Билль о правах омег

Понедельник, 24 января 2005, 07:07:

Шелест травы. И солнце в глаза. Тепло. Безопасно. Гермиона лежала на их поляне. На пледе. Перед глазами опрокинутая корзина: яблоки, книги, термос с чаем. А со спины обнимают руки. Самые надежные и крепкие. Уверенно прижимающие к горячему телу. Она чувствует его запах. Ощущает дыхание. В унисон. Большая ладонь накрывает живот чуть ниже пупка. Вторая рука лежит в поле её зрения. Щека покоится на его плече. Небо все ещё хмурится и ворчит. Гроза где-то рядом. Но Гермиона ощущает себя счастливой. И ей не страшно, даже если пойдёт дождь, а у них нет укрытия. Он снова рядом. Тут. За её спиной. И она даже не делает попытки повернуться. Желание узнать приносило только потерю. Поэтому Гермиона ерзает, прижимаясь ближе, и закрывает глаза, засыпая вновь.

10:05:

Её будит патронус. Джулиан сообщает, что собирают внеплановое заседание по делу Паркинсон. Нашелся легилимент. В его голосе слышно волнение: о Пэнси, о предстоящем заседании в одиночку, о её состоянии. Напоследок медведь говорит, что если и в этот раз он не получит от неё ответа, то прибудет сразу же после рабочего дня к ней. Гермиона хмурится. Она совершенно не помнит, чтобы получала от него патронус раньше. Единственное, она не удивлена его формой. И уверена, не потому что уже видела, а потому, что Джулиан и вправду похож на мишку. Её плюшевого друга мишку. В теле легкость, хоть и присутствует небольшая истома и возбуждение. Течка пошла на спад, поэтому Гермиона решает выбраться из кровати. В данную секунду есть хочется куда больше, чем секса. Она идёт еле переставляя ноги, зевая на ходу, и чуть не падает, наступив на что-то маленькое, гладкое и неожиданное. — Живоглот! Гермиона наклоняется, чтобы поднять потерянную игрушку. Она не сомневается, что это все попытки полукнизла к организации несчастного случая с её участием. — Ты опять разбросал… Слова застревают в горле, когда она сталкивается с реальностью. Сердечко издевательски розовеет на паркете, пока воспоминания потоком возвращаются в её сознание. Гермиона вспоминает всё: боль, агонию, язвящего Тинки, наглого Малфоя, альфу… Бархатный голос, серебро в глазах, мурчащие ноты и низкий мужской стон. Она вспоминает, а потом осознает. Каждую секунду прошедших суток. Её щеки не уступают цветом вибратору. А дикая смесь эмоций — она понимает только ужас, злость и гнев — захлестывает с головой. Гермиона рычит. И от заклинания в лицо Малфоя спасает только то, что его тут нет.

11:11:

На кухне обнаруживается Тинки. — Опять погонишь в постель? Гермиона скрещивает руки на груди и вздёргивает одну бровь. Голос полон сарказма, но она понимает, что маленький эльф не при чём. Он наоборот ей помог. Ведь думать о том, что бы произошло, не зачаруй Тинки дверь — Гермиона боится. — Нет, — он нервничает, но вздергивает подбородок и нос также, как она. Может быть привычки наследуются быстрее, чем можно предположить? — Но завтракать и пить зелья заставлю. Гермиона смягчается внутри, но пытается сохранить грозный вид снаружи. Так проще ей самой. Держать в узде то, что случилось. Интересно, насколько в курсе произошедшего эльф? Ведь кто-то положил её в кровать и укрыл. Пледом, не принадлежащим ей. Пледом… Но спросить значит заговорить и открыто обнажить ситуацию. Нет, к этому она не готова. Поэтому Гермиона просто садится за стол, находя повод увести беседу в другую, безопасную, сторону. — Не слишком ли ты расхозяйничался у меня в квартире? — Тон грозный, но нотки веселья прорываются наружу. Ведь его забота приятна. В ней чувствуется больше дружеского, чем вынужденного. Впрочем, говорить об этом вслух она не будет. — Слишком? — Его уши дергаются, а плечи расслабляются. — Вы мисс и ма… — он запинается. И они оба знают, что он хотел сказать, но предпочитают это игнорировать. — Вы мисс, совершенно не любите Тинки! — Мерлин! С чего такие громкие заявления? — Целое крыло! Целое крыло отдали Мипси. Она с миссис Пэнси облагораживает родовое поместье. Готовит. Ухаживает за садом. Покупает красивую мебель, посуду, саженцы и много, много вкусной еды! А Мипси и вполовину не готовит так хорошо, как Тинки! Гермионе смешно, и она улыбается. — А Тинки. Бедный Тинки. Что же можно ему? Только сварить мисс суп и испечь булочку. Да и то, Вы называете это «хозяйничать»! Тинки не хозяйничает. Тинки хочет заботиться и быть нужным. А мисс… мало того, что освободила! Освободила Тинки, когда он так просил! Мипси даже тут получила больше, чем Тинки. И я даже не знаю, смогу ли простить… Он сделал жалостливое лицо. Глаза блестели от