Мертвые светляки

       — У тебя? — Беверли выглянула из-за Джеймса, чтобы посмотреть на новый «нехороший дом». Нехороший не из-за Оно — из-за ужасов, что происходили там ранее. Дверь не внушала доверия. Казалась черным провалом. — Не знаю… Типичные реакции тут как тут: шея зудела и требовала ногтей — намерение убежать прочь распухло до размеров водонапорной башни. Марш инстинктивно поставила ногу на педаль. Но куда бежать-то? К ненавистному отцу, чтобы слушать его нотации про худшую дочь? Про маленькую шлюшку, что банально не может вернуться домой к обозначенному времени? — Можно, наверное, — рассеянно сказала Беверли и добавила с кривой улыбкой: — Обещаешь, что не откусишь пальцы? Они мне очень нужны, знаешь. — Обещаю! Только заусенцы. Проходи внутрь, а я занесу байк, чтобы его не сперли. Оно помнило о деталях: человеческие самки ценили их. Подать руку, открыть дверь, похвалить новую прическу или позаботиться о велике — глупости-монетки в копилку доверия и привязанности. — Нет у меня заусенцев! — Марш спрятала руки в карманах куртки. Вошла внутрь с опаской и принюхалась: не воняет ли мертвечиной — слабо тянуло хлоркой. Исчезла громоздкая мебель для сбора пыли, освободив больше пространства. Сомнительно, что Джеймс пригласит Беверли в дом, где оставался кто-то… или половина кого-то. Но осторожность — полезный инструмент для выживания. — Осторожно, — предупредил Джеймс и бережно примостил байк в коридоре. Отряхнул ладони и запер дом изнутри. Повесил ключи на крючок и снял обувь. Маленькие людские ритуалы. Оно с каждым днем цепляло новые привычки и изучало последовательность в действиях. Испачкал одежду — надень свежую и отнеси старую в прачечную. Говори «спасибо» и «пожалуйста». Ешь ложкой и вилкой, открывай газировку и упаковки с едой, а не глотай целиком. Выноси мусор, если ведро наполнилось. Не забывай моргать, кивать и вставать, когда учитель входит в класс. Сотни простых алгоритмов. Тысячи. Они доведены до автоматизма у людей. Оно всегда плевало на них, а теперь старательно училось. Запоминало. — Здесь никого нет, Беверли. Только мы, — спокойно сказал Джеймс и включил свет. — Ты и клоун-самодур. — Да, я… куча мыслей в голове. Выпила много, а еще отец и этот чертов выстрел. И подвал тут… не могу заземлиться, понимаешь? Типа, быть здесь и сейчас. Меня разрывает от мыслей. Джеймс задумчиво тер подбородок. У него нет подходящей инструкции для девчачьего «заземления». Снова превращаться в кота слишком опрометчиво. Вдруг Марш начнет воспринимать его как животное? — Хочешь напасть на холодильник или включить телек, пока я привожу себя в порядок? Здесь есть книги и музыкальные пластинки. Или… — Джеймс задумался, подбирая иные варианты. «Да что тут думать вообще?» — он разорвал дистанцию в клочья. Навис над Беверли и поставил жирную точку ударом ладоней по стене. — У меня высшая степень по заземлению! Во всех измерениях. Тебе крупно повезло. Марш пригвоздило к стене: не ожидала такой прыти. Она по-птичьи поджала пальцы. Не сразу сообразила, что произошло и как реагировать. У нее на голове воображаемая перекладина от штанги — именно ее Беверли поддерживала с обеих сторон. — У меня тяжелый случай, знаете. — Она запоздало включилась в импровизацию. — Справится только самый классный специалист. — Обожаю тяжелые случаи, — шепнул Джеймс и поцеловал ее с нетерпением, присущим людям после долгой разлуки. — Не боишься, что я к этому привыкну? — спросила Бев, пользуясь короткой передышкой. Заземление сработало — ей уже плевать, что Джеймс собрал