Мертвые светляки

       Джеймс спал крепко — Беверли не решилась будить его. Она осторожно выбралась из постели, почистила зубы пальцем и спустилась на кухню. Приготовила фирменные «тетисандвичи» с яичным салатом и сделала какао. В холодильнике повесилось мышиное семейство в компании просроченных продуктов и подгнивших овощей. Пришлось тщательно перебрать ингредиенты, чтобы найти пригодные в пищу. Оно ужасно неразборчиво в человеческой еде — Марш озадаченно почесала затылок и улыбнулась. Неторопливо ела, косясь на груду осколков: столешница усыпана ими. Вчера здесь сверкало не хуже, чем на Рождество. Все монстры так феерично кончают? Беверли истерично хихикнула (изо рта вылетела мокрая хлебная крошка) и прижала тыл ладони к губам, продолжая жевать. Секс — это, оказывается, клево, и ей хотелось сделать ответную приятность для Джеймса. Она отнесла порцию завтрака наверх, поставила на тумбу. Принесла тетрадку с рисунками и села на стул, закидывая голые ноги на кровать. На правой стопе под большим пальцем — кусок пластыря: Марш умудрилась порезаться по пути. Она быстро пролистала страницы и занялась скетчем спящего Джеймса. Шумный город. Пустые улицы. Лето — светит солнце. Джеймс преследует женщину с рыжими волосами. Она говорит и говорит, но слов не разобрать. С кем говорит? Рядом никого нет. Джеймсу хочется заглянуть ей в глаза, разобраться во всем, напомнить о себе. Он касается ее плеча, тянет назад — сон обрывается. Раньше Джеймс просто открывал глаза, и день начинался. Сейчас (по-человечески) капризно ворочался, пока не сдался. Поднялся на локтях с протяжным выдохом и осмотрелся, сонно щуря один глаз. Завтрак на тумбочке — Беверли рядом. Временнáя лента сдвинулась ровно на одну ночь, а не на двадцать семь лет. Пронесло. — Ты снова рисуешь, — в охрипшем голосе Джеймса ютилась радость. Он прочистил горло. — Что там? Покажи. Взгляд жадно ощупал сосредоточенную Марш. Мужская футболка ей велика — край задрался, обнажая острые колени и частично бедра. Она явно голенькая после вчерашнего вечера. Аппетитно. — Пишу завещание, вообще-то, я же не ночевала дома. Отец прибьет. Беверли оставила карандаш между страницами и бросила закрытую тетрадь на тумбочку. Прекрасное утро выходного дня, когда не надо идти в школу. Они с Джеймсом оба растрепанные: заснули с мокрыми волосами. — Ох, Элвину сейчас не до тебя, дружок. — Оно криво ухмыльнулось и упало на подушку с закрытыми глазами.

×××

Элвин действительно злился, ведь дочь не вернулась ни к назначенному времени, ни после. Через пятнадцать минут он заварит кофе и откроет газету, полную тревожных новостей. В ней ничего про Дерри, там все о нем. Элвин — сенсация фальшивого выпуска. Кривые заголовки, пьяные буквы и рвущие психику фотографии расскажут все. Без цензуры. «ПРОПАЛ МИСТЕР МАРШ! Ну, пропал и пропал — не велика потеря. Жалкий кусок дерьма. А в Берлине группа неизвестных клоунов [под кайфом, очевидно, под кайфом, мудак] иЗнАсИлОвАлА уборщика во все дырки. Говорят, он ДРОЧИТ на сладенькую дочку. Говорят… говорят-говорят, а клоуны не болтают. Клоуны нАсИлУюТ, такие дела. Береги очко… двадцать одно! Выигрыш! Сыграем снова?» «УЖАСНЫЕ НОВОСТИ. Нет, правда. Не будем о грустном с утра…» «ОБМАНУЛ, МХАХ! Обманули старика на четыре кренделька! Так вот, собрались. Сейчас серьезно. Ужасная новость: мистера Марша нашли. Ииу! Мы не искали, честное слово! Мамой клянемся, она у нас общая на всех, а… [АПЧХИ!] чего это мы все о грустном?» «ХОРОШАЯ НОВОСТЬ! Нашли его, значит, частично. То есть, по час-тям. Рука там, нога сям, башка… имеется. На пне стоит, а мухи рядышком танцуют твист. Воняет. Кошмар, ага? Вот и мы негодуем: куда смотрят лесничие! Безобразие! Деревья же беречь надо!» «пост[СКРИП]тум! Ты спросишь, а как же сладенькая дочка? Бедная девочка осталась сиротой в свои шестнадцать. Так трагично! Ей светит сраный приют. Не светит. Приюты же не лампочки, тупица. Короче, не ссать! Старина Пеннивайз пОзАбОтИтСя о Бевви. Ей понравилось, как он зАбОтИлСя о ней вчера ночью. Ммм, да, ей понравилось. Не сомневайся, все будет тип-топ. Ты же помнишь его? Танцующий клоун Пеннивайз. Тише-тише. Все хорошо. Тип-топ. Тик-так [СВЕЖЕЕ ДЫХАНИЕ!] Не сомневайся, папуля, ведь клоуны не болтают…» Оно не могло остановиться — периодически напоминало Элвину, что бродит совсем рядом. Никуда не пропало и не пропадет. Не исчезнет. И вступится за Беверли, если учует угрозу. Оно уже давно не дергало Элвина за ниточки, но соль в том, что и раньше не было нужды сильно дергать. Он заражался быстро, ведь сам хотел этого. Насилия, власти. Оно лишь благословляло его, как нечестивого прихожанина.