непролитых слез. Гермиона смотрела и не могла поверить. Неужели он уже не шутил? — Мисс даже не даёт заданий. Мисс не даёт заботиться. Мисс игнорирует существование Тинки! И только ма… — Хватит! Возможно это было финальной точкой давления, и эльф правда был искусным манипулятором. Всё же он Малфой. Но Гермиона была не готова, так быстро возвращаться к мыслям о нём. Ещё и в присутствии другого, пусть это и не человек, а эльф. Тинки натурально зарыдал. Всхлипывая, он все равно продолжал накрывать на стол. Полезный завтрак: белки, жиры, углеводы, клетчатка, витамины. И сладкое на десерт. Черт побери, он умывался слезами, но сервировал ей стол лучше чем в мишленовском ресторане. — Тинки… Гермиона слезла с барного стула и подошла к эльфу. Её сердце было слишком большим и чувствительным, чтобы не растрогаться в этой ситуации. Она присела на корточки и положила руку эльфу на плечо. Тинки остановился, обернулся, а затем уткнулся ей в грудь, заплакав ещё сильнее. Гермионе пришлось его обнять. Для утешения погладить по спине. Маленькие плечи дрожали, а ворот её футболки намокал с ужасающей скоростью. Нужно было решаться. — Тинки, прошу не плачь. Я даже не думала, что для тебя это так важно! Ну, если хочешь, давай восточное… — Западное, — он чуть повернулся и теперь одним глазом следил за ней. — Восточное заняла миссис Пэнси, и Мипси с ней уже занимается его реставрацией. — А, хорошо. Тогда давай западное крыло будет твоим? — Зачем Тинки целое крыло? Что ему с ним делать? Мисс, эльфы живут… — Я знаю, как живут эльфы, Тинки. Я имею в виду другое. Реставрация крыла будет за тобой. Ты можешь облагораживать его, как тебе вздумается. — Не хочу, как мне вздумается, хочу для кого-то… Великий Мерлин, он торговался с ней! — Хорошо, представь, что западное крыло будет моим, и ты… — Зачем представлять? Может быть оно и правда будет принадлежать мисс? — Хорошо. Западное крыло будем моим. А ты, как мой личный эльф, — на этих словах он совсем выпрямился, а его глаза засияли. — Ты будешь его реставрировать. Чтобы, если вдруг я решила остановиться в поместье… — Чтобы когда я решила жить… — Чтобы когда я решила жить в поместье, — она в это не верила, но повторяла за ним. Маленький и хитрый Тинки вил из неё веревки получше Живоглота. — То все было бы готово. И я могла разместиться там с полным комфортом. — Какие цвета в декоре любит мисс? Гермиона обвела взглядом свою квартиру. Она делала тут ремонт сама. Подбирала каждую мелочь: от цвета стен, до маленьких фигурок над камином. Даже посуда, хоть она очень мало готовила, была подходящей к общей композиции. Все в её жилье было сделано, куплено или принесено ей. — Посмотри, как все устроено тут. Мой дом — моё творение. Тинки сразу по хозяйски начал все осматривать, словно действительно не делал этого раньше втихаря, пока она не видела. — У мисс хороший вкус. Тут так уютно. — Уютно, — Гермиона улыбнулась и встала. — Пускай мои покои будут такими же уютными и тёплыми, как и моя квартира. Справишься? — Тинки не подведёт, мисс! — Его голос звенел от радости, а от слез не было и следа. Эльф уже вовсю бегал по квартире, рассматривая мельчайшие детали. В данный момент стопку книг и документов на журнальном столике. — И Тинки, — он обернулся, и от каждого следующего слова его уши начинали радостно дрожать. — Я бы очень хотела, чтобы библиотека была в моем крыле. И… — Это будет моральной компенсацией за все, что она пережила из-за него. — Я хочу коллекцию, достойную библиотеки Малфоев. Может быть… Тинки пискнул. Сжал кулачки. А потом улыбнулся загадочно, но с ноткой злорадства, что Гермиона удивилась, но всё равно возликовала. Малфой заплатит сполна. — О мисс, Тинки обо всем позаботится! Тинки вас не подведёт. Садитесь за стол, пожалуйста. А то все остынет, а разогретое заново не такое вкусное. Чары портят еду. Гермиона, хоть всё ещё и находилась в последних днях течки, чувствовала лёгкое покалывание возбуждения. А от напоминания эльфа голод опять вышел на передний план. Поэтому она села и сразу принялась за омлет и тост с красной рыбой. — Мисс, — когда её тарелка почти опустела, и Тинки исследовал всю квартиру, он вернулся. — Тинки хочет заверить вас, что у вас будет прекрасное крыло. Светлое, просторное, уютное и теплое. Тинки очень рад! Тинки уже придумал, что делать! Тинки вас не подведет! И столько в его словах было радости, столько было огня! Готовности стараться, работать. Гермиона чувствовала, насколько он воодушевлен. И эти эмоции озаряли её как солнечный лучик. — Конечно, Тинки. — А теперь десерт? — Ну, как она могла ему отказать?