на себе образцы, возможно, всех групп крови. Следы драки вызывали нездоровый интерес: он опасен, но не для нее. Наглые пальцы щелчками вырывали пуговицы из петель, лезли к ребрам. За ними билось сердце, похоже, не такое уж злое и черствое, как думала Беверли четырьмя годами ранее. — Я хочу, чтобы ты привыкла. Не соврал. Джеймс учился нежности и ласке, чтобы она забыла про грязь, что искалечила ее психику. На темную сторону завезли тепло — Оно намерено показать ей это. Джеймс срывал короткие поцелуи Марш, как лепестки ромашки. Взял на руки, чтобы отнести в гостиную и усадить на спинку дивана. Уговаривал себя притормозить. Ждал, пока Беверли сама остановит его. Не дождался — полез под футболку. Застежка бюстгальтера невероятно бесила: никак не поддавалась его неуклюжим пальцам — Джеймс капризно морщился. Марш повела плечами, позволяя куртке упасть. Грациозно так, словно в змеином танце. Пока Джеймс возился с крючками, она наслаждалась моментом. Не торопила — пусть вошкается. Одеколон, табачный дым и запахи тела смешались воедино. «А сам не боишься к этому привыкнуть?» — логичный вопрос вертелся на языке, ведь все человеческое слишком зыбко и непостоянно. Но Бев не задала его. Она стянула лямки и показала девчачий фокус с вытаскиванием лифчика из рукава. Чувственно смотрела в глаза, поочередно расстегивая пуговицы на манжетах чужой рубашки. Пытала Джеймса ожиданием, изогнув губы в невинной улыбке. Хотела, чтобы он чувствовал себя желанным и особенным для нее. — Поставишь какую-нибудь пластинку? — тихо попросила Беверли, склонив голову набок. Улыбнулась с нежностью, плавно сомкнув колени. Джеймсу не до музыки. Ему нужна ласка игривых пальцев, что недавно заботились о его ране. Поцелуи. Мясо Марш. Это не гастрономический запрос, а плотский. Разум Оно отравлен похабщиной и грязью, но милая улыбка Беверли — антидот. Оно цедило ее феромоны и тоскливо грызло решетку строгого запрета. — Конечно, Беверли. Джеймс присел на корточки (колени тихо хрустнули) перед тумбой и интуитивно выбрал пластинку. Обложка не вязалась с романтическим настроением, но его привлекло название: группа «KISS», альбом «Hot In The Shade». Он достал винил, положил на проигрыватель и поставил иглу в канавку. — «Prisoner of Love»? Ого! А чего не каллиопа? — Я не разбираюсь в музыке, — сказал Джеймс, поднимаясь, — прости. Марш нравились детали. Со своей смотровой вышки она частично видела, как пальцы с раздолбанными костяшками бережно обращались с пластинкой. Как мышцы перекатывались под кожей и дернулось «адамово яблоко», когда Джеймс сглотнул. — Ты скромничаешь, — напевно произнесла Беверли. Она протянула руки, заманивая по-русалочьи, чтобы вновь утащить его в объятья. Вдали от родных стен ей легче подпустить Джеймса к себе. Здесь чистый холст, а не загаженное отцом полотнище. Так здорово чувствовать себя новеньким острозаточенным карандашом, что напишет свежую картину. И если их первый поцелуй вышел детским и неуклюжим, то каждый следующий становился только круче. Марш принимала главенство Джеймса — превращалась в мягкую податливую глину. Когда в нее вселялся дух соперничества, поцелуи походили на борьбу. Губы, зубы, язык — в ход шло все. Они высекали из друг друга искры страсти, сгорая от обоюдного жара. «KISS» отошли на второй план — их голоса остались далеко позади. Беверли консультировалась у Ричи, как правильно ласкать парней. Он охотно делился сакральными знаниями, но она не спешила: Джеймс нападал. Он стащил ее футболку, чтобы они остались на равных. У Марш красивые