бесспорно. ну, почти

used to stuck together

u’re my best friend — i love u forever

***

      Арсений свои дни рождения не любил никогда — то ухажёры подводили, то праздник не задавался с самого начала, то ещё что. Да и вообще мало приятного в дне, который приближает тебя к седине в волосах — деньги на краску придётся тратить куда чаще.       Но всё-таки одно звено остаётся неизменным — Антон рядом. Каждый год он приходит со свечками и идиотскими тостами ровно в полночь, чтобы улыбнуться так тепло, что под сердцем щемит. И уже вроде не всё так плохо.       Шастун вообще замечательный друг. Он терпеливо слушает о проваленных свиданиях, делает комплименты — естественно, по старой дружбе — его заднице в новых скинни, соглашается на любое сумасшествие и просто нужный человек. Арсений уверен, что давно бы сошёл с ума, не будь Антона этажом выше.       — Кисунь, а чё дверь не закрыл? В себя поверил? — звонкий голос из коридора заставляет неосознанно усмехнуться. У Арсения правда привычка дурацкая — двери не закрывать, но кому он нужен-то в своей двадцатиэтажке? — Выползай, именинник, гони уши!       И он, конечно же, выползает. Вернее, нет, он вылетает из спальни в коридор, чтобы тут же повиснуть на шее друга, чудом не уронив торт.       — Пжи, давай без ушей, я двадцать шесть раз этого не вынесу.       Шаст закатывает глаза и обнимает крепче. Его Арсений полон нюансов, и именно за это он от него без ума — да-да, формулировка верная. Антон влюблён в него с восьмого класса.       По девятый это казалось каким-то бредом, навязанным самим собой.       До одиннадцатого он верил, что это обычные гормоны.       До третьего курса считал, что нужно просто переключиться на кого-то.       Сейчас ему двадцать пять, и ему плевать — любит и любит. Он рад любить его.       Они вообще слепые — ищут и влюбляются на пару дней не в тех. Что Арс, скачущий по Тиндерам и Баду, чтобы вернуться домой с разочарованным «они не Шаст» в голове, что Шастун, нашедший себе девушку, лишь бы не так ебано было.       Десять лет вместе, но порознь.       — Ты торт-то зацени! — он отмахивается от собственных кудрей, восторженно открывая картонную коробку. — Арсен, клянусь, я последние остатки души за него отдал.       И выглядит действительно как душа Шастуна: на маленьком белом торте красуется красное «С днём рождения!», а ниже — то, ради чего и всё отдать не жалко. «Давай съедим этот торт и займёмся сексом» чёрной прописью.       Первые секунд десять Арсений с нервной улыбкой пялится на надпись. Потом нервная улыбка сменяется на конкретный ахуй — не то чтобы они не шутили на эту тему, но тут доля правды, кажется, больше. Он смеётся в голос и кивком отправляет Антона в ванную, забирая торт на кухню.       Ему нравится отсутствие границ у юмора в их взаимоотношениях, но такое сильно путает — надумал ли, не показалось? Арс что, зря бегает по свиданиям, трахается на первых, лишь бы отвлечься, и забивает себе голову именами, что ли? Чтобы всё вот так рухнуло от одного идиотского намёка? Да он же всего себя отдать Шастуну готов, вот, уже в ногах почти, только пусть скажет!       Арсений присаживается прямо на стол так, будто сейчас не погибает от непонятной радости внутри. Будто бы не ждал огонька призрачной надежды столько лет. Будто шастовы шаги за спиной не отдают эхом под рёбрами, а обрушившаяся на плечо ладонь не прожигает насквозь.       — Антох, торт огонь, конечно, — это ещё одна старая привычка — сучить, когда непонятно. — Только вот где предыстория? Не знаю, пояснение, уточнение?       Антон нервничает, это видно — жуёт губы поочередно, крутит кольцо на мизинце и на Арса, сидящего прямо перед носом, упорно не смотрит.       — Нет тут никакой предыстории, Сень, — ну да, и с восьмого класса это просто заставка. Он вытягивается на стуле, закуривая черничную электронку. — А вот подвох, бесспорно, есть.       — Вообще без? — Арсений щурится, слизывая с торта верхнюю строчку.       — Чё?       — Ну, без порно совсем? А может, с?       Антон чувствует, как кончики ушей покраснели. Казалось бы, спустя столько времени можно бы привыкнуть, но это было бы слишком просто.       — Ты дурак? — вылетает вместе с дёрнувшимся уголком губ. — Хотя кого я, бля, спрашиваю.       Дурацкое подобие их кошек-мышек действительно затянулось. Даже сейчас, когда всё почти предельно ясно, Арсений только покачивает ногой в воздухе и неприлично долго засматривается на антоновы губы, пока обезьяна в голове бьёт тарелками.       