13:13:

За окном пелена. Мутная. Бело-серая. Крупные хлопья снега вперемешку с мелкими каплями дождя. Типичная погода для Лондона в январе. Она успокаивала, заставляла лечь в кровать, закутаться в плед и спать. По телу бегали остатки возбуждения, а в голове крутились обрывки прошедшей ночи. Всё вместе подогревало кровь и боролось с накатывающей дремой. Но объятия махрового пледа согревали и успокаивали, практически как желанные руки, выигрывая битву и утаскивая Гермиону в страну Морфея к нему.

16:43:

Заревел камин, а затем раздался грохот. Словно что-то большое и крупное ввалилось в её гостиную. И голоса. Один властный и наглый. Второй взволнованный и злой. Они пришли к ней. Альфы. А теперь ругались. Гермиона разлепила веки. От шума внизу сладко свело живот. Омега в ней подняла голову и запела от удовольствия. Боролись за неё… Рычание. И шум. Острый и звонкий. Кажется, они разбили её вазу. А потом топот по лестнице. Один. Второй. Звуки борьбы и удара. Такой силы. Что стало ясно: упали оба. Рёв. Рык. Ей нужно было вмешаться. Гермиона встала и как была, закутанная в плед, пошла на шум. Выглянула аккуратно из-за поворота и увидела: Внизу, на последних ступеньках лестницы стоит Джулиан. Руками уперевшись в стену, словно врастая в пространство. Гора, закрывающая проход. А у подножия. В мантии цвета индиго стоял Малфой. Все, что выходило из их рта, было больше похоже на утробный первобытный рык или рёв, но не на человеческую речь. Они говорили, но она еле как могла разобрать слова. — Убирайся с моего пути, пока я не сломал тебе шею. — Ни за что. — Джулиан, её плюшевый рыцарь, стоически защищал её покой. — Мы оба знаем, что она беззащитна в этом состоянии. И я не позволю тебе воспользоваться ситуацией. Малфой. Несмотря на разницу в габаритах, все же он почти на голову ниже Джулиана, был в такой ярости, что ей казалось, ещё секунда и её другу не жить. И никто из них не притронулся к палочкам. Это было то, чем управляли инстинкты. Поэтому в противостоянии было только физическое. Грубая сила. Давление альфьей сути. И феромонная буря. Инстинкты. На нем мантия цвета индиго. До сих пор. Значит Малфой провел тут всю ночь. И сразу от неё пошёл в Визенгамот. У Гермионы щелкнул переключатель. И все, что она испытала утром, наступив на вибратор, вернулось с утроенной силой. Эмоциональная волна до трясущихся коленей от конвульсивно сокращающихся мышц. Она сбежала, будто фурия, со ступенек, поднырнула под могучим плечом и влетела ровно между ними. Рев стал сильнее. И спиной Гермиона ощущала, как вибрирует грудная клетка Джулиана, издавая этот угрожающий звук. Он был близко. Их разделяли буквально пару сантиметров, тогда как до Малфоя было пол-метра. Слишком далеко, чтобы она могла его ударить, не поддавшись вперёд и не потеряв защиту сзади, но Малфой сам облегчил ей задачу. Рычание. Оскал белоснежных зубов. И он шагнул навстречу, с явным намерением схватить и оттащить её от Джулиана. Гермиона сжалась как пружина, чтобы через секунду распрямиться, выбрасывая кулак вверх. Ровно в его идеальную челюсть. На третьем курсе, когда она дала ему пощёчину, все было не так. Возможно, ладонь — это лучшая часть для столкновения с его лицом в порыве её ярости. Сейчас же… Было больно. И она надеялась, что ему тоже. Возможно, да. На нижней губе появилась и начала набирать вес капля крови. Малфой слизал её языком, не спуская с неё дикого взгляда. — Больше всего я жалею, что моего билля еще нет, — в ее голосе так же появились рычащие нотки. — Иначе бы я упекла тебя за решетку за домогательства на грани изнасилования. Он только усмехнулся, что задело её ещё сильней, и опять стал подаваться вперед. У него это всё просто вызывало смех. Словно было чёртовой игрой. — Смешно? — Её трясло, но также она чувствовала, как вокруг них начинает накаляться воздух. — Я развлечение для тебя? — Не для меня. Это было для тебя, Гермиона. Она захлебнулась словами, от такого уровня наглости. А затем, пользуясь её замешательством, Малфой наклонился, прижимаясь к ней всем телом. И прошептал на ухо, но достаточно громко, чтобы в стоящей тишине, нарушаемой только их шумным дыханием, услышали все. — Для меня — ты бы открыла дверь… заставляя упасть на пол, а затем села бы мне на лицо… так, чтобы твои мягкие бедра плотно обхватили мои щеки, а ступни легли на грудь… — За спиной начал нарастать рёв. — И сидела бы, пока течка не закончилась. Гермиона забыла как дышать. Дрожь, которая била её тело из-за ярости, резко перешла в дрожь возбуждения. Сама мысль прострелила её так ярко: разрывая