Вымержск

Володя несколько раз перевернул карту, но ничего нового на ней не появилось. Он ещё раз поднял голову и взглянул перед собой — и секунду стоял, наблюдая, как о невидимый купол ударяется несущийся прямо в лицо поток снега, но не долетающий, и взмывающий вверх, по краю купола, как пыль в аэротрубе. А на карте — только неровный круг очертаний город и красная надпись курсивом: «Вымержск». И ни единой пометки об аномальности зоны. Вдох, выдох, шёпот: «Ну что ж…» Ведь нельзя уже теперь повернуть назад и оказаться в студенческой комнатке, согретой помятыми от аккомпанимирования ночным певцам батареями и усыпанной мягким тёплым светом, окурками и огрызками чертёжных карандашей, пришедших в негодность из-за изгрызанного обратного края. Вдох-выдох, вдох-выдох, шаг через черту города. Следующие часы Володе брёл исключительно наугад, по колено утопая в снегу, по белой пустоши без единого намека на деревья или укрытия. Мир вокруг был ровен и бел, как чертёжный лист за день перед экзаменом. А ветер голосом разума толкал назад, с жестокой нежностью слизывая кожу с костей и бросая в лицо Володе снег, который лип и не таял: только жёг, бесконечно жёг неприкрытую, привычную к тёплому климату кожу. И где-то в глубине этого купола, в середине неровного круга с пустотой внутри и надписью «Вымержск», около буквы «м», в худшем случае — около «ж», должны были располагаться жилые дома. Жилые, а не живые. Володя прекрасно понимал, что живых в этом городе остаться не могло. Он шёл, а ветер всё свистел и свистел на надрыве, как подвывает во время истерики беспомощный человек и как рыдают младенческими голосами кутята росомахи, манящие к себе сердобольного путника вглубь зимней пустоши. Володе даже пару раз слышался протяжный, рвущий душу полулай-полувой, и представлялась собака: большая, серая с белой грудью, похожая на волка ушами, мордой и телом, всем, кроме глаз и хвоста: добрых и закрученного калачиком. И звали ту собаку почему-то Кут-Катлай. Но Володя понимал, что это всё ветер, что это одичавший город морочит ему голову, и что карта, брошенная на дно опустевшей наплечной сумки, которую он тащил с собой с самого института, здесь не поможет. Да и прошёл он слишком много, чтобы воротить назад… И слишком долго, чтобы не дойти до домов. Володя остановился, задыхаясь от усталости и холодного ветра, рвушего с него всё, за что тот только успевал зацепиться резкими порывами, и толкающий Володю прочь. А может, природа умнее? А может, это знак, а не обманка? Не ловушка, а божественная длань, его отталкивающая от чего-то нехорошего? Володя прислушался к ветру. И ветер рыдал, стонал и скулил, шипел змеёй и кричал зимородком, переливаясь на все голоса отчаянья и странной, притупленной от долготы и неизбежности тоскливой боли. Володя поёжился, глубже втягивая голову в воротник, промокший и заморозившийся, колющий обжигающими иголочками в кожу шеи. И без того горящую от стужи. Он плюнул, — где-то внизу слюна, замёрзнув, звякнула о плотный наст, — и повернул назад, встав спиной к потоку снега, который до этого нещадно бил в лицо. В ту же секунду ветер переменился, развернулся, как бык, бежавший в красную тряпку и пробежавший насквозь, но уже притормозивший и снова её увидевший — и с новой силой набросился на Володю, целя в грудь острыми ледяными рогами. Володя шептал и шёл, и снег путался под ногами, поглощал рост и силы, как трясина… Но недолго. Володя был готов поклясться что шёл ровно назад, по своим же, уже заметенным бурей, следам — если бы не ветер, заставляющий Володю чувствовать себя флюгером: он не шёл, куда хотел, а его поворачивал ветер — и продолжал хлестать перьями, обращая свои порывы из быков в стимфалийских птиц. Володя был готов поклясться, но клятвы были бы тщетны: ветер смеялся во всё охрипшее и изорванное горло, а Володя стоял у начала замёрзшего озера или моря — но ни на карте, ни в географических справочниках никогда не указывалось, что в Вымержске есть водоёмы. По левую руку как будто бы только что возник, сцепившись из снега, белый валун из шершавого, голого и непокрытого снегом камня. Метра два высотой или чуть выше — но это было не важно! Это было неважно, по сравнению с озером, возникшем из ниоткуда, и валуном, нетронутым снегом! Володя взвыл — точно попав в ноту песни ветра, — и понял, что сошёл с ума. Снял сумку с шеи, швырнул её к подножию валуна и сам повалился рядом, спиной к озеру и ветру. Ветер, впрочем, тут же переменился и стал лизать ему потоками щёку с одной стороны, словно косясь и издеваясь, и наблюдая сбоку: ну, что, что? А Володя закрыл глаза, откинул голову на ледяную по температуре и шершавую по поверхности глыбу — и позволил изнеможденным сознанию и телу раствориться в ревущей одновременно как зверь и как дитя — буре. На закрытых веках ещё на насколько секунд отпечаталось последнее видение — серая