футболку и получает удовольствие от того как отдается ему. Поцелуй становится все более глубоким и страстным. Они целуются так, будто это их последний поцелуй, будто они уже ничего не смогут изменить. Чонгук отстраняется первым, но не отходит от Юнги и на миллиметр, просто не в силах сделать это. Его руки дрожат, его глаза стекленеют, он тяжело дышит. Юнги смотрит на него, не отрываясь. В его глазах появляется хищный блеск, хотя прежде ничего такого он в них не замечал. Теперь это для него абсолютно новое чувство. Ему хочется дотронуться до него. Хочется проникнуть во все потайные, потаенные места, лизнуть каждый миллиметра его кожи. Бедра Юнги мелко подрагивают, когда Чонгук касается его. А Чонгук наслаждается каждым его движением, каждой его дрожью, каждым пульсом. Это его чувственное пиршество, самое вожделенное для него. Еще ни одна омега не была с ним так ласкова и нежна и не подняла в нём, такую бурю разносортных эмоций. А когда сознание Чонгука готовое разлететься на атомы, погружаясь в ванну блаженства от чужой близости, Юнги дёргается и чуть отстраняется. Он вскакивает на ноги, но Чонгук не даёт ему беря его руку и сажая обратно на траву. Во взгляде Юнги возникает неподдельный страх. Мысль о том, то он делает, пронзает Чонгука. Эта мысль — самый страшный кошмар, самый адский страх, который можно представить. Глядя на сидящего перед ним, на свою любовь, Чонгук знает, о чем сейчас думает Юнги. И он должен помочь ему все понять. Севшим от возбуждения голосом он говорит: — Юнги, послушай меня. Если ты не захочешь, я тебя не трону, обещаю, — говорит он, гладя Юнги пальцы. — Ты можешь мне верить, правда. Я никогда не причиню тебе боли. Ты мне нужен, очень нужен. Без тебя я не могу. Юнги не отвечает. В нем все происходит почти так же как и в Чонгуке. У него от страха подкашиваются ноги. Это так естественно. Так естественно и хорошо. Чонгук гладит его по спине и шепчет на ухо: — Ну же, Юнги. Ты должен мне доверять. Он обнимает его за талию и притягивает к себе. Юнги не сопротивляется. Он доверяет Чонгуку. Доверяет. Больше того — он так боится того что будет дальше, так его пугает та громада, которая начинает подниматься из самых глубин его души. Будущее давит на его грудь, ещё немного и она просто раздавит, оглушит и сожмёт всё, всё его существо. Как камень, впивающийся в тело, или железа, вколачивающие внутрь всю боль, все страдания, всю муку его сердца, заставляющие его страдать. Когда Чонгук обнимает Юнги, ему хочется плакать от нежности, от красоты происходящего. Наверное, впервые в жизни он чувствует такую любовь. До этого момента, существовало только одно чувство, которое испытывал Юнги, которое напоминало ему о существовании чего-то кроме него. Была ненависть. Только она все заменяла. Сейчас же эти чувства всё перепутали. Первое, рванувшее где-нибудь в груди и внезапно успокоившееся — это нежность, страсть, злость, гнев, ненависть, бешенство, ревность. И все это было только от любви. Она пробивалась сквозь этот хаос, заполняя собой всё пространство вокруг. А второе чувство — отвращение к самому себе — было единственной вещью, которой Юнги никогда себе не позволял.

\\\

Час ночи, после свадьбы. В усадьбе Ким. Тихий свет люстр, и во всем том благовония. Как свечи, пылают под торшерами смолка и масляные лампы. Стены зашиты бутылочно-зелеными штофными обоями, звезды по углам от разных штор. И от всего веет неприступной прелестью. В этот вечер, прохладную шёлковую подушку омывают сапфировые слёзы одной несчастной омеги. Он сейчас не должен был быть один, а в голове рой мыслей, одна хуже другой, и из тысячи которых, одна вырывается наружу — он не достаточно хорош, он не идеален. Он так долго ждал этого дня, готовился, любил и вдохновлялся им, любовался со стороны — и вот оно, свершилось, за счастье быть рядом с ним на алтаре. Так много милых и прекрасных очей устремлены к нему, так много рук ищут его рук, чтобы взять его в свои. Так много людей желают плода любви. А под вечер над ним нависло тучей, над его прекрасным телом, которое готовил для одного единственного, серые облака с предзнаменованием, которое разбило ему сердце, и выбиты теперь эти слова в его груди навечно, потому что больно — «Не жди меня и ложись спать. Я поеду отдохну с друзьями.» А он лежит на любовном ложе совершенно один и думает, что в своём мире он был никем и ничем, ноль — ноль без палочки и если бы не надежда, которой он верует, то у него не было бы и этой маленькой капли счастья в каждой тени, в каждом скрипе полов. Он долго не мог уснуть, а когда глаза его закрылись, а сердце успокоилось в дрёме, проснулся от скрипа двери и мутным взглядом увидел Намджуна. Тот был мрачен, как дождливый вечер, тёмные волосы были всклокочены, рука держала свёрнутый чёрный зонтик. Чёрный пиджак был память, но он не терял своего изящества. Некоторое время он стоял на пороге, оглядывая Юнги глазами, потом подошёл к постели и сел на край. Юнги вскочил и сел на простынях. — Я пришёл к тебе, — сказал Намджун не своим голосом и слегка улыбнулся — Скучал — он тянет к нему свою руку, а Юнги сам ластился быть ближе. Он распахнул закрытые глаза и понял что до сих пор лежит в постели, а всё это было лишь отрывком сна. «Сон!» — с