×××

— Есть хочется, — капризно протянул Джеймс, словно ароматная еда рядом — муляж. — Что может быть лучше рыженькой художницы на завтрак? — Думаю, это реально лучший завтрак. Тащи ее сюда! — Немного самоиронии не повредит. Марш рада, что они могут свободно шутить на тему, которая раньше вызывала только ужас. Иногда ей снились кошмары, где Джеймс слетал с катушек и пытался ее съесть. По примерным подсчетам, Оно пока сыто. От подобных мыслей — противные мурашки по плечам. Беверли сглотнула, наблюдая, как Джеймс уселся на краю и опустил ноги на пол. Осторожно забралась на постель и подползла на четвереньках, чтобы обнять его со спины и шумно поцеловать в шею. — Доброе утро, красавчик. Надеюсь, я не пиналась в этот раз? — Она сжала его грудные мышцы с плутоватой улыбкой. — Ой-ей. Ты и так весь покоцанный, натуральное хулиганье! — Кажется, я полночи вдавливал тебя в матрас, веснушка, так что нет. Я в порядке, — Джеймс перехватил ее ладони, опустил ниже. Его трусы топорщились под смятым одеялом, член отзывчиво дернулся на поцелуй. Вот же напасть. — Так, я не понял… Крылья носа шевельнулись. Джеймс принюхался и учуял засохшую кровь. Повернулся, упираясь кулаком в кровать. Посмотрел на ноги Марш через плечо — уголки губ невольно поползли вниз, между бровей прорезались две морщины. — Тебе больно? — Он выпрямился и убрал руки назад. Ладони ползли по бедрам Беверли, натыкались на лиловые синячки — следы крепкой хватки во время секса. Предплечье удлинилось, пальцы нащупали кусок пластыря, легонько погладили. — Это что такое? Порезалась, а? Ты уверена, что вытащила все стекло, Бевви? — Да, мам, уверена, — протянула Марш, закатывая глаза. — Не беспокойся так обо мне. Я не такая хлипкая, как тебе кажется. — Неправда! Люди хрупкие, как… слизняки. — Какие еще слизняки, нахрен? Ты обалдел?! — Вот такие. — Оно накрыло затылок Беверли ладонью, глаза вспыхнули янтарем на свету. Тьма. В ушах тихий шелест как от десятка собачьих свистков. Серые пятна нещадно рвут черноту на части — в них проступают детали. Пепельная земля, на ней трещины от засухи. В воздухе шуршит сотня темных точек. Нечем дышать, и не надо. Ты всего лишь наблюдатель. Чужак здесь. Космонавт, спрятанный под прозрачный кокон. Внутри безопасно, как в утробе матери, но снаружи — нет. Мертвая земля едва заметно дрожит. По ней ползут розоватые мешки, похожие на полупрозрачные щедро набитые желудки. На обтекаемых мокрых телах открываются и закрываются крохотные устья, в них засасывается мошкара. Слизни жрут и потеют, оставляя после себя влажные дорожки. Размером с упитанную таксу они лениво ползут в разные стороны, ползут бесцельно до конца жизненного цикла или… Хлюп! Слизняк лопается со смачным чавканьем, брызгает соком. Пачкает собой трехпалую вытянутую лапу — сгустки жижи пузырятся между когтями. Серые пятна. Тьма. — Вот такие, — повторил Джеймс и потянулся за какао и сэндвичами, чтобы выглядеть более человечно в глазах Марш, особенно после маленькой импровизации. — По хрупкости. Наступлю — раздавлю. Это факт. Ну, если я приму форму той птички, например. Голова не кружится? — Нет… ничего себе птичка. Лапа как у динозавра! — Беверли под впечатлением: видение казалось до жути реальным и настоящим. Она видела то место, как видит сейчас комнату, но только без искажений и помех. — А что это за место? — Это… один из низших слоев другого мира. Мира монстров. — Твой мир? — Нет, не совсем. Точнее, совсем нет, но я там бывал. Давно. Марш легла скулой на его плечо и притихла, скрещивая пальцы ниже грудины. Наблюдала, как он неторопливо ел приготовленную ею еду и тихонько радовалась: отец поглощал стряпню быстро, без аппетита и часто уходил к телевизору. Жевательные мышцы перекатывались под кожей, кадык поднимался и падал при сглатывании. Крошки хлеба липли к влажным губам, падали на скомканное одеяло. — Вкусно, — сказал Джеймс и выпил какао до нерастворившейся субстанции на дне. Вкусно, потому что готовила Беверли. Готовила для него. — У нас важная миссия: надо собрать стекло. Круто бахнуло, да? Я не ожидал. Спустившись, Марш натянула джинсы на голое тело и обулась, чтобы повторно не порезаться. Бродила по этажу от светильника к светильнику, сметала осколки, пока Джеймс собирал крупные. Утверждала, что это кусочки метеорита, а она сама — высокотехнологичный робот, отвечающий за безопасность чудовищ. Придуривалась, словом. Когда совместная уборка закончилась, они оба подошли к подвалу. Деревянная лестница терялась в черноте. Беверли застыла в проеме — палец нервно терся о ручку фонарика в поисках ребристой кнопки. Она не из пугливых, но спускаться в бывшую пыточную нет никакого желания. — Ты первый. — Луч дважды мигнул и нервно ощупал пространство. Каменная