сознание предложенными картинками, а низ живота сладким спазмом. Притихшая течка подняла голову. Гермиона уперлась руками Малфою в грудь, отталкивая от себя. И всё в ней хотело в этот момент не просто отпихнуть, а действительно повалить его на пол. А затем сделать то, что он сказал… Её истинное желание тягучим ароматом осело в воздухе. И все они это чувствовали. Джулиан всё ещё был за её спиной. Уши обожгло жгучим румянцем стыда. — Если нужно. Если ты правда этого хочешь. Я уйду… — Джулиан обхватил её сзади, прижимая к себе, окутывая запахом хвойного леса и спокойствия. — Если нет, просто скажи. И я выпровожу его отсюда. Накал продолжал расти. И Гермиона боялась предположить, чем бы всё в итоге закончилось, если бы не Живоглот. Еще один пушистый рыцарь на её страже. Она ощутила, как скользнула морда по щиколоткам, когда полукнизл боднул её, вальяжно проходя между их с Джулианом ног. С ехидством она наклонилась и подняла любимца на руки. И как она и предполагала. Потребовалось буквально пару секунд, чтобы Малфоя скрутило в аллергическом приступе. Улыбка, растянувшая её губы, была символом триумфа и верхом злорадства. Гермиона наступала на него, выставляя словно броню перед собой Живоглота, заставляя пятиться к центру комнаты и чихать, чихать, чихать. Расстояние между ними увеличилось, но Малфой не спешил уходить, грозя заработать себе отек квинке. — Предпочтешь задохнуться, нежели уйти? — Она понимала, что доводить до такого не хотела бы точно. — Пока он здесь, я никуда не уйду. — Ему было не занимать упрямства, как и ей. — Зачем ты вообще пришел? Малфой молчал, но кинул такой красноречивый взгляд на Джулиана, что Гермиона поняла причину. Не ясно, кто был первым, но они оба не могли, по разным причинам, позволить ей оказаться наедине с другим. Это было бы смешно, если бы не было так грустно. — Зачем пришли? Вы оба. Она дугой обошла Малфоя и добралась до окна, открывая створки настежь, впуская свежий воздух вперемешку со снегом, в надежде ослабить напряжение. Малфой сразу подобрался ближе, хоть между ними все ещё оставались несколько спасительных метров. Теперь он стоял полубоком между ней и Джулианом, словно перекрывал ему путь до нее. — Ты так и не ответила на мой патронус, — Джулиан начал первым. — Я волновался. Поэтому, как и собирался изначально, решил прийти проверить твое самочувствие. И рассказать про результаты заседания. — Он бросил быстрый красноречивый взгляд на Малфоя, а затем снова вернул внимание ей. — Но стоило ему услышать твой адрес в камине, как он вцепился клещом, и вот мы тут. Вдвоём. — Тебе есть что добавить? Она перевела грозный взгляд на Малфоя. Тот отрицательно помотал головой. Его глаза светились ртутью, а поза сквозила напряжением. Гермиона чувствовала каждой клеточкой исходящую от него энергию. Ярость. Собственничество. Желание присвоить её себе. Выиграть у другого альфы. Завладеть. Подавить. И животная часть ее. Та, что была зависима от инстинкта. Находилась во власти гормонов. Она ужасно хотела ему подчиниться. Упасть на колени и сказать: да, альфа, я твоя… возьми меня позаботься обо мне… сделай, что хотел... Но к счастью Гермионы, пик течки прошел, хоть и удивительно быстро в этот раз. Поэтому она могла мыслить разумно. И противостоять желаниям своего тела. — Как прошло заседание? — Она обращалась больше к Джулиану, хоть и смотрела на Малфоя. — Легилимент согласован. Завтра в десять она ждет Пэнси для сеанса извлечения воспоминаний, — Джулиан. — Но Малфой… — Нам удалось продавить Визенгамот и изменить первостепенно согласованный вариант изъятия воспоминаний. — Драко. — Легилимент, которого я позвал, специализируется на ментальной колдомедицине, а сейчас занимается исследованием образованния связи между омегой и альфой под содружеством Макуса, Министерства Магии, больницы Святого Мунго и Святой Елизаветы. — Что это значит? Гермиона была зла, что Малфой опять влез в её дело вперед неё, изменяя правила игры под свои желания. Но он использовал местоимение </>"нам." А Джулиан оставался удивительно спокойным, словно был согласен с предложением и внесенными изменениями. — Она предоставит подробный анализ связи или связей, если вдруг их было несколько, которые были образованы сознанием Пэнси, — вклинился Джулиан. — И даст динамику развития каждой. Чтобы можно было отследить и понять, когда… Джулиан говорил, но она не слушала. Гермиона могла думать только об одном: легилиментом была женщина. И это царапало её сознание, но мысль не могла оформиться полностью в тех обстоятельствах и том напряжении, что сейчас