Куда яснее, чем сейчас-то?       — Так, ладно, а подвох ты мне озвучишь? Или будем в угадайку играть?       — Арс, еб твою мать, неужели ты настолько тупишь? Двадцать шесть исполнилось, а маразм уже. Влюбился я в тебя, понимаешь? Каждый день я смотрю на тебя в своих шмотках и не знаю, куда деваться от этого. Пиздец, ода нашей любви, епта.       А ответить Арсению нечего — ни один расклад на таро от подружек, подтверждающий его догадки, не сравнится с этим. С правдой от него.       — А давно ты?       — С восьмого класса, Арс.       — А я с одиннадцатого, — он кивает самому себе, помешивая успевший остыть чай. — Но не думал, что ты такой же…       И Антон смеётся — вот так просто, громко и с истеричными нотками огромного облегчения. Конечно же, он такой же. Ну вот как можно не влюбиться в самые дурацкие каламбуры, самые красивые — честное слово, на ламинирование ходит, может? — ресницы, самые родные объятия и самые интересные разговоры?       — Можно я тебя поцелую, Арсень? — слишком странный вопрос человеку, который уверенно пересаживается со стола на твои колени.       Арсений устраивается удобнее, тут же замирая. Целовать нужно.       Да только ему отчего-то кажется, что если их губы сейчас соприкоснутся, то все айсберги мира непременно рухнут на экватор, все птицы разом разучатся летать, все страны в одночасье опустеют, а во всех окнах многоэтажек вырубят свет.         Случится коллапс, в эпицентре которого окажутся непосредственно они.       Но он совсем не против.       — Почему-то ты не спросил разрешения, когда так безалаберно украл моё сердце.       Арсений прячет улыбку в пухлых губах, чуть ли не впечатываясь в них, ведь ждал правда долго. Даже слишком. Потому что пьяные поцелуи на спор — совсем не то. Потому что сейчас Антон с такой невообразимой нежностью обнимает за талию, щипает за бока и проводит пальцем по щеке, с какой это бывает лишь на книжных страницах.       В их тандеме всё очень странное. Если бы они были предметами, то точно бы затерялись мятными Кисс, спутанными кудрями, взбитыми сливками и татуировками под юным сердцем в чьей-то кожаной сумке.       Не прерывая поцелуя, Арсений тянет Шастуна на себя, а сам снова возвращается на стол. Кружка не выдерживает таких страстей, и остатки мятного чая проливаются, но сейчас это не волнует ровным счётом никого.       Антон упирается ладонями на дубовую поверхность, зацепив торт, и специально пачкает арсову щёку кремом с ехидным смехом.       — Я хотел, конечно, сказать, что на трезвую голову ты сладкий, но теперь это как-то бессмысленно, — шепчет прямо в губы, пока чужие руки во всю хозяйничают под футболкой. — Один-ноль в твою пользу.       Такое Арсений не прощает. К тому же, Шаст первый начал. Он стягивает с себя мятую — уже явно лишнюю — футболку, глядя глаза в глаза, и с вызовом размазывает порцию крема по груди без какой-либо жалости к торту. А ещё Арс рождён для перформансов, об этом кричит хотя бы оконченный театральный. Внимательный, цепкий, восторженный, почти жадный взгляд Антона сводит с ума похлеще любой дури, от него мажет куда сильнее. Он ложится на спину, держась на локтях, и кивком подзывает ближе.       — Ну, Шаст, давай, — игриво прикусывает губу. — Разбирайся, раз такой дохуя умный. Без рук.       А у Антона от такого властного тона дыхание перехватывает в сотый раз за этот вечер. Он вообще любит такого Арса — заведённого до предела, жаждущего шоу, приковывающего к себе внимание нарочно. Тем более сейчас, когда он такой исключительно для него. Когда об их тайнах свидетельствуют только свежевыкрашенные стены кухни.       Он снимает с себя прокуренный худак и послушно наклоняется вперёд. Прокладывает себе путь поцелуями от линии подбородка до родинок на выпирающих ключицах, а оттуда — до часто поднимающейся груди. Широко лижет сначала кожу, потом губами собирает приторный крем, и так по кругу.       Арсений — всегда такой чувствительный и чувственный — поощряет тихим стоном и толпой мурашек по плечам. Он сжимает охапку кудрей на затылке подрагивающими пальцами, откидывая голову.       Если это сон, просыпаться нет ни малейшего желания. Если это сказка — уж лучше жить в собственных фантазиях.       — Раздень меня, — и никогда ещё арсовы команды не хотелось выполнить настолько быстро. — Полностью.       