кладка подверглась деформации, будто ее намеренно долбили киркой в приступе истерии. В маленьких нишах поместятся наперстки, а в больших — шарики для пинг-понга. — Моя суперспособность: первой прыгать в воду, а не вот это вот все. Марш потрясла рукой — световой круг забегал по ступеням. Она поджала губы и посмотрела на Джеймса. С ним не так страшно спуститься, ведь он был рядом, а не прятался в темном углу, желая схватить ее и сожрать. — Без проблем, — согласился Джеймс и включил второй фонарик. Людские страшилки не пугали его: Оно влезет в шкуру любого монстра и продемонстрирует настоящее мастерство. Фальшивые киношные декорации и костюмы, искусственная кровь и бездарная игра актеров — сгустки засохшей блевотины. Когда люди познают истинный Кошмар, они поймут, насколько их тупые подделки ничтожны. К тому же подлинные твари водились где угодно, но только не в подвалах. Этот, впрочем, обзавелся неприлично жуткой историей. По меркам человека. — Хлоркой воняет. — Поверь, ты этому рада, Беверли. Вонь хлорки куда лучше, чем смрад дерьма и мертвечины. Раньше Оно пожирало все вплоть до ногтей на ногах и содержимого кишок. Бездумно набивало брюхо бесполезным мясом и потрохами, пока не почувствовало себя полноправным хозяином Дерри. Успокоилось. Стало капризным и избирательным в пище. Оно скривилось: ранние воспоминания напоминали ненасытную моль, что грызла раздутые мешки его самолюбия. Просевшие проступи сердито скрипели под весом идущих. В подвале куча вещей: газонокосилка, старый тостер, ободранное кресло, коробки с хламом, похожем на разномастное шмотье. Джеймс открыл продолговатое окошко под потолком. — Сейчас посвежее будет. Скажи, если замерзнешь, ладно? — Он отправился на поиски электрического щита. — И попробуй поискать лампочки. — Ладно, — протянула Беверли, хватая названия коробок в световую ловушку. Сквозняк, разумеется, не проветрил подвал от химозного запаха — она приподняла ворот футболки и нацепила на нос. Пахло Джеймсом и мылом. Пока он занимался «мужскими делами», Марш исследовала территорию, стараясь не светить на пол: боялась наткнуться на следы людоедства. Ей все еще не по себе. Оно тем временем зависло перед металлической коробкой на стене, из которой лезли толстые провода и шланги. Открыло дверцу, увидело два столбца черных переключателей, закрыло. Не имело понятия, как починить это устройство. Не знало, сломано ли оно вообще, однако людские технологии довольно примитивны — разберется. Кончик пальца превратился в отвертку с крестовым шлицем — два винта отправились в карман. Оно сняло переднюю пластину коробки и распахнуло глаза. Обнаружило внутри настоящую корневую систему: разноцветные провода подключались к толстеньким кассетам, похожим на портсигары, и тянулись, но не вниз — вверх. Оно потянулось в скопление проводов — отдернуло руку. — Ах ты, чертова хрень, чтоб тебя! — Стукнуло кулаком по бочине навесной коробки в отместку и потрясло кистью. — Что случилось? — встревоженный голос Беверли. Она испугалась резкого шума и вздрогнула — Оно поняло это по особому оттенку из богатой палитры страха. — Все нормально! Эта штука меня укусила, вот и все. — Не вздумай трогать провода, там могут быть оголенные. Просто проверь переключатели, и не пахнет ли гарью. Но не включай свет на нижнем этаже, нам еще лампы вкручивать. С подсказкой Марш Оно мгновенно выявило связь между переключателями и клочками бумаги возле них, где заглавными буквами (оказывается!) обозначались комнаты дома вместе с гаражом. Оно из любопытства вырубило свет абсолютно везде, не забыв про главный тумблер сверху, и бесшумно хлопнуло в ладоши: все эти кнопочки забавно щелкали, отлично успокаивали — хотелось нажимать их снова и снова, играясь в электрика. — Вот вы где, — пробормотала Беверли, отыскав склад лампочек в одном из ящиков на верхней полке стеллажа. Повысила голос: — Я нашла лампочки. — Чудненько, — прозвучало возле уха — она повторно вздрогнула и едва не выронила фонарик. — Твою ма-а-а…неру появляться так внезапно не одобряю! — Прости. Я все выключил. Марш посветила ему в шею и взяла небольшую коробку подмышку. Выдохнула и пошла к лестнице: пора убираться отсюда. Луч света мазнул по пыльному верстаку, подсвечивая сваленные в кучу кольца. Жуть. Кольца мертвецов. Джеймс брел следом, головка фонарика торчала из кармана. Люди редко любили темные подвалы, и Беверли не исключение. Люди боялись ночи, а потом высекли огонь из камня и научились давать отпор тварям, что пробирались в их жилища. Они развели условную цивилизацию, как декоративных кроликов, обложились удобствами, объединились в группы, обленились… но инстинкты никуда не делись. Они сидели где-то глубоко внутри и бубнили об опасности, затаившейся во