она испытывала. Ей срочно нужно было остаться одной. — Когда и где их встреча? — Завтра в десять утра. В больнице Святого Мунго… Начал Малфой, но она его перебила: — Дракл, я пойти не смогу, — взгляд упал на Джулиана с немым вопросом. Он кивнул. — Когда следующее заседание? — Третьего февраля. Удивительно быстро. Впрочем, совершенно ясно, зачем Версус мог пытаться ускорить финальное заседание. Этому наглому альфе не терпелось вернуть свою омегу обратно. Гермиона погрузилась в свои мысли, а затем её взгляд зацепился за лежащие на столе письма и маленький клочок пергамента. Было видно, что его пытались разгладить, но это не принесло успеха. Мипси слишком сильно сжала кулак. Ответ Паркинсон, который Гермиона так и не прочла. Она вытянула руку и взяла записку. Там было всего два слова, написанные с жирным нажимом:

пошла нахрен

От прочитанного затихшая ярость вспыхнула, словно в неё кинули Инсендио. Как смела она ответить так?! Гермиона вздернула голову, переводя взгляд на застывших в ожидании альф. Сжала записку так сильно, словно могла давлением заставить слова исчезнуть. Первую волну ярости она направила на непрошенных гостей: — Что-то ещё? Оба отрицательно мотнули головой, но никто не сдвинулся с места. — Я хочу остаться одна, — Гермиона повернулась к Малфою. Терпеть его присутствие сейчас и дальше было невыносимо. — Уйдешь сам? — Не тогда, когда он тут. — Малфой перевёл взгляд на Джулиана. — Пусть уходит первым. — Размечтался, — тон голоса Джулиана не уступал тону Малфоя. К обоим вернулись агрессивные ноты. Гермионе всё это надоело. Поэтому она поставила Живоглота на пол, а затем поплотнее закуталась в плед. — Прекрасно, значит уйду я, — и аппарировала.

18:18:

Гермиона приземлилась в каминной комнате, сталкиваясь с ожившим замком: комната почти полностью была отреставрирована. Видно, что осталось буквально пару финальных штрихов: докрасить дальнюю стену, развесить портреты или пейзажи, декор; и комната будет готова. И как бы ни хотелось это признавать, вкус у Паркинсон был достойным леди. Цвета, фактура, мебель — все было изысканным. Красивым, но не кричащим. Древесные тона вперемешку с зеленью. Жёлтые, красные, розовые и фиалковые вкрапления, словно цветы на поляне у леса. Свежо. И уютно. Первая комната при попадании в теперь уже её мэнор. Гнев накрыл второй волной. Её мэнор. Её род. Её квартира. Её личная жизнь! Это было похоже на цунами, сносящее все барьеры на своем пути. Зазвенели колокольчики, а затем звонкий голос воскликнул: — Мисс! Гермиона опустила взгляд на Мипси. Эльфийка как всегда была обворожительна в своём нежно-фиолетовом платье. — Мисс… Она дрожала как осиновый лист на ветру. И Гермиона понимала, что причин испытывать волнение при виде неё у Мипси предостаточно. Даже сам её вид сейчас наверняка внушал ужас маленькому существу. — Мы… Вам… Мипси… Несмотря на всё произошедшее, Гермиона ни в коем случае не держала зла на эльфийку. Поэтому постаралась быть тактичной, но голос все равно клокотал от злости. И виновницей была не только Паркинсон, но весь всплеск придется пережить ей. — Не сейчас. Я пришла к Пэнси. — Мипси проводит вас. — Быстрее. — Эльфийка вздрогнула и засеменила маленькими ножками с удвоенной силой. Комнаты, которые Пэнси выбрала своими покоями, оказались не так далеко, как предполагала Гермиона. Либо же магия поместья чувствовала её настроение и несла вперед, укорачивая коридоры. У высокой красивой резной двери Мипси притормозила. Уже начала склоняться в поклоне, но Гермиона не остановилась, даже не замедлилась. Махнула рукой, и двери распахнулись. Выброс магии был такой силы, что створки ударились о стену, нарушая тишину громким звуком удара. Вторжение за вторжение... Пэнси нашлась тут же. В изящной шелковой изумрудной сорочке на тонких бретелях. Халате в пол с рукавами и подолом отделанными перьями. Завершающим штрихом были мюли. Алые губы, безупречная укладка. Ей не хватало только мундштука. Длинного и тонкого, зажатого между указательным и средним пальцем. С тлеющей сигаретой на конце. Чтобы домашний образ светской львицы семидесятых был полным. А Гермиона пришла в пижаме, завернутая в плед, с гнездом на голове. Так велики были её ярость и желание убраться от них подальше, что заставили сорваться так бездумно. И она уже была готова, выплеснуть это на Паркинсон, но та была стремительнее. Словно ждала и была готова к появлению Гермионы. Пэнси расправила плечи. Перенесла вес тела на одну ногу, упираясь рукой в это же бедро. Шелк натянулся, изящными складками облегая её изгибы. Подчеркивая сочную