Шастун кивает, раза с третьего расстёгивает пуговицу на узких джинсах, что делать ещё труднее с шумными вдохами над ухом, и кое-как стягивает их вместе с бельём. Лучше не стало совсем — после стольких лет разглядываний его ног украдкой и дрочки на фотографии из опций остаётся только погибнуть сию секунду.       Ещё никогда Антону не было дозволено касаться его так. Ещё никогда Антон не прикусывал кожу на внутренней стороне бедра с такой эйфорией. Ещё никогда Антон не хотел разобрать себя подетально, чтобы вручить всего в руки смерти по имени Арсений.       Не понятно, от чего голову кружит сильнее — от арсова лавандового бальзама для волос или внутренней температуры. Да и вообще ничего сейчас не понятно.       Шастун целует Арсения под нетерпеливый вздох, мысленно благословляя этот стол за его высоту. Напоследок прикусывает и сползает на колени под одобрительным взглядом. Он рвано ведёт ладонью по члену, разом растеряв весь свой многолетний опыт, трёт головку большим пальцем, дует, надавливает и снова трёт, отчего Арсений уже натурально задыхается.       — Возьми сразу глубже, мой хороший.       Но Антон делает всё вопреки — проводит языком по стволу, лижет уздечку, прихватывает губами яйца с пошлыми звуками, а уже потом берёт член в рот наполовину. Обводит по часовой стрелке и выпускает почти до конца, посасывает головку, втянув щёки.       Теперь вопросы возникают в затуманенном разуме Арсения — где он вообще научился так хорошо сосать? Этот вопрос обязательно нужно будет обсудить, если он переживет сегодняшнюю ночь. Нет, наверное, до этого стоит поговорить о произошедшем, но пока все слова растерялись по закоулочкам немого удовольствия.       Антон и сам безгранично кайфует, хотя раньше любителем минетов не был с кем-то — колени потом ноют, всё мокрое, да и что это вообще за развлечение? Только сейчас перед ним не кто-то, а Арсений. В этом всё дело.       — Перевернись, кисунь, — шлёпает по бедру, в ответ получая звучный стон. — Ты стонешь, как порноактёр.       — Тебя что-то не устраивает?       — Еблан ты, Арс. Я просто не думал, что тебе нравится… грубость.       — Да ты вообще не особо интересовался моими сексуальными предпочтениями, — Арс усмехается и одним движением ложится на живот. — Но ничего, мы наверстаем.       Он сильнее прогибается в пояснице, и это действует получше всяких слов. Антон оглаживает ягодицы, соединяет пальцами родинки между собой, а затем шлёпает на пробу — несильно, но след остаётся, — получая новый стон в благодарность. Честно говоря, если у него спросят, какое порно возбуждает больше всего, он прямо ответит — задница Арсения Попова. Грех такую не хотеть, ей-богу.       — Хороший мой мальчик, — нежность ярко контрастирует со звонкими шлепками. — Будь терпеливее, Арсюш.       Шастун оставляет пару синяков на левой ягодице, зализывает укусы и сжимает бёдра ладонями. Подтягивает Арсения ближе, на пробу сдавливает его шею, тут же получая в ответ тихое «сильнее», и полностью растворяется в их близости.       Как оказалось, ему не нужен был секс с Арсением, чтобы понять что-либо для себя.       Ему нужно было арсово согласие на такое проявление доверия, чтобы всё очевидное стало ещё очевиднее.       А Арсению всего лишь нужно было ощутить на себе те самые руки, чтобы понять, что никакие интрижки и флирт не заменят то, от чего ты пытаешься убежать. Ему просто нужен был Антон, называющий своим мальчиком.       — Шаст, а ты о себе подумать не хочешь? — Арс ловит его руку своей, неловко переплетая пальцы.       — А ты думаешь, что я отстану? — Антон лукаво улыбается, прикусывая кожу на шее. — Вообще-то, я надеялся на то, что ты не стал законченным дедом и подаришь мне второй раунд позже.       — Позже — это когда, жук?       — Скажем, утром? Когда я проснусь с тобой в одной кровати?       — Ты такой наглый, Шастун, — Арсений закатывает глаза и зеркалит ту же улыбку. — Я уже не могу, Шаст, давай активнее.       Шастун возвращает руку на член и на размеренный темп больше не разменивается — теперь торопиться-то некуда. Арсений сжимает его руку своей, ускоряясь, и по его плечам пробегает крупная дрожь.       — Арсень? — тянет, протягивая бумажное полотенце. — А чё думаешь, если я предложу тебе встречаться?       — Ты точно дурак, — Арс смеётся, уже даже не пытаясь выровнять дыхание. — Спрашивать, когда я лежу голый, в сраном торте и сперме, — это ты, конечно, здорово придумал. Иди в ванную, я захвачу тебе полотенце с пижамой и присоединюсь.       Теперь дни рождения не кажутся Арсению чем-то грустным. Как минимум потому, что теперь это их день.