тьме. — Осторожно там! Все оголено и осколки торчат, — сказала Марш, когда они меняли лампочки. Непривычно вот так заниматься общим бытовым делом, словно молодожены, которые правят и обустраивают гнездышко под себя. — Меня один раз шарахнуло! Теперь понимаешь, почему у меня такая классная прическа? — Беверли проверила очередную лампочку на целостность. — Угу, — отозвался Джеймс, выкручивая цоколи над обеденной зоной с помощью полотенца. Он орудовал со столешницы: приподнимался на разведенные колени, когда возился с патроном, и опускался задницей на пятки, чтобы самому выбросить огрызки старой лампы с беснующейся нитью накала в подготовленную коробку. Они с Марш успели починить все светильники на нижнем этаже, радуясь, что хватило расходного материала. — Мне нравятся твои волосы, — между делом заметил Джеймс, будто ждал подходящего момента, чтобы озвучить это. — Готово. Менять лампочки — очень весело. Он подал Беверли ладонь как изысканная дама, выходящая из экипажа, а она моментально подыграла: убрала свободную руку за спину, подражая кавалерам. Планировала для правдоподобности галантно чмокнуть протянутую ладонь, но не успела: Джеймс сгреб в объятья. — Осталось включить и все проверить, но я тебя никуда не пущу, — сказал он с шутливой угрозой и зарылся носом в шею. — Славно, ведь мой стокгольмский синдром совсем не против! — У Марш мурашки от его прикосновений. — Но не забывай: я умею кусаться. Что ты на это скажешь? «Что за синдром такой? — Джеймс задался мысленным вопросом. — Наверное, это когда тебя тянет в Скандинавию… ничего не понял! Беверли такая смышленая!» — Начнем прямо сейчас. — Он мягко щелкнул ее по носу, а секундой позже раздался звонок. Оно скривилось, улавливая сгусток концентрированной тревоги на пороге. Плевать на гостей: Оно жаждало уволочь Беверли в постель и трахнуть при свете дня. — Нас нет дома? — Хм, суббота же… Может, кто-то из соседей пришел знакомиться? Наплюй. — Она тоже скуксилась, махнула рукой и потянулась за поцелуем — настойчивый звонок повторно испоганил атмосферу. — Да, в Дерри с тактичностью не очень… не отвяжутся. Откроешь? Меня тут не должно быть. Отстранившись, Марш решила вымыть посуду, но вдруг вспомнила о подвале. Два (не)человека исчезли с радаров, перестали выходить на связь — кто-то забеспокоился и решил навестить. — Стой, — Беверли схватила Джеймса за локоть, голос упал до шепота злостного заговорщика: — А если это родственники… ну, тех двух, а? Давай не будем открывать. — Не волнуйся. Я тихонько со всем разберусь. — Джеймс выкрутил регулятор убеждения на максимум и поцеловал ее в лоб. — Не ходи за мной. Он развернулся и небрежно махнул рукой. Иллюзорная штора с тихим шелестом протянулась впереди, разделяя совмещенную гостиную и столовую на две части. Повисла в воздухе без всякой поддержки. Не атласная, не льняная — живая. Густая и подвижная материя напоминала кусок ночного неба с россыпью серебристого стекляруса. С изнанки это походило на белых жирных личинок, копошащихся в мокрой земле, но с лицевой — на звезды. Джеймс тихо усмехнулся: чего только не сделаешь ради спокойствия его мятежной девочки. Юркнув за барьер, Оно забралось на потолок. Ползло к двери, пачкая пальцы в побелке. Ходить на двух ногах — скукота. Иметь всего четыре конечности — убожество. Сплошное уродство и скованность. Ограниченная человеческая природа — Оно не жаль. Оно кристально насрать на людей, но Беверли заслуживала свободы, метаморфоз и вечности. Лишь она. Всего-всего этого. Стук повторился. Нервный, громкий. Оно повисло вниз башкой, цепляясь за дерево наличников. Осторожно потянуло край пыльной занавески, заглянуло в стеклянный квадрат. — Твою мать, — буркнул Джеймс и стек на пол, как выплеснутая на стену краска. Он открыл не незнакомцам, пришедшим навестить покойную семью уродов, и даже не Элвину с дробовиком, направленным прямо в раздутые ноздри. На пороге переминался Питер. На нем не видно следов побоев, одежда чистая и опрятная, но затравленный взгляд открыто заявлял: «Я принес тебе неприятности, друг». — Можно мне войти? — спотыкаясь на словах, спросил Руманчек. — Валяй. — Джеймс закрыл дверь и вытер руки о штаны — на серой ткани остались смазанные полоски и крошки побелки. Он смахнул неудобные тапочки в угол и поплелся обратно: босиком и по полу. — Что ты натворил? — Я… — Питер шастал по гостиной, не находя себе места. Россыпь тончайших паутинных нитей от возведенного барьера растворилась в воздухе. Остатки осели на плечах Руманчека серебристыми нитками, но он их не заметил: эта декорация лишь для Марш. — Я не могу рассказать, я… — Зачем ты приперся тогда, раз не можешь рассказать? — Джеймс заметил застывшую кровь под чужими ногтями — Питер сглотнул и уставился в пол, сжимая