ключицы, манкая грудь и веснушки на плечах. Она натуральная рыжая, не то что он — хитрец и обманщик. Джеймсу нравились рыжие: они рыжие везде. Он ласкал ее шею, торопливо крал запах и держал за талию, чтобы Беверли не упала. Целовал веснушки, запоминая рисунок. Джеймс обязательно посчитает их после. Все-все. Девушек надо слушать, наблюдать за реакцией и прекращать, если им не нравится. Оно этому не учили — догадалось само. Прелюдия тянулась, пока Марш не вцепилась в его ремень. Явный знак, что пора подбросить дров. Джеймс вспомнил, как Питер сунул ему презервативы перед сегодняшней тусовкой. — Хочешь, я сперва займусь тобой? — рассеянно спросил он. — А если я не хочу тратить на это время сейчас, м? Бев уже не девочка (и не папина малышка), поэтому все церемонии можно отложить на потом, когда спадет первая волна голода. Перед походом «бить гребанного клоуна» она сблизилась с Лузерами душой и телом. Не гордилась этим — желала забыть. Но это было — ничего не поделать. У каждого есть ворох осечек в прошлом. С тех пор Беверли не занималась сексом, хотя ту связь сложно назвать полноценной близостью. Она надеялась, что Лузеры попросту забыли об этом. — Тогда мы можем… Соскользнув со спинки, Марш потянула Джеймса за собой. Он едва не споткнулся по пути. Раз — и ремень расстегнут. Два — пуговка и «молния» тоже. Три — джинсы на полу. Беверли толкнула Джеймса на диван и положила его ладони к себе на грудь. Надавила, чтобы они скользнули к ребрам и череде металлических пуговиц. — Сам раздень, раз уж начал. Джеймса не надо просить дважды: Бев кружила ему голову. Он нетерпеливо стянул ее джинсы, помогая выпутаться из штанин. Уголок ее белых трусов съехал вниз, под ним — покрасневшая от давления кожа. Джеймс заметил мурашки и невольно облизнулся. Эти детали распаляли сильнее, чем откровенные снимки в мужских журналах. — Слюнки, — усмехнулась Марш и забралась к нему на бедра. Фальшивая смелость держала ее на плаву. Она боялась оплошать. Боялась показаться глупой или смешной. Боялась выглядеть некрасиво. Комплексы, заложенные отцом и обществом, застряли в ней рыболовными крючками. Джеймс осторожно вынимал их, один за другим. Взглядами и касаниями, комплиментами и поступками, но… прошло слишком мало времени. Если Джеймс начнет неторопливо изучать Беверли, она струсит и умчится нагишом в ночь. Поцелуй. Бев с опаской полезла к паху, словно там не член, а капкан, способный оттяпать руку. Замерла на половине пути. — Слушай, а ты… ну… можешь иметь потомство? Ее вопрос сбил с толку — Джеймс свел брови «домиком». Рассказать, что он гермафродит, способный отложить, например, яйца? Впрочем, гермафродитизм не совсем верный ярлык для Оно. Люди не поймут его физиологию. — С вами не пробовал, — уклончиво ответил Джеймс и потянулся к джинсам. Достал короткую ленту презервативов. — И пока не хочу. Марш трижды моргнула. Уйма вопросов в голове. Оно плодилось с себе подобными? Может ли женщина забеременеть от него? Если да, то кого (или что) она будет носить под сердцем? Убьет ли это ее? Рисковать, действительно, не стоило. Беверли набрала воздуха для нового вопроса — Джеймс увел ее руку на пах. Прерывисто выдохнул и сильнее свел брови. Пугать не хотел, но пугал. Чем? Вялый неопознанный страх Бев отвлекал его. Каждая приправа должна быть к месту. Страх хорош для еды — не для секса. — Давай отложим эту тему до лучших времен, — мягко сказал Джеймс и провел по губам Беверли сложенными пальцами, будто застегивал «молнию». Он высунул длинный язык и положил на него воображаемый