фигуру. Она выглядела грозной. Внушительной. И дикой. — Не умеешь читать, Грейнджер? Так я повторю, — зеленые глаза сверкали, а губы растянулись в дьявольской усмешке. — Пошла нахрен. — Как ты смеешь так со мной разговаривать? Их будто поменяли местами. У Пэнси голос звучал глубоко и объемно, подавляюще. Будто она была львицей. Гермиона же шипела как змея. — А с чего я должна говорить с тобой по-другому? — Хотя бы с того, какую роль в твоей жизни сейчас играю я. Будь добра, прояви уважение. — Гермиона сделала шаг вперед к Пэнси, та отзеркалила ее движение. — Знать свое место и вести себя соответствующе. Без нарушения личной жизни другого человека. Особенно, когда от него зависит твоя. Они приближались друг к другу. И чем меньше между ними было расстояние, тем сильнее Гермионе приходилось задирать голову. — Хоть я и со Слизерина, и знаю, какое у вас, сраных святош, мнение о нас, — она нависла над Гермионой разъяренной глыбой. — Врать в жизненно важных вопросах, когда от этого зависит чужая жизнь, как ты уже успела подметить, для нас считается низостью. Чёртова Паркинсон была огромной. Очень высокой. Да еще каблуки. Шею свело от наклона. Гермиона еле остановила порыв встать на носочки, пытаясь сравнять габариты. Пускай она меньше, но в ней было достаточно огня, чтобы не угаснуть под гнетом Паркинсон. Гермиона была права. И имела полное право на ярость. А Пэнси выворачивала ситуацию наизнанку и перетягивала одеяло на себя. Гермиона не могла позволить ей этого сделать. — Я никогда тебе не врала. — Да ладно? — она понизила голос до шепота. — Маленькая. Миленькая. Омежка. Ни-ико-ому-у не врала. Гермиону накрыло еще одной волной. Как она смела злиться на неё из-за этого! Этого. Совершенно не зависящего от нее. И того, чем они обе были. — Кто ты вообще такая, чтобы я посвятила тебя в такое? — Омега, которая доверила тебе свою жизнь! Слова пригвоздили к полу, давая ей возможность замереть в этом шторме. Осознать, что не она была цунами. Разъяренной, сносящей все на своём пути волной, была Пэнси. Гермиона же была маяком. Всегда. Для всех своих близких она указывала путь. Сначала во время учебы. Наставляла и воспитывала мальчишек. Потом во время войны. Когда было так темно, что можно было сломаться под гнетом ужаса. Она освещала, отогревала и помогала Гарри. Даже когда чуть не потухла сама. Даже когда их осталось двое. После, зажгла факел и вывела на свет из дремучего Средневековья эльфов. Подарила им новый мир. И сейчас. Она также взвалила всё на себя. Да. Гермиона была омегой. Да. В первую очередь она думала о себе. Своей жизни. И своих правах. Но права и свободы других омег стояли рядом. Рука об руку. И Гермиона была готова тащить это на себе. Вывести на свет сестер по предназначению, даже если ей придется возложить для этого себя на алтарь. И она была готова сделать всё. Всё, что могла, чтобы помочь Паркинсон. Гермиона уже взвалила её дальнейшую судьбу на свои плечи. Если быть честной, также на плечи Джулиана и Малфоя. Но привычка рассчитывать только на себя не позволяла ей ослабить хватку и разделить ответственность между ними тремя. Она протянула ей руку помощи. Она сказала ей, что сделает все возможное. Она. Гермиона Грейнджер. И только ей нести за это ответственность. — Жизнь, Грейнджер! Я рассказала… я понадеялась, что ты вытащишь меня из этого ада! Что ты на это способна! — Пэнси кричала и голос её срывался. И пока она расхаживала по комнате как загнанная в клетку львица. Гермиона стояла ровно. В середине. Как маяк разума в окружении бури чужих эмоций и страхов. — Ты…— на границе шепота. Пэнси замерла, стоя спиной к ней. — Чертова омега. Омега. Омега. Омега. Клеймо. Определяющее её в этом мире. Определяющее их всех. Диктующее, как им жить. — То, что я омега, не делает меня неспособной выиграть это дело, — правда и вранье одновременно. Насмешка патриархального мира. Их мира. — Мы обе знаем, что делает, — она обернулась, снова заглядывая Гермионе в глаза. — Это имеет значение, если узнает кто-то не тот. — Поэтому прекрасно, что никто не знает. Как же она кривила душой, ведь все слова Пэнси попадали в точку. Оставляли холодный отпечаток страха на спине. Стоит узнать не тому, Гермиона может все потерять, и утащить Пэнси за собой… — Ха. Это звучит слишком смешно и ненадежно, — Пэнси сгорбилась. Глаза блестели, словно от сдерживаемых слез. Красивая, но такая напуганная. Сердце Гермионы наполнялось сочувствием и она сделала несколько шагов вперед. Подойти и заключить в объятия, как сделала утром с Тинки не представлялось возможным. Это