пальцы в кулаки, чтобы скрыть красноту. — Ясен хрен: с тобой что-то не так. — Будто я не чую, что ты тоже тот еще фрик! — выплюнул Руманчек, оскалившись. Он нервно почесал нос тылом ладони и спрятал руки в карманы куртки, словно боялся пустить в ход кулаки. Погашенная агрессия бурлила в его сосудах — Оно отчетливо слышало ее зов. — Рыбак рыбака, Питер. Ну, и где девчонка, с которой ты ушел после вечеринки? «Рыбак рыбака?» — мысленно повторила Беверли. Питер что еще одна космическая тварь? В этом богом забытом городишке остался хоть один нормальный тинейджер? Счастливый, любимый родителями, беззаботный? Все поголовно покалеченные: каждый по-своему или вовсе не от мира сего. Паузы между разговором ребят потихоньку искрили — Марш бросила затею оставить их наедине и навалилась локтями на спинку дивана. Питер молчал. Из куртки послышался шорох: он быстро-быстро царапал синтетику ногтями. — Не можешь признаться, что таскаешь жертв в лес или типа того? — гадал Джеймс. — И теперь хочешь, чтобы я прикрыл твою жопу? — Нет, не это! В городе и так болтают… Ты же все понимаешь, только зачем-то делаешь вид… — Ага, называют тебя псиной. Или как там? Дай мне повод поверить в эту хуйню, иначе я отведу тебя в подвал и по стенке размажу. — Эй, ребята, — тихо, но твердо позвала Беверли. — Может, покурите и обсудите все без напряга, а? На Питере же лица нет. Вы как хотите, а я пойду. Она накинула куртку и вышла. Уселась на крыльцо, закурила. Улица заметно оживилась: люди выползли погреться на солнышке. Марш заметила свою соседку, манерно затянулась и дружелюбно махнула рукой. Плевать, ведь ее уже считают «испорченной девчонкой» — слухом больше, слухом меньше. Подумаешь. Женщина покачала головой и отвернулась. Беверли фыркнула и коснулась шеи, где недавно блуждали губы Джеймса. Поняла, что где-то посеяла свой анкх. Парни до сих пор не вышли — стремная ситуация. Марш мало чего знала о Питере, зато много знала о Джеймсе — понимала, на что он способен. Она не видела его в гневе по-настоящему. Наверное, это страшнее ядерной катастрофы. В голове занозами застряли вопросы, и главный из них: «Сколько еще секретов таит в себе Дерри?» — Пойдешь курить? — насупившись, спросил Джеймс. Руманчек коротко кивнул, гипнотизируя уголок этикетки от презерватива, прилипший к полу. Когда они вышли на крыльцо, он сел возле Беверли и закурил, стараясь унять дрожь в пальцах — Джеймс встал напротив. Ребятам малость стыдно перед Марш. — Так чего случилось-то? До полнолуния время есть. Оно же так работает? — Джеймс возобновил допрос, но на этот раз в нейтральном тоне, без пассивной агрессии. — Так работает, да. — Я встречал подобных особей. Когда их звала луна, они теряли контроль. — Нет, я могу себя контролировать… точнее, мог. Чувствую, как… забываюсь. Ухожу на второй план. Сложно объяснить. У Беверли огромные глаза. Она переводила взгляд с Джеймса на Питера и обратно. Держала истлевшую сигарету: заслушалась и забыла о ней. Длинный столбик пепла отвалился и упал на ступеньку. — Охренеть, — подвела итог. — Так где девушка? — Помню, как провожал ее домой, а потом… туман. Я пытался позвонить ей, нашел номер в справочнике, но… не смог. — Руманчек зажмурился и стянул волосы у корней, начиная покачиваться вперед-назад. — А если я ее… «Задрал», — синхронно подумали они, но никто не сказал этого вслух. Питера трясло — Марш переплела их пальцы, крепко сжимая. Никаких вопросов не последовало, а неверию здесь и вовсе нет места: она дружила с мистическим существом, так что существование оборотней — меньшее из зол. Хоть вампиры-то являются фольклором или тоже бродят по земле? Беверли подумала, что такими темпами ее психике вскоре настанет полный трындец. — Тише, Пит, дыши, — она прибегла к услугам своего обволакивающего голоса, от которого Лузеры порой застывали и молча пялились на нее. — Когда мне было двенадцать, я думала, что пришибла отца. К несчастью, он просто потерял сознание. Оно получило второй шанс — Руманчек тоже его заслужил. Нельзя оставлять его одного, ведь ему наверняка даже не с кем поговорить об этом. Питер шмыгнул и несмело сжал ее руку в ответ: боялся переборщить с давлением. В последнее время он часто не рассчитывал силу, не думал о словах, не узнавал самого себя. Откровение Марш немного успокоило его. — Походу, твой отец полный козел, — хмыкнул Руманчек. Ему жаль, что так получилось, но это означало, что он не один. Питер даже подумать не мог, какие скелеты поселились в шкафу Джеймса. Ребята притихли: по дорожке брел старик — они поздоровались с ним и получили ладонь, сухо вскинутую в ответном приветствии. Беверли знала его. Мистер Робертс часто гулял по городу и иногда общался с такими же старыми янки из «Клуба старперов с