грустью и какой-то затаённой обидой подумал он. Неделя. Чёрт, побери, прошла целая неделя, а он совершено один в огромном особняке, не считая, редко встречающейся прислуги. На полу лежит ковёр, по стенам развешаны картины, мебель сделана из непрозрачного мрамора. Все стены увешаны картинами в серебряных рамах. Под потолком — широкая хрустальная люстра, в ней горит искрящийся канделябр. Ещё в гостиной есть два резных диванчика и огромное, до самого пола, окно, за которым виднеется зелёная лужайка. Возле окна стоит стол, заваленный книгами и журналами. Кроме дивана, над всем этим стоит огромный шкаф для книг, набитый настоящими шедеврами мировой культуры — Джун с детства любил читать. На стене, около книжного шкафа, висит арбалет, рядом со столом, на маленьком ковре, ластиться на солнышке кот — Мираж — кот Намджуна. В шкафу кроме книг много пластинок с музыкой. Иногда, кто-то из слуг проходит по гостинной и заносит в кабинет хозяина коньяк, фрукты и иногда еду. Но хозяина сейчас здесь нет. Прошла неделя, а слуги всё заходят с коньяком и фруктами, и возвращаются обратно с тем же подносом. На расспросы Юнги прислуга отвечает, что господин Ким, всегда просит коньяк и фрукты в одно и тоже время, и они всегда должны стоять на его столе, «но господина Кима пару дней нет», но он может внезапно вернуться, а лишний раз занести поднос не трудно. В этом нет никакого смысла, думает Юнги и идёт дальше. По коридору, куда выходит дверь из гостиной, можно пройти во двор. Юнги идёт по коридору и видит перед собой большую двустворчатую дверь. Он осторожно поворачивает ручку и приоткрывает её. Перед ним оказывается большой сад. Повсюду цвели кусты белых роз. Тишина и спокойствие, абсолютно умиротворённая. Справа стояла маленькая беседка, с скамьями по бокам. Окон в беседке не было, их заменяла тонкая решетка. Внутри беседки стоял большой плетёный столик и на нём лежали фрукты, кофе, серебряная посуда и большое блюдо с булочками. Всё таки прислуга в этом доме работает на износ. В беседке или рядом с ним никого нет, а кофе и булочки стоят, ещё горячие. Он садится на плетённый стульчик и наслаждается тишиной, ароматом роз и свежесваренным вкусом кофе, без сахара, как он любит. А булочки с абрикосовым вареньем, просто блаженство для вкусовых рецепторов. Чей бы это не был завтрак, Юнги приносит ему большие извинения и искреннюю благодарность. — Господин Ким, — обращается к нему невысокий мальчишка омега, в форме прислуги. — Вы ошиблись, зовите меня господин Мин, я фамилию не менял. — Ах, простите меня, господин Мин, я… я… очень виноват. — Не волнуйся, это не страшно, ты же не знал. Так, ты что-то хотел? — Главный дворецкий отправил меня сообщить вам, что господин Ким скоро прибудет. Юнги застывает на мгновение, оглушенный внезапной новостью. В какой-то момент он уже думает что слуховые галлюцинации, иначе как объяснить возвращение жениха (теперь уже муженька) спустя неделю. Уставший от ожидания мозг, отказывается переваривать эту информацию. Если приехал, то зачем? Чтобы посмотреть как он тут поживает, совсем один. В глубине его души таиться большая обида. Он не видеть Намджуна не хочет, не слышать его. Ему даже некомфортно дышать с ним одним воздухом. Собрав волю в кулак и затолкав обиду ещë глубже, заперев за сотнями железных дверей с большими замками, он идëт в гостиную встречать того, кто так пренебрежительно с ним обошëлся. Намджун заезжает в особняк в пятом часу дня, а через полчаса, он сверлит взглядом омегу сидящего на диване и читающего новостную газету. Казалось, чёрные буквы на белом листе и, словно выцветшие под силой времени, чёрно-белые картинки, куда интереснее Юнги, чем он. — Что нового? — спрашивает Намджун, снимая запонки на рукавах пиджака. Шелли — его верный дворецкий, спешит на помощь, помогает хозяину раздеваться. — Вы кто? — Юнги смотрит из-под лобья как медленно лицо Намджуна искажается в гримасе — Кто вы мне, чтобы я перед вами отчитывался? — говорит, надеется что слова лезвием по плоти Джуна проходится, оставляя навек, незаживающие раны. — Но сегодня у меня доброе настроение, позвольте отвечу. Из нового только, то что жених сбежал, почти сразу же после свадьбы и не вернулся домой, — заканчивает говорить Юнги и вновь утыкается в газету. — Не знаю что там у тебя случилось и что ты себе напридумывал, но думаю это не моё дело. Я вообще не уверен, что это моя забота. У меня нет времени на обсуждения личной жизни, так что если хочешь что-то сказать, говори. А если нет, то я пойду, слишком много неотложных дел — холодно отзывается Намджун и подходит к окну. За стеклом зеленая лужайка, где-то в далеке конюх гуляет с лошадкой, а здесь и сейчас, об его ногу трётся Мираж. «Пить коньяк у себя в кабинете, заедая фруктами», думает Юнги, вспоминая про прислугу. — А я хочу сказать, мне есть что, — Юнги в газету уже не смотрит, он неспособный затыкать рот, когда его оскорбляют — да, именно так, поведение Намджуна, по сущности, оскорбление его чувств — Ты не можешь так просто оставить меня одного. Не можешь просто взять и забыть, что я есть. Что стоял рядом на алтаре перед Богом, что скрепился со мной крепкими узами, и не можешь забыть наш первый поцелуй. — Юнги, не начинай, — светлая комната в