ключ. Театрально сглотнул. Марш согласно кивнула и крепче сжала член, выбивая из Джеймса резкий выдох. Он импульсивно уложил ее на лопатки. Беверли ужасно притягательна с этого ракурса — Джеймс сглотнул, чтобы не превращаться в слюнявого бульдога. Дело не в голоде. Абсолютно не в голоде. — Так, что делать с этой штукой? — Оно подозрительно покосилось на презервативы. Не есть же их? — Поможешь? — Да… сейчас. Снимай белье. Марш оторвала квадратик и прикусила уголок. Неловко стянула свои трусы, ворочаясь под Джеймсом. Они мокрые, и это не единичный случай за время их общения. Трусы повисли на лодыжке — Беверли смахнула их на пол. Слепо нащупала член. Твердый, нежный и немного мокрый — вот что ей удалось выяснить. Любопытно изучить подробности, но смелость иссякла. Бев перехватила упаковку пальцами, но порвать не смогла. Пришлось снова прихватить зубами — получилось. Правда, чуть криво. — Так. — Она прикусила губу и посмотрела на презерватив. В школе уроки по половому воспитанию квелые, поэтому главным ее горе-наставником стал Ричи: куча теории — минимум практики. Марш смотрела в глаза напротив, чуть распахнув губы. Часто так делала, когда сосредотачивалась. — Ты ужасно милая, — тихо, но отчетливо сказал Джеймс и опустил голову, чтобы запомнить новый алгоритм. — Дальше справишься? Или… верни меня обратно! — Что-то в тебе многовато наглости. — Так я милая или все же наглая? Определись, — с вызовом ответила Беверли и послушно замерла: Джеймс конструировал позу. Не через ткань все ощущалось ярче — он знал, что внутри Бевви будет еще лучше. Джеймс давно потерял терпение, чтобы меняться с ней местами, хотя противная рана все еще ныла — резкие движения явно не на пользу. Он приподнял ногу Марш, сгребая ее под себя. Хватка крепкая — останутся синяки. — Открой свои мысли для меня. Так реально лучше. Лучше, чем думать о Беверли в душе, удовлетворяя капризы человеческого тела по утрам. Лучше, чем поцелуи в укромных местах, после которых снова и снова выжимаешь себя до капли. Джеймс старался не отключаться: улавливал бессвязные мысли Марш и слушал реакции. Двигался плавно, настойчиво. Рот на замке, чтобы не истечь слюной. И контроль. Много контроля. Нельзя эгоистично кончать через минуту. Нельзя грубо врезаться в неподготовленное мясо. Нельзя сдавить горло до посинения. Нельзя-нельзя-нельзя. Джеймс понял, что не вывозит. Он усадил Беверли на себя и скривился. Закрыл глаза, запрокинул голову. Какая же глупая идея: трахать стеклянную девочку. — Трудно… контро… лировать — уйди, — выдавило Оно и шумно втянуло воздух носом. Когти пробили обшивку сидушки. — Маниту. Лугару. Эялик. Таллус. Глэмор… — Тебя зовут Джеймс, — спокойно сказала Марш и плотно прижалась к нему, обнимая. Внезапный и искренний порыв — благодарность за то, что он рядом, и за то, какой счастливой и нормальной она чувствовала себя рядом с ним. — Останься со мной. Останься… человеком. Пожалуйста. Ты мне нужен! От ее слов у Джеймса ком в горле — оттуда вырвался вымученный скулеж. Беверли делала его добрым и слабым. Оно пожирает миры и разрушает все, но сейчас не может. В него не верят. Его не боятся. Это помогло — Джеймс несколько раз кивнул. — Я тебя потом съем. — Я сама тебя съем, придурок. Оно тихо булькнуло в приступе смеха и коснулось спины Марш. Когтей нет, только бесполезные человеческие пальцы. Их пятнадцать — Оно потребовалась дополнительная рука, чтобы унять тревожность. Нельзя отпускать Беверли сейчас: она слишком быстро бегала, а он не слишком хотел ее догонять. — Сейчас ты