Харрис-авеню». Его жена Каролина страдала жуткими головными болями из-за опухоли мозга. Марш иногда возила им заказы из закусочной. — Хорошего вам дня, мистер Робертс! — солнечно улыбнулась она. — И передавайте привет миссис Робертс. — Спасибо, Беверли. Спасибо. Отдыхайте, молодежь. Когда он ушел, Беверли вновь повернулась к Руманчеку. — Будучи… волчонком, ты боишься потерять контроль и причинить кому-то вред, да? Иногда наши страхи мешают нам мыслить трезво. Мы думаем о плохом, хотя на деле эта девчонка сидит сейчас с подружкой и обсуждает тебя, ха-ха. Точно-точно. Она не знала правды: может, ее кишки и остатки внутренностей уже растащило дикое зверье по норам, но сидеть тут в неведении, нагнетать и гадать — тоже не выход. — Вот-вот, — поддакнул Джеймс. Ему понравилось, как Марш ласково назвала зверя Питера, хотя тварь наверняка была около двух метров в длину и могла проглотить дворовую собаку. Оно желало посмотреть на это. Теперь ясно, почему семья Руманчек жила в лесу почти на выезде из города. — Будь она мертва, новость об этом уже разлетелась бы по всему Дерри. — Да… если волк не утащил ее в лес или не сожрал целиком, — мрачно заключил Питер. У него глаза на мокром месте, а под ними — темные пятна. — Можете позвонить ей? — Ты же был с Энни Флетчер? — Вспомнила Беверли, покопавшись в памяти. — Давай я съезжу к ней домой и проверю? У меня даже есть повод, чтобы не выглядеть идиоткой. — Спасибо, Беверли. Она живет в двух кварталах от школы. Ее дом желтый, его ни с чем не спутать. У них куча стремных гномов на газоне. — Мои услуги не бесплатны, конечно же, — Марш поднялась и сложила руки на груди, прикрывая абрисы сосков. Выдержала драматическую паузу, будто прикидывая, сколько с Руманчека можно содрать, а на деле просто дурачилась. — С тебя пара бутылок того вкусного пива. А, и всю неделю будешь укладывать волосы назад. Ну, договорились? — По рукам, — усмехнулся Питер через горечь, что сжимала его горло щипцами и не давала нормально дышать. — Спасибо тебе. — Я тоже поеду с тобой, — вызвался Джеймс. — Можешь остаться? — выпалил Руманчек. В глазах тихая мольба, брови жалобно приподняты. — Зачем это? — Джеймс, Питеру нужна компания сейчас, понимаешь? Так легче, — пояснила Беверли: знала, что Оно все еще не разбиралось в тонких настройках человеческих взаимоотношений. — Поддержка. — Ладно, — заторможено отозвался Джеймс, сосредоточенно хмурясь. Смягчился. Марш проявляла сочувствие, участие, понимание и доброту, которые помогли ему в свое время почувствовать себя хорошим. Она учила Оно. Джеймс бросил окурок в банку из-под кофе и протянул ладони, помогая обоим подняться. — Мы с Беверли как раз ковырялись в подвале. Там легко перекрыть дверь. Можешь приезжать, когда начнется. Он по-дружески хлопнул Питера по плечу. Понял, что не в силах злиться на него, даже если Энни действительно мертва: Руманчек пришел к нему на порог с повинной. Доверял, получается. — По крайней мере, это не твой хлипкий трейлер. Но надо избавиться от хлама внизу. — Ты живешь в трейлере? Ого, круто! — ухмыльнулась Беверли. — «Круто» еще никто не говорил. — Эй, я говорил, — буркнул Джеймс. Марш заправила футболку в джинсы и застегнула куртку. Ей тоже стремно, но она старалась оставаться солнышком, что грело поникшие души лучами надежды. Это отбирало много сил, поэтому к вечеру Беверли превратится в выжатый лимон. — Вытащите байк, пожалуйста. И дай Питеру рюмашку чего-нибудь крепкого, а лучше две, ладно? — Я бы и правда чего-нибудь выпил, — нервно кивнул Питер, сунув руки в карманы джинсов. Посмотрел на уезжающую Беверли — стало не по себе. Время пошло. — Все будет тип-топ. Идем, — неловко сказал Джеймс. Ребята заправились двумя шотами топлива — виски обожгло горло. Выпили снова и отправились разгребать хлам в подвале, предварительно включив электричество. Джеймс благодарен Марш за перехваченную инициативу в успокоении Руманчека. Он не умел ободрять людей, это не в его прошивке. Даже в случае с Беверли, когда она бросала флаконы с духами в окно и орала на Элвина, Оно не рискнуло вмешаться, чтобы не усугублять ситуацию. Джеймс решил быть честным с Питером, но для рассказов о секретах дома или его личных еще слишком рано. Сегодня он проявил строгость и злобу к Руманчеку: злился на собственное прошлое, от которого старался откреститься всеми правдами и неправдами, чтобы казаться нормальным для Марш. Видел в Питере себя. И кто же знал, что на порог его нового дома принесет больного ликантропией? Возможно, Руманчек правда виноват, но Джеймс его не осудит. Питер терял контроль, Беверли тоже подвергалась вспышкам нестабильности — нетрудно сложить детали в простецкий пазл. Они оба знались с самим Злом — неудивительно, что Оно отравляло их.