миг омрачается от равнодушного тона, коим говорит Намджун — Мне всё равно. И если ты не понял, то это потому что, ты мне безразличен, — Намджуну кажется, что он слышит, как Юнги глубоко вздыхает и постепенно в нём взрастает нечто, что понять не может. В одно короткое мгновение становится интересен его голос, который выводит его за завес холодной маски. — Для чего тебе твоё сердце? — почти отчаянно спрашивает Юнги. — Зачем оно тебе? Если каждым словом своим ты пытаешься уничтожить во мне живое, скажи, ради чего? Ты любить не можешь, не чувствовать. Только одной способности перекачивать кровь сердцу недостаточно, сердце должно чувствовать, должно любить, и биться должно не в одном ритме, а бешено, только так можно почувствовать себя живым. Но ты не способен даже на это, ты просто кусок железа, холодного металла. Сердце- это самое бесполезное, что есть у тебя, потому что ты не чувствуешь. Ты не любишь. — А ты любишь? — иронично интересуется Намджун, давая завершающую. В его голосе слышен, не скрываемый им же самим смех. Ещё есть остатки гнева, пламенный огонь. Это даже не явное желание грубости, он требует ответа. Но теперь уже нет возможности говорить прямо. Юнги хочет уйти. Впрочем, его самообладание давно побеждено скрытой обидой и горькими слезами по ночам в подушку. Юнги встаёт, откладывая газету. Намджун, который стоял спиной к нему, поворачивается, чтобы посмотреть в остывшие, бледные глаза и увидеть в них отстранённость. Они стоят смотря скорее в сторону, нежели друг на друга. Молча. Выхода из всей этой жалкой прозы нет. Сгорбленный юнец, ещё не впитавший нелепое унижение, не услышит ненужное и более бесполезного чем их диалог. Это всё кажется драмой, игрой двух актёров. — Да, — слишком рано вылетает с губ юноши. — Не верю, — острием ножа, пресекая грани, отрезая всё сказанное, ответил Намджун.

///

Утро Юнги началось болезненно. На часах было без четверти шесть, а Юнги знал, что предстоит долгий рабочий день. Он никак не мог заставить себя встать с кровати, которая казалась огромной губкой, на которую медленно капал свет с улицы. Юнги боялся встать, боялся сделать лишний вдох и дрожащим пальцем коснулся телефона, стоявшего на прикроватной тумбочке. Внизу живота отдалось удушающей болью. Юнги закрыл глаза и стал глубоко вдыхать воздух, пока вокруг не исчезло всё, кроме его дыхания. Тогда он сел на кровати и широко открыл глаза. И тут же пожалел о том, зачем он это сделал. Мир заполнило ослепительное сияние — это было скорее даже не сияние, сколько-то пронизанное электричеством, мягкое и ласковое, но от этого ничуть не менее сильное. Юнги поднял взгляд и увидел бесконечно белый горизонт, переходящий в синее небо, за окном. Он зажмурился, с усилием взял себя в руки и оглядел комнату. Голова шла ходуном, в глазах вербило и сверкали яркие пятна. Потом на смену головной, пришла боль в животе, и ему стало казаться, будто внутри его тела раскачивается огромная и сильная наковальня. Грохот в ушах стал невыносимым. Боль была невыносимой, звон невыносим. Течка — конечный приговор. И тут же, как вспышка — образ Ким Намджуна перед глазами. Мин Юнги вздрогнул, словно от удара. Его разум заволокло туманом, а в голове стоял оглушительный звон. Он не хотел думать о том, что это могло быть. Он пытался загнать эти мысли подальше, но они не уходили, они бились о стены его сознания, как птицы о стекло. Мысли, которые он так отчаянно гнал прочь, вернулись. Перед ним вновь всплыл этот образ. Он не мог вспомнить, когда в последний раз так сильно волновался. А сейчас… он не мог понять, что чувствует, но точно знал, что это не страх. Боль стала невыносимой. Она была в голове, была в груди, она была в руках. Но это ничего. Это ерунда. Всё пройдёт. «Телефон!» — подумал Юнги и тихо заскулил, потому что это была единственная мысль, из-за которой он не чувствовал себя полностью раздавленным сейчас и одиноким. Пытаясь нащупать равновесие между этим потоком чувств и нарастающим беспокойством, он набрал номер и услышал: «Да?» голосом Намджуна. — Приезжай, скорее, пожалуйста. — Я сейчас занят, это что-то срочное? — Да, — выдыхает Юнги в трубку томным голосом, прося его быстрее. Намджун сбрасывает звонок. Прошёл час, два, прошло полдня, а Юнги всё ещё один, извивается в постели, сгорая от жары. Он проклинает Намджуна, всячески обзывая. Этот подонок не хочет его, даже когда он течёт и зовёт, изнываясь от пустоты собственного тела. Чимин был правее всех — Намджун тот ещё чёрствый сухарик. Юнги звонить больше не стал. Увы, у него тоже есть гордость, которую не собирается окончательно растоптать, прося Намджуна приехать и трахнуть его. В нормальных условиях он вряд ли пошёл бы на такое и кто знает, как будет в нормальной ситуации после… Но когда такая ненормальность приближается к нему со всех сторон, лучше держаться подальше от иррационального. К счастью, сам Намджун его сейчас не видит. Так что, Юнги спокойно идёт в ванную и включает душ. Он не может долго находиться в одной позе, особенно когда его тело начинает ощущать, что ему не хватает воздуха. Но Юнги с этим ничего не может поделать, поэтому он нехотя встаёт и выходит из ванной, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Смыв с себя пот и грязь, Юнги