было за гранью их отношений. Поэтому пришлось остановиться, не доходя пары метров. — Пока никто не знает… — Гермиона чувствовала, что нужно быть честнее, поэтому добавила. — Точнее знают только те, кто сохранит эту тайну. — И в памяти всплыла реакция Кингсли. Невысказанная угроза и скрытый подтекст. Но это не было тем, что помогло бы сейчас. — Поэтому тебе не о чем волноваться. Для мира ничего не изменилось. Я Гермиона Грейнджер. Бета. Героиня войны. Один из лучших адвокатов в Магической Британии. Я освободила эльфов из многовекового рабства. И я освобожу омег. И вытащу тебя из этого брака. Пэнси засмеялась и захлопала. Показательно, с издевкой. — Какое же у тебя самомнение. — Это называется уверенность в себе. Тебе ли не знать, Паркинсон. Ты же леди. На последней фразе Пэнси дернулась. Словно Гермиона ударила её плетью. — Это безрассудство. Чертова гриффиндорская самоуверенность и готовность бросить всех и вся вперед для достижения цели! — Нет. Хождение по головам и манипулирование людьми присуще только вашему виду. Я аккуратна, рассудительна и последовательна в своих действиях. — И поэтому решила, что спать сразу с двумя альфами прекрасная идея? — Гермиона ахнула от шока. — Лучшее решение, чтобы никто не узнал, что ты омега. Пэнси развернулась и подошла к камину. Пользуясь замешательством Гермионы, она полностью вернула себе самообладание. Выпрямилась, заняла властную позу, опираясь одной рукой на мрамор. — Я ни с кем не сплю, — глупое наивное оправдание сорвалось с губ, будто действительно было за что. Словно она вообще должна была оправдываться. — Я видела всё своими глазами. — В тоне Пэнси было столько ненависти. Столько злости. — Мне стоило догадаться сразу же, — Паркинсон продолжала, пользуясь её замешательством. — Одного поведения Драко на балу было достаточно, чтобы заподозрить его в надвигающемся гоне. Как он прыгал вокруг тебя! А как нёс по коридорам этого поместья! Гермиону начинало знобить и потряхивать. Она посильнее закуталась в плед и прошла глубже в комнату. К камину и стоящей рядом Паркинсон. Та скривилась, покачала головой и продолжила извергать из себя оскорбления. — Еще тогда, услышав, какой именно он собирается провести ритуал, я поняла кто ты, — её голос снова начинал повышаться, набирая подавляющую силу. — Я разозлилась. Но верила, что у тебя есть мозги. Как ты сама сказала. Ты же Гермиона Грейнджер. — Тональность заиграла огнём. Пэнси готовилась нанести решающий удар. — А потом, я пришла и увидела это… Чёртова Гермиона Грейнджер ничуть не больше, чем течная омега. Мечущаяся меж двух узлов. И от неё зависит моя жизнь. И как бы Гермиона ни старалась парировать, она поняла, что этими словами Пэнси нанесла решающий удар. Запрещенный. А потом, как финальный аккорд их словесной перепалки — Паркионсон отвернулась от неё, как от грязи. Пришлось сжать зубы — так хотелось наорать на неё. Решая все не разумом, а грубой силой. Напором. И эмоциональным шквалом. Чтобы Пэнси не смела лезть не в свое дело. Не смела говорить о ней такое. Думать так низко. Но это не было в стиле Гермионы. Внутри она была не готова продолжать агрессию между ними. Они не враги. Они союзницы. Омега всегда должна быть за омегу. Но и смолчать Гермиона не могла. Поэтому использовала против Пэнси ее же оружие: вывернула все в другую сторону. Чувствуя чем-то глубоко внутри себя, что, возможно, так она сможет задеть её сильнее. — И кого же ты ревнуешь больше? Малфоя или Джули… — Даже не смей произносить имя этого борова в таком отношении ко мне! Она так резко повернулась, что волосами хлестнула саму себя по лицу. Глаза сверкали. И во всей позе, во взгляде, было что-то болезненное, поломанное. В этом был надрыв. — Никогда не смей даже думать обо мне в таком ключе в отношении него! Может быть ты и согласна довольствоваться этим, — она кривилась каждый раз, когда говорила о Джулиане. Морщилась в отвращении, но Гермиона видела, как трясутся её пальцы и дрожат колени. — Но как ты сама сказала ранее — я леди. И мужчины у меня соответствующие. — Хм. Ясно, — Гермиона не знала, какой из демонов в ней заговорил. Но ей самой стало неприятно от следующих слов. Если Джулиан узнает — не простит. — Тем лучше, для меня. Ведь я бы предпочла довольствоваться им. Что ж. Гермиона не знала, почему она так решила. Ведь ничего во внешнем облике Пэнси не изменилось. Но стоило словам осесть и смениться тишиной, глядя в глаза Паркинсон она видела одно — свою победу. Стало тошно от самой себя. От всего произошедшего. Пэнси была жертвой. И как бы Гермионе ни было её