×××

Беверли ехала по тротуару. Улыбка спала, накатил страх. Руки дернулись в сторону, байк чуть не въехал в ближайший забор — Марш вовремя выправила его. Надеялась, что Питер попросту напился или на крайний случай обкурился. Энни его отшила — он разозлился и ввязался в неприятности, а засевший в нем страх нарисовал худший исход развития событий. Беверли знала Энни Флетчер, но плотно не общалась. Пару лет назад они обе участвовали в школьном спектакле, иногда болтали о всяких глупостях во время репетиций, но не сдружились. «Разного поля ягодки», — сказала бы мама. Марш ее не хватало, хотя Эльфрида никогда не баловала дочь материнской заботой. Даже целовала только по праздникам и всегда — в бровь. Канареечный дом трудно не заметить. Он показался Беверли не солнечным и веселым, а болезненным. Все дома в Дерри такие. Больные. Когда ребенок не возвращается домой — это видно. Суета, куча людей, горюющая мать. Здесь такого не наблюдалось. Марш встретила тишина. Может, взрослые сейчас сидят в полицейском участке и подают заявление о пропаже. Может, семейство Флетчер выбралось в кино или кафе-мороженое: погода располагала. Беверли поставила байк на подножку и робко постучала в дверь. Позвонила, чтобы наверняка услышали. Мялась на пороге, репетировала речь. Сердце беспокоилось: приближался момент Х. Скоро решится, вестником каких новостей она станет: дурных или не очень. За дверью послышались шаги. Ее открыла темнокожая женщина лет пятидесяти — Марш дружелюбно улыбнулась и попросила позвать Энни. — Сейчас спустится… наверное, дрыхнет еще. Энни! — крикнула миссис Флетчер, промокая влажный лоб полотенцем, и скрылась на кухне. Пахло мясным рулетом. Топот по лестнице. — Чего, мам? О, привет, Беверли. Ты чего тут? Я что-то забыла вчера на тусовке? — Энни широко зевнула и взяла кота, который терся рядом, на руки. — Или Руманчек прислал тебя извиниться? Когда Беверли увидела живую Энни, с души свалился огромный валун, что мог раздавить разом все поселение Дерри. — Привет! — чересчур радостно крикнула она и тотчас снизила громкость. — Я посеяла свой амулет. Ты, случайно, не находила его? Это безделушка… но очень дорога мне. Как память. Выслушав короткое описание «ключа», Энни покачала головой. — Ладно, спасибо, Энн. — Марш почесала кота за ухом и собралась уходить — развернулась на половине пути. — А что натворил Руманчек? — Он чуть не полез драться с какими-то придурками. Я еле остановила его. Он вел себя очень странно: проводил меня до дома и сбежал, представляешь? — Ого! И правда… Думаю, он сейчас себе места не находит. Пит — добряк на самом деле, хоть и странноватый чутка. Наверняка сам извинится в школе! Попрощавшись с Энни, Беверли укатила обратно. До разговора с Флетчер садовые гномы выглядели зловеще: ей казалось, что они скалятся и поворачивают голову в ее сторону, пока она не видит. Истина соскоблила с них налет таинственности. Теперь гномы — всего лишь дурацкие облезлые фигурки. Не доезжая до дома Джеймса, Марш остановилась и принялась тереть глаза, чтобы создать иллюзию опухших век. Отличный момент для жестокого розыгрыша — не устояла. Теперь, когда она знала правду, вид перепуганного до чертиков Питера казался ей забавным, хотя раньше Беверли никогда не шутила по-черному над друзьями. Что-то внутри толкало ее к этому сейчас, яро желало издевки. Шептало, что в такой шутке нет ничего ужасного — все будут смеяться. Ребята хорошо потрудились в ее отсутствие, судя по свалке коробок. Марш напустила на себя скорбный вид, прежде чем зайти внутрь. Покрасневшие веки прекрасно дополнили ее образ курьера плохих новостей.