снова возвращается в свою комнату, чтобы одеться. Он забрасывает в рот несколько таблеток горсти зелёных леденцов и берёт в руки телефон, пытаясь отвлечь себя от дум об Намджуне. Через секунду он чувствует запах. Острые нотки щекотали ноздри, а характерный резкий пряный аромат, приятно согревал его тело. Он не мог насытиться прелестью аромата, которое будоражило и возбуждало его. Всюду. Наслаждаясь им, чувствуя его всей кожей. Юнги почувствовал острое влечение, теперь сердце само сделало вывод о конкретной его концентрации, и то, с чем ему приходилось бороться. Параллельное чувство захватило его сильнее, чем то огромным и очень приятным — нежное и чувственное. Мысли скакали медленно и плавно. Они плыли, подобно целующим и обнимающим и накрывало кисло-горчичным потоком. Поднимаясь с кровати он, словно в воздушном пространстве, не чувствуя под ногами твердь, вышел из комнаты и спустился с лестницы в гостиную, где аромат стоял гуще. Его глаза столкнулись с взглядом полный похоти и желания. Намджун сейчас выглядел сексуальнее чем обычно. — Где ты был? — шёпотом спросил Юнги, боясь нарушить эту неспокойную атмосферу страсти между ними. — В аэропорту Инчхон, собирался на вылет по командировке. — И ничего не сказал мне. Больше ни слова, Юнги не произнесёт. Ему плевать, где был Намджун, а то, что он сейчас здесь ничего не меняет. Они живут словно никто друг другу. Он развернулся чтобы уйти, уйти подальше от него, и желательно больше никогда не видеть. Завтра же он поговорит с отцом о поведении Джуна по отношению к нему, и если тот не измениться — уйдёт. Развернулся и сделал несколько шагов. Вдруг его останавливают, хватая поперёк талии и прижимая к упругой груди. — Я отменил командировку ради тебя, а ты вот как меня встречаешь? Я ожидал от того, кто стонет в телефон не стесняясь, прося приехать, большего, нежели расспросы о том где я был, — говорит он и губами касается тёплой кожи шеи, щёк и поворачивает его лицо, чтобы чмокнуть губы. Подхватив край футболки Юнги, тянет вверх, руками обследуя впалый живот и грудь. Он смело и нежно трется губами о шею. Наслаждается сладким ароматом абрикосового сиропа. — А чего ты хотел? Я звонил тебе ещё утром, прошло восемь часов, и думаешь, я буду ждать тебя после этого? — Я так и думал, — ухмыляется Намджун. — Ты просто жить не можешь без скандала. — А ты без хамства и снобизма. Юнги тяжело дышит. Каждая клеточка его тела наполнена альфой и он довольна скулит под его ласками. Впитывает пряный запах и наслаждается руками Джуна. Этот альфа охлаждает пожар возгоревшийся в его теле. — Хочешь меня? — спрашивает Намджун шëпотом, обжигая ухо горячим дыханием. — Нет, — отвечает Юнги, так же шёпотом и отстраняется от альфы. — По телефону ты по другому говорил. Звал меня, просил помочь — говорит и притягивает супруга обратно к себе. Они вьются и двигаются в ритме танго. Страстно, сексуально и не избегая глаз друг друга. Они впервые смотрят друг на друга так, словно готовы сожрать и после обглодать кости. В глазах Намджуна лютый холод сменился жарким огнём, а у Юнги блеск тысячи фейерверков в ночном небе. Они соединяют свою страсть в поцелуе. Один лезет с напором прорвавшейся плотины, а другой пытается подстроиться, и спасти себя от того, чтобы быть съеденным. Они по очереди цепляются друг за друга, как утопающие за спасательный круг. Потом их притяжение превращается в антипод, который затягивает их всё глубже. Двое тел отдаются друг другу. Намджун целует шею, ключицы, скидывает с супруга ненужную одежду и чувствует нежный скользкий бархат молочной кожи. Тело очень горячее, почти как огонь. Голова кружится. Но этот огонь не гаснет, он пылает еще ярче. Намджун тянет тело на себя, прижимаясь грудью к телу, всё ниже, чувствуя, что и он сейчас рухнет вниз, еще ниже… Он закрывает глаза и погружается в глубину, где горит ослепительным белым огнем нестерпимая и невыносимая страсть. Юнги растëгивает ремень стоя на коленях. Он ласкает чужую плоть, берет ее руками, облизывает. Сам он теплый. Его рвет от желания. Может, несколько раз он сильно впивается в плоть зубами, случайно, но надеется что делает всё как надо. Намджун ощущает горячее дыхание, влажность прыткого язычка и тепло, разливающееся от паха по всем конечностям тела. А потом вдруг из живота поднимается по телу электрическая волна и… они сливаются в последнем мощном рывке. Это взрыв. Еще один разряд вспыхивает в промежности. Когда Намджуну становится легче, Юнги дергает его за руку и садится на его колени. И вдруг, с удивлением замечает, как на губах блестят слюни, а с уголка струйкой течёт белёсая жидкость. Почему-то его покоробило даже это. Юнги в нетерпении расстёгивал пуговицы на его рубашке, пока сам Намджун держа за талию целовал его шею и ласкал грудь. У него больше не было сил сдерживаться. Он стянул вниз штаны, намереваясь высвободить из их оков Юнги, прямо там, на диване. Он мял его ягодицы, пока Юнги ёрзал на его члене, изнывал от желания. Первый палец вошёл легко, от количества смазки, которое успело выделиться. А вот второй стал проблемой, потому что мешал Юнги, который чисто физически не мог устоять в одной позиции, трахая себя пальцем Намджуна. Поэтому он быстро остановил его одной рукой за