Грозы и Салюты

— Ненавижу тебя! — заорала Марина в трубку. — Я никогда тебя не любила! Слышишь! Просто заткнись! Твоя любовь все мне сломала! Меня родители хотят выгнать из дома, меня сестра не рада видеть, мне учителя и одноклассники смерти желают, а ты говоришь мне «все хорошо»? Ты мразь! Ты не знаешь, что это такое, – когда тебя раздирает изнутри! Когда из-за твоей попытки построить любовь тебя презирает каждый! Думаешь, мне было легко держать наши отношения в секрете? Легко, ты мне скажи? — девушка не переставала кричать, не замечая, что собеседница не отвечала. — Что я, по-твоему, должна теперь делать? Ты – ведьма, ты навсегда останешься одна из-за своей гордости, ясно тебе?! Марина звучала как зверь, которого после долгих лет избиения выпустили на волю, которому после всех страданий и обид дали шанс мести, как та, к кому стоит упасть в ноги и молить о пощаде. — Прости. — выпалила Майская, сама не зная, зачем, поднимая взгляд на телефон; у нее просто мозг переклинило, а ещё она дура. Захотелось рухнуть на пол, сжаться в маленький комочек и просто остаться так бездушной тушей, пока вокруг творится хаос мироздания. — За что «прости»? Сам хоть поняла? — фыркнула Марина. — Что мне твоё «прости», когда об этих “играх в любовь” знает вся моя школа и семья, а о тебе никто, м? Мне твоей маме написать? — вздох. — Ты – самый неуравновешенный человек, кого я когда-либо встречала. — Не говори так... — попросила девушка. Её медленно поглощала пустота безэмоциональности, убивала изнутри, показывая картины яркие, бодрящие и кровожадные. Конечно, Марина захотела бы высказаться рано или поздно, конечно, её терпение сломалось бы. Майская любила настолько сильно, пламенно, что иногда не могла рассчитать силы и душила. Она отдала бы все силы на то, чтобы вернуть все обратно, но уже, кажется, было поздно. Катя не умела говорить о чувствах, но иногда её клинило сильно-сильно и она кричала о своей любви и отношениях. Она публиковала посты, рассказывала людям, звонила Шикеровой по делу и без. Марина заслуживала гораздо большего, чем Майская могла дать; ей нужен был человек сильный, крепкий, а главное здоровый, без заскоков и постоянных истерик и страхов. Марина должна была найти верного человека, с которым она могла бы быть в безопасности и о, как же Катя была далека от такого описания уже в свои годы. Катерина сбросила звонок, не желая больше слушать то, что и так надолго засело в голове. Она ненавидела быть такой противно чувствительной, ненавидела замечать крохотнейшие изменения в сообщениях и привычках других людей, в том, как они говорили о ней, смотрели на неё или просто вели себя, ненавидела помнить это долго-долго и обдумывать ночи напролёт с закрытыми глазами или прямо в процессе разговоре с кем-либо, ненавидела способность остро чувствовать, как кто-то медленно терял интерес к ней, как сердце человека уже не билось так шустро при взгляде на нее, ненавидела узнавать чувство нарастающего одиночества раз за разом. Майская ненавидела себя и осколки нежности, которые пыталась подарить всем, но в итоге дробила и кусочки, и себя. Майская хотела отдохнуть от себя и социума (нет, не людей, людей она, к сожалению или к счастью, давно не встречала), от своих постоянных догадок, додумываний, сомнений, страхов, мыслей, воспоминаний, чувств, до смерти хотела выйти из своей больной головы. Ей было противно её собственное общество, которое существовало только в её сознании. Под булькающий звук сообщений девушка поднялась с пола и направилась в зал, где хранились все лекарства в доме. Совершенно разумная, адекватная мать не перекрывали доступ к медикаментам, ибо верила в адекватность дочери. Зря, наверное. Сцапав дрожащими пальцами какой-то пакет со всякими колбочками и порошочками, Майская перешла на кухню. Она смешала все в один стаканах, залила водой и, глубоко вздохнул, выпила в пару глотков. Она сжала кулаки, отпуская в свободное яростно течение кровь, бурлящую и свирепую, несующую отраву по организму. Сила исцеления человеческой жизни действовала противоестественно для своей натуры. Хотелось бы, чтобы это был последнийший раз, который только мог существовать; чтобы закончились страдания из-за всего, что присутствовало в сущности человеческой. Сказать проще, хотелось умереть и быть забытой. Девушка перешла в ванную, прикрыла дверь и посмотрела на свое отражение в зеркале. Её встретили измученные красные глаза, сухая бледная кожа, пустой взгляд. Именно пустой – безразличный, тихий, никакой. Единственное, чего Катя боялась всю свою жизнь – стать роботом, которому плевать на жизнь вокруг. Она отвела взгляд в сторону и на глаза ей попался канцелярский нож. Новенький, нетронутый... Просто на всякий случай, чтобы не открывать влажными неуклюжими пальцами шампунь и новую упаковку мыла. Катерина посмотрела на свои предплечья, скрытые рукавами толстовки. Лёгким движением скинула ткань с рук. Шрамы, уже давно зажившие, но оттого не менее уродливые, открылись свету, и Екатерину перекосило. Она это делала с собой после большинства оплолностей. Этот остался после ссоры из-за ревности, этот она получила за двойку, здесь – пропустила удар на тренировке. Ещё один остался от собаки, несколько маленьких острых следов символизировали шутливые сражения с котами. Большинство она уже и не помнила, но верила, бездумно верила, что шрамы помогут ей стать другой, оттого и важно их сохранять и видеть. «Другой» – это какой? — Ненавижу, — плюнула она себе в зеркало, но ничего не изменилось. Ни по взмаху руки, ни по щелчку пальцев – реальность осталась реальностью. Девушка взяла нож решительно, будто так и должно было быть. Будто весь мир – маленькое блестящее лезвие, которое сейчас находится у неё в руках, и прячется за пластиком по её желанию. По движению пальца. Движение – жизнь, но только не в тех случаях, когда они ведут к смерти, верно? Взмах руки – и лезвие безжалостно рассекло руку, из раны фонтаном хлынула кровь. Ещё взмах – ещё кровь, ещё – ещё. Девушка упала на колени, но продолжала терзать себя, а потом, уже от безвыходности, оставила рану на бедре. Ведьма. Слово отчасти нежное, прекрасное по своему звучанию. Множество мягких звуков, резкая «д» в самой середине, как стержень и опора; женщина загадочная, таинственная, связанная с мудростью и природой. Жаль, что таких не любят. Майская достаточно умная, чтобы позволить себе умереть, эгоистично передать боль другому и забыть обо всем, что когда-либо происходило в бренной человеческой жизни. Девушка сжала кулаки в силу возможностей и опустилась на пол, свернувшись на тонком холодном коврике в позе эмбриона. Сознание мутнело все быстрее, глаза закрывались, душащие призрачные верёвки на шее так и угрожали утащить в пропасть. Только на следующий день люди услышат, что после грандиозного поражения в игре в любовь жизнь самоубийством закончила ведьма. Только на следующий день одноклассники с очередной насмешкой начнут шептать её имя, вопрошая учителей и завучей, где же та самая «светлая голова полиглота». Только завтра Марина в истерике разорвёт письма, в которых мелькает только одно имя, удалит в беспамятство все стихи, посвящённые ей. Только завтра умрёт само дитя смерти. Только завтра. Завтра – её личная игра на выживание.