×××

В доме играла музыка. Питер не проявлял внешнего волнения и выглядел достаточно спокойным. You never get a second chance Plan all your moves in advance… Когда появилась Беверли, все сломалось. Руманчеку все ясно без слов. Его затрясло крупной дрожью. Выступили слезы — переправа для умершей надежды. Питер согнулся пополам с неестественным хрустом — Джеймс поймал его, помогая устоять на ногах. You're down, you're down, you're down You're down and outta this world… — Эй, Пит! Тише-тише. Ты же только купил эти джинсы. Хочешь их испортить, дружище? — громко шептал Джеймс, удерживая чертыхающегося Руманчека. Треск. Еще один. И еще. Кости ломались: зверь желал выйти на свободу. When you smile and it tears your face It's time for the inhuman race… — Уходи, Бевви, — предупредил Джеймс, сидя возле Питера. Оно придется вернуть его назад: договориться со зверем, что в нем сидел. Не хотелось, но придется. Короткий сценарий убийственной шутки рвался на мелкие куски — они резали сердце Марш быстрыми росчерками. За жалкие секунды в голове разыгрался спор на две роли. «Я чудовище! Это все из-за меня! Нельзя шутить с такими серьезными вещами!» — вопил один голос. «Это он слишком слабый, — возразил другой с недовольным клокотанием. — Чуть что сразу в слезы! Слабый! ТРЯПКА. Он заслужил это проклятие, ха-ха. Пусть корчится. Пусть страдает. Жалкая-жалкая псина». Музыка раздражала: звучала как насмешка. Как смешки глупых детишек над упавшей старухой. Пластинку заело. Она треснула на несколько больших кусков. Беверли шагнула назад: она бессильна перед сложившейся ситуацией. Надо бежать, пока ее не разорвали, как старую майку на тряпки. Нет, она должна исправить ошибку. Скажи Марш, что все в порядке, ничего бы не случилось, так нет же, обязательно нужно зарекомендовать себя нехорошей девочкой. Может, отец не зря ее бил? Она налетела на Руманчека. Вцепилась в волосы и пригнулась к уху. Коленки бахнули о пол — здравствуйте, новые синяки. Питер оскалился и застонал от боли. Поднял лицо. Из глаз и носа текла кровь. Взгляд у него другой. Звериный. — Она живая, Пит, живая. Ты ни в чем не виноват, слышишь? Не виноват! На Энни ни царапины. — Беверли сунула ладонь к его носу. Это рисково и глупо, ведь Руманчек в силах откусить ей кисть, но на коже должен остаться запах — единственное подтверждение ее слов. Энни гладила кота — запах ее руки в теории осел на шерсти. Питер смотрел отрешенно. Смотрел сквозь реальность. Напоминал слепого человека, что прислушивался к происходящему вокруг. — Ты провожал ее домой, а потом разозлился на каких-то придурков, помнишь? Ты убежал, просто убежал. Ты не причинил Энни вреда! Послышалось глухое рычание и хруст костей: нижняя челюсть неестественно ушла вниз. Из широко открытого рта показался кончик волчьей пасти. Зверь медленно лез наружу. Выгрызал себе путь. Руманчек сгорбился и дернулся — Джеймс сжал его крепче, заставляя слушать. — Ты хороший человек. Ты — человек… Она живая. Питеру сложно держаться. Как удержать баланс, стоя на краю пропасти? Падение неизбежно, ведь зацепиться не за что, сколько ни размахивай руками. Живая. Голос Марш звучал в отдалении. Руманчек чувствовал, как Джеймс сдавливал его, будто чемодан, плотно набитый вещами. Волк подчинился. Сдался, уползая назад. С очередным хрустом все вернулось в исходное состояние: срослось и зажило. В конце концов, не осталось ничего, кроме тяжелого дыхания и кровавых слез. — Я не хотел пугать вас… — Пугать? — хмыкнул Джеймс и поднял Питера, что цеплялся за его плечи и болезненно щурился. — Тебе еще учиться и учиться, дружок. — Ой, заткнись… Дурацкие у тебя шутки, Марш, — сказал Руманчек, размазывая кровь по лицу в тщетной попытке вытереться. — Жестокие. «Конечно, она же моя девочка», — самодовольно заметило Оно. — Прости, пожалуйста, я не хотела. «Все ты хотела: узнать, какой предел у глупого волчонка», — пришел мысленный ответ. Беверли взглянула на дрожащие пальцы. Они испачканы кровью Питера, но ей захотелось облизать их. Она вскочила и начала отступать. Затравленно смотрела то на Джеймса, то на Руманчека, пока не развернулась и не выскочила вон. — Прости, — тихо бросила в пустоту. Дверь хлопнула. Марш быстро сбежала со ступеней, прыгнула на байк и помчалась прочь, пачкая руль. Подальше отсюда. Подальше от дурацких мыслей и злобы, рвущейся наружу стаей голодных пираний. Нечто манило Беверли обратно, тянуло назад — она упрямо крутила педали. Марш очнулась в воскресенье, в своей постели. Отец еще не вернулся с работы, но ей плевать, сколько у него там смен подряд. Голова раскалывалась, словно накануне она квасила что-то очень крепленое. Беверли упала лицом в подушку, сжала виски и заскулила от рези. Спустя полчаса сумела дойти до аптечки и съесть двойную дозу «Анацина». Вернулась в постель старушечьим шагом, цепляясь рукой за стену. Надо попытаться уснуть — тело пылало изнутри. Накатила гложущая пустота. Нечто подобное Марш уже испытывала в тот день, когда чуть не вскрыла отцовскую глотку.