плечо и засунул внутрь. С губ Юнги сорвался протяжный стон. Его зубы прикусили сосок, потом два пальца чуть ли не до кости вырвали из груди крик наслаждения, за ним третий, четвёртый. Удовольствие было таким сильным, таким ослепляющим, да ещё вдобавок Джун подскочил на месте, и перевернув Юнги, лицом в обивку дивана, вошёл не жалея, сильно и грубо. Оба почувствовали, как по телу пробежал электрический ток, усиливший возбуждение. Ещё немного — и оно вылилось бы наружу. В какой-то момент Юнги затих, приподняв таз, буквально на пару сантиметров, не пытаясь сдержать вырывающийся крик. Секундно он почувствовал жжение. У Юнги застучали зубы, один раз ему даже удалось вцепиться зубами в подушку. Боль сразу же стихла, сменившись вялым удовольствием, всё его тело затрепетало. А когда в глазах уже начали плясать вспышки, внизу живота стало что-то происходить, по ноге прошла судорога, которая заставила Юнги буквально зарычать. Мощный спазм, был сладковатым и возбуждающим, по его телу прошла волна конвульсий, похожая на что то среднее между оргазмом и разрядкой, тело заныло от удовольствия. А ещё через секунду что было мочи подёргавшись, Юнги обмяк, зарывшись лицом в подушку. Несколько секунд тело его вздрагивало, ритмично сокращаясь, в какой то момент он вздрогнул и затих. Что-то ещё пульсировало внизу, содрогаясь от мучительных спазмов. Через несколько минут ритм стал стихать, боль прошла, движения прекратились. Они кончили практически одновременно. Прошло, наверно, много времени, прежде чем Юнги шевельнулся и открыл глаза. — Намджун, — шёпотом позвал Юнги, а со спины его сразу же обняли крепкие руки. Он утопал в тёплых объятиях. Казалось, здесь и сейчас, он самый счастливый омега на свете. И всё-таки, как мало нужно для счастья. — Малыш, я уложу тебя в кровать, — говорит Намджун, а Юнги в этих словах такую нежность чувствует, что становиться плевать на прошлые обиды. Юнги подняли на руки и отнесли в спальню. Там он заснул. После этой ночи переживания прекратились или, может быть, просто стали куда реже. По вечерам, когда он только засыпал, с ним снова и снова происходило что-то необъяснимое, напоминавшее долгие рыдания. Иногда ему снилось, будто он общается с самыми разными людьми, которых он встречал в жизни, разговаривал о всякой всячине. При этом он замечал, нет, даже знал, чувствовал всем телом, какая незначительная разница между их голосами. В эту ночь ему снился Намджун. Голос его отличился, будто это и не он вовсе, а другой человек. Юнги лежит в постели и утро встречает его празднично и весело. Прошедшие дни течки он провёл в объятиях своей любви, с самым лучшим мужчиной на свете, с альфой, с кем красная нить судьбы связывает словно наручники. Кстати о наручниках. Юнги смотрит на наручники лежащие на прикроватной тумбочке и вспоминает прошедшую ночь. Намджун любит игры в постели, а больше всего лишать партнëра действий. Обездвиживать его и иметь жëстко. Не сказать что Юнги не получал от этого кайф, он, в прямом смысле слова, побывал на пике шкалы удовольствия. А сейчас, сейчас Намджуна рядом нет. Спустившись с спальни на кухню, он застаëт его с чашкой кофе. — Привет, любимый, — мурлычет Юнги, и улыбаясь подходит к мужу. Он обнимает его со спины и позволяет себе зарыться в шелковистые волосы Джуна. Он только вышел из душа, так как естественный аромат карри сбивает кедр и крапива. Юнги тоже не помешало бы сходить в душ перед завтраком. Юнги спускается ниже и целует за ухом, бормочет что-то непонятное и отстраняется, обнимая голые плечи. На Юнги был тонкий шёлковый пеньюар белого цвета и больше ничего. Его неприкрытые голые ноги — фетиш Кима. Он смотрит вслед их поступи и чувствует как в штанах снова становиться тесно. — Иди, ко мне, — Джун хлопает по бедру, приглашая Юнги. Юнги долго не раздумывая прыгает на него, обвивая ногами торс. Намджун целует его нежно, не как вчера. Юнги поражен, что Джун может быть таким нежным и обходительным. Он надеется, что и спустя несколько лет совместной жизни, Джун будет относиться к нему так же, как сейчас, как эти семь дней полного блаженства. Он согласен, чтобы течка длилась 365 дней в году, только бы Джун оставался таким. — Через час я поеду в офис. Шелли погладил мою рубашку и пиджак, а ещё приготовил завтрак. Покушай, оденься и будь готов ровно через сорок пять минут, вместе со мной поедешь. — А куда ты меня везёшь? — игриво спрашивает Юнги. — В офис, а затем поедем к моим родителям, они решили устроить семейный ужин, твои тоже там будут. — О как классно, за одно и с Чимином повидаюсь, так давно его не видел. В последнее время он стал всё реже и реже мне звонить. — Этот малец, как ты вышел замуж совсем тебя бросил. И после этого ты ждёшь встречи с ним? Будь я на твоём месте, заблокировал бы его номер, и больше никогда с ним бы не общался, — Намджун словно бы сказал что-то простое и не имеющее значения, отхлебнул немного кофе и открыл газету. Юнги почувствовал, что во рту пересыхает, он, пряча глаза, отвернулся. В голове было пусто и холодно, будто все нужные слова куда-то испарились. Намджун прочёл несколько фраз, опустил газету и сказал: — Мда, нынче новости одна хуже другой. Похоже, у тебя от любви язык отсох. Я думал скажешь что-то по типу «не твоё дело», «я не слушаю того, кто не даёт дельных советов», как ты обычно язвишь. Но нет, вижу за эти дни у тебя наконец появились мозги. Намджун встал, подошёл к Юнги и поцеловал его макушку. — Умница моя, и только моя. Только Юнги совсем не о нём сейчас думает, он думает о Чимине. Словам Намджуна он никогда не верил и не верит. Чтобы Чимин оставил его после свадьбы? Невозможно. Скорее, он снова поссорился с семьёй. Может, наконец после долгой разлуки встретятся и поговорят обо всём? При мысли об этом, в душе Юнги что то задрожало, но пока он решил держать себя в руках. Что бы там ни наговорил Намджун, можно не бояться, это просто попытка отстранить его от брата. Намджун всегда был таким и изменить его у Юнги цель на будущее. Наконец, помирить братьев — один из этапов к её достижению. Хотя и понимает что ни Чимин, ни тем более Намджун навстречу друг другу не пойдут. Их ненависть взаимная и ой какая упрямая. За белой полосой всегда следует чёрная, так же и наоборот. Он не знает зачем, за что. Вопросов хоть отбавляй, но почему не находятся ответы на них? Вместо этого приходят одни гипотезы, призванные обосновать необдуманные поступки. И так, всё без исключения. Чем меньше мы желаем вдумываться в то, что именно происходит, тем дальше отодвигается наша жизнь. Это случилось и с Юнги всего спустя какую-то неделю идиллия. — Ты изменяешь мне, — Намджун бьёт ножом по сердцу своим недоверием. И это одно из тех мест, где острота становится невыносимой. — Почему ты так думаешь? — спрашивает Юнги. — Почему? Знаешь, я многое понял в эти дни. Если ты перестанешь мне верить, то я тоже перестану тебе верить. Мы оба перестанем верить друг другу, — Намджун подходит ближе к омеге и смотрит в его мрачные, темные глаза. Глядит так словно ищет правду. — Я не утверждаю что это правда или нет, у меня нет уверенности в этом, но есть кое-что, что не даёт мне покоя. Это связано с тобой, любимый, — Намджун стоит близко, его томное спокойное дыхание хорошо слышно для Юнги. Намджуну словно удаётся заглянуть в самую суть его души. — Жизнь — опасная штука. Рано или поздно она обманет и тебя. Ты должен это знать. — О чём ты? — О том, что я не был готов к такому предательству. — Я не изменял тебе. — Ты подозревал в измене меня, так почему сейчас, я не смею говорить с тобой так же? Юнги молчит. Он выглядит потрясенным, даже испуганным. Сейчас он выглядит моложе и уязвимее. И на этот раз Намджун решил действительно нанести удар. Удар, который расколет его на две части. Нет, Юнги не изменял, совесть ему этого не позволила бы, любит он его, очень. Только любовь это односторонняя. Он думал, что Намджун чувствует тоже самое, но ошибался. В этом разница между ними. Но, не в любви дело. Дело в их отношении друг к другу. Этим пониманием, этим знанием, их взаимной зависимости друг от друга, скорее даже в зависимости Юнги от него. На днях произошло то, что не смогло оставить его равнодушным. Юнги заехал в офис Намджуна, решил устроить ему «сюрприз», и что он видит: секретаря нет на месте, а из кабинета Намджуна доносятся неприличные стоны. Он не стал врываться в кабинет, к тому же дверь была закрыта, его сердце ужасно ныло, что не хотелось даже устраивать скандал. Он молча сел за кресло секретаря и заткнув уши наушниками стал ждать. Прошло несколько минут. Минут, за которые он успел ещё раз прослушать любимую песню, от которой сейчас лишь тоска навевалась. Разные мысли посетили его голову — как, почему? Но он не проронил ни слова. Вместо этого он стал прокручивать в памяти весь вчерашний вечер, всё то жуткое, гадкое, что ему тогда казалось семейным и любимым — совместный ужин, во время которого они обсуждали несостоявшийся медовый месяц, и возможность поехать на море. Эта поездка и просто сложившийся день, должно быть, казались ему чем-то особенным. Ведь в самом начале совместной жизни они не могли поехать куда-либо. У каждого была своя, пусть даже и маленькая, отдельная жизнь, правда? Да? Всё возвращается, всё чего он так боялся. Через секунду дверь в кабинет открывается и из неё выходит растрёпанный, невысокий омега, у которого на шее, красуется аленький засос. — Вы кто такой, — спрашивает секретарь, на что в ответ получает ухмылку достойную самого короля ада. — Угадай, — улыбаясь спрашивает Юнги, снимая наушники. — Господин сегодня не принимает никого. Прошу покиньте моё рабочее место. «Молодец, хорошо держишься», скорее даже самому себе, чем секретарю говорит Юнги. Он осматривает стол и замечает коммутатор секретаря, через который можно связаться с Намджуном. Он нажимает на жёлтую кнопку и не обращая внимания на возмущения омеги, говорит, надеясь, что Намджун услышит каждое его слово. — Господин Ким, господин Мин Юнги ждёт когда вы освободитесь. Намджун голос узнает и даже ухмыляется его смелости. — Скажите господину Мину, что на сегодня я никого не принимаю. Юнги кивает себе, кусая свои губы. — Конечно, понимаю, возможно вы заняты тем что принимаете своего секретаря, не знаю как его зовут, — он оглядывает ошарашенного омегу, который, кажется, до сих пор не понял, кто перед ним. — Намджун, ты бы хоть постыдился меня. С такой уверенностью в голосе отвечать, может только по-настоящему сухой человек. — Я всё