жаль, она была нужной ей жертвой сейчас. Только вот никто не заставлял Гермиону делать ей ещё больше зла. Колебания. Ее внутренние, никак не связанные со стоящей напротив омегой. В итоге сделали больно им обеим. И теперь ненависть Пэнси, которая изрядно доставила проблем в школьные времена, стала осязаемой. Протяни руку и дотронься. Так явно это было. Гермиона закрыла глаза. Сказанного не воротишь. И с обеих сторон было достаточно, чтобы они обе имели право на то, что чувствовали. Хотелось уйти вот так. Говорить дальше не было сил. Но было нужно сейчас расставить все точки над i. Собрав волю в кулак, Гермиона продолжила: — Это абсолютно не твоё дело, но я понимаю, что сейчас это важно услышать… Если бы кто-то ещё пару лет назад сказал ей, что она будет вскрывать душу перед школьной задирой. Перед Пэнси Паркинсон. Гермиона отправила бы его в больницу святого Мунго, проверить разум. А сейчас разум проверять нужно было ей. — Ты должна понимать, что несмотря на то, что бы я хотела… или кого… — перед глазами появились ртутные переливы, а мочку уха обожгло фантомным «хорошая девочка». — Я никогда не переступлю эту черту. Ведь мы обе понимаем, чем это может грозить. Я уже пожертвовала многим, — отблески алого и нехарактерная боль, одиночество и ноющее сердце. — Чтобы быть там, где я есть сейчас. Делать то, что делаю. И ни один альфа не встанет на моем пути. Как бы омега внутри меня ни хотела спариться, — Пэнси не оборачивалась, но усмехнулась так гадко и громко, что её мнение было ясно и без ответа. — Мы обе видим, на твоём примере, что может произойти, когда альфа не тот. Только на примере полярности их жизней, она могла показать суть. Альфам опасно доверять. Вверять свою жизнь. Попадать в зависимость. Принадлежать… Нельзя. Слишком опрометчиво. Гермиона всегда это знала. Откуда? Без понятия. Но чувствовала с самой первой осознанной мысли. И понимала. Этот путь не для нее. Внутри неё было много: идей, мыслей, желаний. Внутри неё бурлила жизнь. И она сама хотела быть её хозяйкой. И все это. Живущее в ней с рождения. Как стальной стержень внутри. Давало сил выдержать. И быть одной. Поэтому слова Паркинсон звучали так оскорбительно. Словно она могла откинуть все это. Свою суть. Свои цели и идеи. Просто ради узла и минутного удовольствия? Лучше удавиться и сдохнуть старой девой. Так говорил ей разум. А сердце шептало: Либо быть с ним. Ведь он точно тот, кому она сможет довериться и подставить спину. Даже в трудные времена он будет рядом. Всегда веря ей. Всегда будучи за неё. Он станет опорой и бронёй. И стержень можно будет смягчить… При этом, она понимала: он мог быть плодом её воображения. Ждать и верить в него основа её сути. Так решили и разум и сердце. Был еще и компромисс: Альфа только на её условиях. Без ограничения свободы. С правом выбора. С полной независимостью после. Она не слукавила, когда сказала про Джулиана. Он действительно мог бы быть тем, кто подошёл. Даже сейчас. Но… она всегда чувствовала, как на их поляне её обнимали самые нужные на свете руки… Поэтому никого быть не могло. И не будет. И Пэнси должна это понимать, как никто другой. — Я никогда бы не хотела оказаться на твоём месте. Быть зависимой. И не мочь управлять своей жизнью. Уж лучше авада, чем так. Это был удар ниже пояса. Заставляющий Пэнси выйти из стазиса и гневно прошептать: — Я тебя ненавижу. — Как бы ты меня ни ненавидела и чтобы там себе ни думала… — Убирайся вон, — холодно и жёстко. — Я буду стараться вытащить тебя из этого. Потому что мне не всё равно на тебя, — Гермиона смотрела на Пэнси. Пристально, словно могла взглядом впечатать эти слова ей на подкорку. — Омега всегда должна быть за омегу. И я всегда буду за тебя, Пэнси. Было слишком далеко, чтобы рассмотреть. И слишком темно. За окном село солнце. Но в порыве разговора никто из них не зажег люстру или камин. Было… Но Гермиона увидела, как одна крупная капля скатилась по щеке Паркинсон. И как сильно, до побелевших костяшек и покрасневших пальцев она сжала кулак. — Легилимент ждёт тебя завтра в десять. Ты сама понимаешь, что в таком состоянии я пойти не могу, — лишь бы он её простил за то, что она сказала ей. — Тебя проводит Джулиан. Гермиона подождала минуту, стоя в тишине. Но уже не смотря на Пэнси. Ответа не было, поэтому она решила вернуться к себе. Тело колотило и знобило. Последние дни течки ли, стресса или чего-то ещё. Всего было предостаточно, чтобы она чувствовала себя так, словно по ней прошлось стадо гиппогрифов. Уже в дверях Гермиона обернулась: — До встречи, Пэнси. Ответа не последовало.