можешь только трахнуть меня. — А я чем, по-твоему, занимаюсь? — Марш слабо укусила его за шею. Сперва она двигалась медленно, а когда пришло понимание, как нужно, ускорилась. Беверли легкая и выносливая, поэтому здесь нет места для скорой усталости. Она не понимала, что чувствовала. Прислушивалась к ощущениям, пытаясь разобрать сложное на простые детальки. Ей нравилось сливаться с Джеймсом вот так, нравилось его присутствие в себе. Он выбивал из нее полустоны-полувздохи — она краснела в смущении. Не хотела, чтобы Джеймс останавливался. И сама прекратить не могла. Ладони вжались в плечи для лучшей опоры. Удовольствие накатывало волнами: то подбиралось, то отступало — Марш от нетерпения искусала губы. Джеймс не в курсе, кому молятся люди на этой убогой планете, но он выдает тихое: «О боже». У Беверли слегка влажная кожа, а от него до сих пор пахло кровью и больницей. Ее светлые глаза, обычно такие яркие и чистые, заметно потемнели. Игра света и тени? Это казалось Джеймсу жутким, но завораживающим. Он схватил Марш поудобнее, чтобы сбить их темп на быстрый и беспорядочный. В доме со специфическим жужжание замигал свет. Лапочки лопнули — все утихло. Джеймс погладил Беверли по спине, чтобы она не боялась оставаться с ним наедине. В темноте. Но даже если все призраки дома слетятся на любопытный выброс энергии, Бев не испугается. Джеймс будто обернул ее в невидимый кокон и оградил от внешнего мира. — Кажется, я все же не пропустила веселье, — отдышавшись, заключила Марш. — Осторожно: продавцы лампочек могут на тебе разбогатеть. Она невесомо поцеловала Джеймса над ключицей, где он резал кожу. Слезла, похоже, с раскаленной кочерги — странно, что нет пара. Она привалилась к спинке дивана. Довольная. Грудь все еще тяжело вздымалась после хаотичной скачки. — Это того стоит. — У тебя есть горячая вода? И что-нибудь, что я могу надеть? — Беверли смахнула с бедра волос, что щекотал ее кожу. — В гардеробной полно одежды. — Джеймс толком не рылся в чужих вещах, чтобы не наткнуться на очередную коробку из-под обуви (без обуви) или чего похуже. Он накинул покрывало на плечи, чтобы не смущать Марш. Впрочем, какое теперь смущение? — Но лучше надень мою футболку. Горячая вода есть. После секса хотелось пить — Джеймс утолил жажду и принес воды для Беверли. Он выключил проигрыватель и убрал пластинку. На полу куча осколков. Видимо, «коротнуло» так, что придется лезть в подвал к щитку. — Могу ли я присоединиться к тебе, когда уберу здесь все? — Хочешь со мной в душ? — переспросила Марш, улыбаясь. Она выпила стакан воды, но это не остудило внутренний жар. Здесь их маленький сумрачный мир. Лунный свет проникал через щели между шторами, хаотично оседал на мебели и стенах. Мистическая атмосфера. Беверли видела очертания Джеймса и решила нарисовать его позже по памяти: безликим силуэтом. Шагнув к нему, она медленно стянула покрывало. Отец всегда прививал ей чувство вины. Общение с мальчиками занимало особое место в его проповедях. И вот Марш стоит нагишом перед обнаженным парнем, собирается пойти с ним в душ и уснуть вместе. Она вдоволь позлорадствовала в мыслях — хорошее настроение поднялось так, что могло пробить крышу этого дома. — Блин, ты же не видишь в темноте?! — Не вижу! Вижу как ты. — Давай вместе соберем осколки? Завтра утром, когда будет светло. А сейчас — в душ! Если в ванной тоже темно, я без тебя либо шлепнусь где-нибудь, либо ошпарюсь. Так что буду ходить за тобой «хвостиком», чтобы не потеряться. — Ладно, идем, «хвостик». — Джеймс развернул Беверли за