сказал, уходи, — слышит Юнги и, совершено никого не стесняясь, одинокая слеза скатывается по его щеке. Он сразу же вытирает её, хлюпая носом. — Тогда… тогда, я больше не хочу тебя видеть. Юнги встаёт с кресла и, не желая ни минуты здесь находиться, выходит из кабинета. — Подождите, вы супруг Ким Намджуна? — секретарь кричит ему вслед — Это не то, что вы подумали. Юнги не может понять, что с ним происходит. Он понимает только одно — он должен бежать. Бежать, и подальше. Юнги понимает, что он не сможет жить с этим позором. — Я не изменял тебе, Ким. Ты же знаешь! Но то что слышали мои уши тебе не опровергнуть. Если бы мне тогда хватило смелости, я бы может даже вошёл и застукал вас, но мне от этого легче не стало бы. Ты обвиняешь меня, только для того чтобы совесть тебя так не мучила, если она у тебя конечно есть. Ты тот ещё подонок, Ким Намджун. Юнги больше не знает что сказать. Он чувствует себя так же как в тот момент когда увидел Намджуна с секретарём — он хочет убежать и спрятаться где-нибудь далеко от этого места на долгие годы или навсегда исчезнуть из этой жизни вообще… Но куда бежать? Он не может больше, не может слушать ту музыку, которой в тот день затыкал уши. Она горьким напоминаем заставляет раны на сердце саднить. — Я не изменял тебе. Ты сам знаешь это лучше меня! Но ты не можешь жить думая, что поступил как последняя мразь. — Если ты сейчас же не заткнёшь свой рот, я тебе язык отрежу и скормлю псам. — Я не изменял тебе! — переходит на крик — Но то, что слышали мои уши… Это было так ужасно и мерзко — я даже слов подобрать боюсь для описания того ужаса который испытал в тот момент… Всё, хватит, мне надоело. Я сказал всё. И вряд ли тебе кто-нибудь поверит. Так что можешь не тратить зря время на обвинения. Это пустой и бессмысленный разговор. — Ты что собрался сделать? Уйти от меня вздумал? — кричит взбешённый Ким. — Вот это да, наконец, я понял, вот она какая, самая настоящая любовь. Всяко ожидал, конечно… Но чтобы так… Решил бросить меня? А получиться? А, Мин Юнги? Я ведь тебя замуж не просто так взял. Надо же мне было как-то себя показать — бизнес отца на себя взять. Я думал, много думал — а нужна ли мне это свадьба вообще, нужен ли ты мне? И что я понял — нужен и ты нужен и корпорация отца. — Ты мне отвратителен. — Давай проверим — сможешь ли ты так просто выкинуть меня из своей жизни или нет? Докажи что ты прав. Попробуй меня побить. Сейчас ты пойдёшь и попытаешься, поймёшь что это невозможно и сам ко мне на коленях приползёшь, умоляя меня чтобы я не был с тобой груб. Может и извинишься не раз, но знай, извинения мне твои не нужны, — говорит он тоном коим страх вызывают. А Юнги, а что он? Он смеётся. — Что — смеёшься? Вот и поглядим. — Думаешь ты меня напугал? Посмотрим конечно. Не забывай, я тоже могу один раз в жизни дать сдачи. Мне ничего не стоит. Ведь ты даже не знаешь, как я могу быть на тебя зол. — Меня вообще это мало волнует. По-сравнению с твоим, мой гнев не тот, после которого что-то остаётся, — говорит Намджун и смеётся зловеще. У Юнги передёргивается тело. Он догадывается что сейчас произойдёт и уже думает как ему спастись, за мгновение до того как сталь тяжелых слов коснётся его горла. Намджун хватает его до того, как Юнги успевает обернуться и сделать крохотный шаг назад. Он тянет его на себя за локоть и змеёй шипит в ухо: — Не рыпайся, глупый парень. Смотри на меня. — Их глаза встречаются. Его взгляд пронзает словно шпага. У Мина на миг подкашиваются ноги, Юнги даже думает что сейчас упадёт, он давит на него так сильно, словно перед ним его враг. — Придётся тебя проучить. Впрочем так даже лучше. — Не трогай меня, — рычит Юнги. С ним и вправду происходит что то странное — им овладевает злая решимость. Страх улетучивается, в нём остаётся только желание схватить Намджуна за горло и с какой-нибудь дьявольской силой выдавить из него жизнь. Юнги становится совсем крохотным и мизерным именно в этот момент. Или это его душа становится такой маленькой и уязвимой? Пережив тот шок, который он пережил несколько минут назад он ни за что не позволит кому-нибудь причинить себе боль. Чтобы не позволить себе подобного, ему надо было ещё раз увидеть то-что его так мучает — и он увидел. Глаза Намджуна выражали такую ненависть, такую неистовую злобу, с которой даже сама смерть ничего бы не смогла сделать. Этот ужас только разожжённый им на своей собственной крови может сравниться с тем что Юнги пережил. — Куда собрался? — кричит Намджун в след убегающему Юнги. С той ссоры прошло минимум два года. Юнги всё ещё в браке, более того, он принял все условия предложенные Намджуном. — И так, обсудим основное. Они сейчас сидят в его кабинете. Юнги напротив, собрав всю волю в кулак, сидит, не рыпается. А как хочется встать и врезать Намджуну, как раньше. Всё так же тяжело на душе, но нет того чувства, которое всегда сопровождало боль, и нет той способности, которую он за всё это время отточил до совершенства. Хотя иногда появляется возможность побыть немного самим собой. Но она видна только тем, кто внимательно за ним наблюдает. Намджун меряет шагами расстояние от одного края окна к другому. Его лицо не выражает ровным счётом ничего. Он разговаривает сам с собой или о чём-то думает. — Первое, — начинает Намджун — Идеальная репутация на публике, никаких скандалов, ничего личного, что могло бы просочиться в СМИ. По возможности, я буду контролировать журналистов. Если надо, придётся провоцировать их на скандал с организацией,но это на крайний случай. Данное правило распространяется и на поездки за границу, чтобы не оставить журналистам никаких зацепок. Не показывать себя в плохом свете, держать марку. Выполнять все формальности. На посторонних нельзя показывать свой эмоциональный настрой, можно только молчать. Слушая это всё, Юнги думает, что Намджун считает его ребёнком. Он и сам достаточно осведомлён о правилах, которые стоит соблюдать перед репортёрами. — Второе, деньги. Проблем с финансами у тебя не будет. Пользуйся моими счетами. — У меня есть деньги и работа, — говорит Юнги. — Ладно. В третьих, культура. Имеешь полное право организовывать культурные мероприятия для нашей организации и благотворительность от нашего имени. — Что? — взрывается Юнги и подскакивает на стуле от возмущения. — Организовывать их от вашего имени? У меня есть спонсоры, которых я не могу подвести и клиенты, готовые платить мне. Но устраивать что-то от имени вашей корпорации я не собираюсь. Я не нанимался писать за вас договоры с общественностью. Рекламу я вам тем более делать не буду. Идеальный имидж вашей организации на общественной арене — это ваше личное дело. И благотворительностью я занимаюсь лично от имени моего агентства. — Ты всего лишь имиджмейкер. Я могу нанять тебя, и ты сделаешь для меня и рекламу и благотворительность устроишь. — Лучше сдохну, чем буду работать на такого человека как ты, — говорит Юнги и скрещивает руки на груди. — Вот оно как, — вздыхает Намджун. — хорошо я уступлю тебе в этом, но… — он наклоняется через стол к его лицу — Ты стиснешь зубы посильнее, и сделаешь свою работу так, как от тебя требуется. Я заплачу тебе вдвое, а то и в трое больше, чем платят тебе твои клиенты. — Но… — Если не сделаешь это, я не выполню ни одно твоё условия. Мне плевать на тебя, на твои слова, и на твои желания. Я многое потерял за эти два года, за время этой чёртовой вражды. Компания потеряла процент доходов и ты восстановишь этот процесс как хочешь, иначе… — Я всё понял! — грубо прерывает Юнги. — Умничка, теперь давай, что у тебя там, — Намджун садиться в своё кресло, навострив уши. Юнги сглатывает образовавшийся комок в горле и начинает: — Первое, ты меня не трогаешь. Течку я провожу один. Я тебе больше и пальцем к себе прикоснуться не дам, — Намджун щурит глаза, но всё же понимающе кивает. — Второе, как и тебе, мне тоже важен имидж — можешь касаться меня на публике, чтобы не вызывать подозрений и, это относиться к моей работе: ты не мешаешь мне заниматься любимым делом; не пытаешься испортить мои отношения со спонсорами и с клиентами; не требуешь помогать тебе с организацией. С ней разбирайся сам. — Последний подпункт придётся вычеркнуть, я тебе уже всё сказал. — Хорошо, - сквозь стиснутые зубы говорит Юнги и продолжает — Третье — никогда не поднимаешь на меня руку. Если хоть раз ударишь — жди повестки в суд. — Я бы ни за что, любимый, — говорит Намджун и улыбается. — Сомневаюсь, — отчеканивает Юнги и ставит договор с готовой подписью на стол перед Намджуном. Тот в свою очередь протягивает ему свою копию договора. Они подписывают и лист остаётся у каждого. — Интересно, как скоро, кто-нибудь из нас нарушит условия договора. Юнги его уже не слушает, он снова вчитывается в текст договора. Всё верно. Но, больше радует последний пункт — общий — «Если супруг изменял, то большая доля нажитого совместного имущества достаётся потерпевшей стороне». Намджун уже проиграл подписав этот договор. Пять лет спустя. Кто мог подумать что это свершится так быстро? Юнги терпел Намджуна все пять лет, все пять, что были полны боли и разочарования. За пять лет он не изменился ни на грамм, лишь стал злее. Ударил, он первый раз, еще год назад, когда журналисты случайно поймали его выходящим из кабинета префекта, которого обвиняли в изнасиловании. Раздули всё до масштаба, что Юнги работает на него в попытках восстановить испорченную репутацию в обществе. Ничего подобного Юнги не делал. Префект был давним знакомым Юнги, с которым он работал, над культурным развитием страны. Префекту обещали место министра культуры и Юнги всячески ему помогал, но вскоре в СМИ слили интервью девушки, которая утверждает, что префект её изнасиловал, в клубе, в тот вечер, когда префект отдыхал там же. Юнги не знает правда это или нет, но он не ожидал, что обычный разговор с бывшим коллегой, так на него повлияет. Юнги помнит тот вечер очень хорошо. Была осень, на улице моросил сильный дождь, отбиваясь об окна барабаном. Намджун показал ему планшет с открытой вкладкой новостей. Своё лицо на фото Юнги узнал и фото префекта приклеенное к обложке статьи. Скандал был громким - Юнги пытался отстоять свою правду, но Намджун не хотел ему верить, в итоге всё дошло до того, что ладонь Намджуна оставила на его щеке горящий отпечаток, боль от которого вспоминается даже спустя год. Новость, как и принято в СМИ, улегла через неделю. Нарушение пунктов договора никто из супругов не обсуждал, потому что и так понятно - нарушили обе стороны.