плечи и направил к лестнице. Чем глубже в дом, тем хуже видимость. Он перестал походить на логово психопатов с признаками обсессивно-компульсивного расстройства. Кровать в комнате не заправлена, на тумбочке — хаос из книг, на полу — разбросанные тапочки. Джеймс сопроводил Марш в смежное помещение и помог забраться в ванную. Им не суждено ошпариться: он бездумно повернул синюю ручку, как делал это несколько дней подряд. — Блядь! — выпалила Беверли под градом ледяной воды, прикрыв ладонями грудь. — Прости-прости! Черт! — Джеймс быстро настроил температуру. — Вот, грейся. — Дай мне мыло, пожалуйста. Ты же не хочешь проснуться рядом с деррийским енотом? — Бев сложила ладони «лодочкой». Надо смыть косметику, иначе завтра она проснется участницей группы «KISS». — Они такие бандиты, кстати. Мы с ребятами ходили к ручным. У них пухлые пушистые жопки, и они любят прыгать вдоль стены. А еще… — Толком не смыв пену, Беверли слепо пощекотала Джеймса, сопровождая рассказ спецэффектами. — Они своими лапками тебя всего ощупают! Снимут все, что снимается. Все украшения. Ей нравилось, как все случилось. Ни дурацких свиданий и робких посиделок на кровати. Никаких стремных вопросов, вроде: «Тебе больно?» Они просто поймали одну волну, покорили ее и оба плюхнулись в воду. Буквально. Мыться в темноте очень здорово. — У вас с енотами есть кое-что общее. Ты тоже бандитка. Только не припомню за тобой привычки воровать, — Джеймс поддержал разговор, хотя одновременно делал несколько дел: слушал Марш, пугал Элвина и снимал повязку. Она достаточно размокла, чтобы не отодрать запекшуюся кровь от раны. — Кажется, я очень устал. — Еще бы! Ты оставил целый дом без света. И не только. Беверли мылась очень быстро — это привычка: дома запас горячей воды ограничен. Она выбралась первая и, щупая стены, отыскала сложенное полотенце. Утонула в чужой футболке, как в халате на уроках химии. — Ты там слив гипнотизируешь? — Типа того, — усмехнулось Оно. Уже в кровати, натянув одеяло на грудь, Бев прислушивалась к звукам дома. Постель на два места — она отодвинулась подальше, чтобы не занимать много места. Джеймс присоединился к ней спустя минут десять. — А знаешь, я все же воровка. Я до сих пор тырю сигареты, — шепотом сказала Беверли, но в ее голосе нет сожаления. В темноте легче признаваться в подобных вещах. — И иногда жвачку, потому что это весело! Это позволяет чувствовать себя живее, а мир вокруг больше не кажется таким скучным и серым. — Плохая девочка. — Это плохо, да? Может, это начальная стадия клептомании, и скоро я начну тащить джинсы из химчисток? — Зачем тащить джинсы? Это же лотерея! Ты не знаешь, какой размер тебе попадется, — рассуждал вслух Джеймс, не меняя интонации. Идея показалась ему классной. В голове по кирпичикам выстроился план идеального ограбления автомата со снеками. — Клептоманы воруют ради ощущений, а не чтобы носить эти вещи. Это азарт. — Марш сладко зевнула, не прикрыв рот ладонью. Все располагало ко сну: приятная тяжесть одеяла, чистое постельное белье и бубнеж Джеймса. — Воровка, — протянул он, хмыкнул и театрально выдавил: — Моих сердец! У меня их три, Бевви, ты знаешь? Все до единого… Как тебе не стыдно… Ты украла все. Доверительное бормотание прервалось тихим вздохом. Джеймс подобрался ближе к Беверли, чтобы ярче улавливать ее запах. — Разбуди меня, когда сама проснешься, ладно? — попросил он. Ему страшно впасть в спячку сейчас, когда их близость расцвела, как японская вишня. — Спи уже, болтун. Разбужу, конечно… … но она не сдержала слово.