собака, которую, конечно, почему-то звали Кут-Катлай, стояла на холме, выросшим перед ним, вернее, за ним, вернее, там, где Володя только что проходил по заснеженной равнине — стояла в охотничьей стойке, и глаза её сверкали маленькими голубыми звёздочками. Володя смотрел на невозможную собаку, чей силуэт перекрывал белый шум снежного потока — пока окончательно не умер. *** Воскреснуть пришлось от тишины и того, что кто-то упрямо толкал его в плечо и шептал хрипловато, но настойчиво и совсем как-то реально и по-человечески о том, что не время умирать, потому что мёртвое почему-то нельзя убить дважды, и чтобы он вставал, чтобы просыпался, и вообще… Голос вдруг замолчал, рука на плече ослабла, и щеки Володи, которую до этого сёк порывами ветер, коснулась что-то мокрое и влажное. — Не целовать, — поморщившись, на автомате пробурчал Володя. — А я и не целую, — ответил тот же хрипловатый, но теперь какой-то сероватый в своём спокойствии голос. — Это Кут-Катлай. — Кто? — Кут-Катлай. Моя собака. Просыпайся, я вас с ним познакомлю. — Так с ним или с ней? — продирая глаза и собирая силы, чтобы оттолкнуться затёкшими руками от земли, проворчал Володя. — У него нет пола, только тоска и отчаянье. — То есть мальчик? — Если хочешь. Володя открыл глаза и увидел плечи в черной кожаной куртке, из-под краёв которой выбивался светло-сероватый мех, пушистый, но какой-то грубоватый и раньше явно покрывавший тело хищного зверя. А выше была бледная шея, явно выпирающий кадык и лицо — странное лицо, красивого молодого человека с глазами убитой собаки: серовато-голубыми, пристальным и невыносимо грустными. Молодой человек посмотрел ещё немного на Володю и пожал плечами, как бы дополняя своё «Если хочешь» и при этом завершая разговор. При этом жесте длинные рыжие волосы, оттенка потемневшей от прошедших лет медной проволоки, соскользнули назад, на спину, обнажив усыпавшие плечи небольшие железные шипы. — Меня Володя зовут, — представился Володя. — Игорь. Нафига ты сюда забрался, Володя? — А разве нельзя? Игорь вздохнул. И кивнул в сторону озера. Оно, как ни странно, осталось на месте — и Володя с удивлением заметил, всё больше возвращаясь в реальность, что буря закончилась, но лучше видно не стало — непроглядную стену снега заменил клубящийся тяжёлый туман, дотянувшийся, впрочем, до небес и заставляющий теперь уже свет падать рассеяно и тускло, навевая странное, щемящее сердце чувство. — Видишь? — снова выдернул Володю в реальность Игорь, всё ещё указывая на озеро. — Пошли. Он поднялся, подхватил с земли небольшой серый рюкзак из грубой армейской ткани и пошёл первым. Володе ничего не оставалось, как последовать за ним. Хуже всего оказалось то, что Игорь шёл до невозможного медленно, и Володе приходилось беспокойно топтать землю за ним, не решаясь забежать вперёд или попросить идти быстрее. Неудобно указывать что-то местному жителю, явно лучше знающего, что да как, а с воображаемыми человечками — учитывая исчезновение некого Кут-Катлая, хвост-колечко которого Володя вроде и видел, скрывшееся за валуном, а вроде и нет… — просто глупо. Вариант сумашествия Володя предусмотрительно не отметал. Неисчезшее озеро же застыло странно — как будто кто-то поставил на паузу чёрно-белый фильм о крушении корабля в бурю, и им с Игорем переходилось перешагивать через ледяный волны, застывшие не просто возвышенностями, а вместе со всей рябью, отдельными лоскутами-кудрями, пеной и брызгами, только начинающими отлетать с разбивающейся о воду или берег волны. Это было… Странно. И страшно от живости, словно сошедшей с картины Айвазовского — что озеро вот-вот оживёт, и они провалятся, и они утонут… Но не так странно, как темнеющее сквозь плотный туман тёмно, очень тёмно-голубое пятно. Кругло-приплюснутой формы, идеально подходящей под аксонометрическую поверхность. — А это что там? — «Лунка». Покрыта ровным льдом. В ней ловят рыбу. Называется «Мидгардсорм». — Рыба? — Нет, Мировой змей. Мидгардсорм. Его так зовут. Володя сделал пару шагов немного быстрее, чем обычно, нагнав Игоря, и заглянул в его равнодушное и совершенно серьёзное лицо. И решил не вдаваться в подробности. Почти. — И он у вас в озере живёт? Или… Что это? — Озеро, — пожал плечами Игорь. — И он там не живёт, он там в заточении. — А-а, — протянул Володя с понимающим видом и опустил взгляд под ноги, чтобы не споткнуться… И рухнул от ужаса. Сердце ёкнуло и юркнуло куда-то вниз, забилось между рёбер и там дрожью стало постукивать — часто-часто, мелко-мелко, как робкий дождь. Володя не мог пошевелиться, и только смотрел под ушедший из-под ног лёд. А там, под толщей прозрачнейшего ледяного полотна медленно плыла в направлении «лунки» тёмно-синяя чешуя, огромная и частая, и Володе показалось даже на секунду, что это стая огромных осетров плывет в одном направлении — но под водой блеснул коготь, размером с меч, наточенный лишь с одной стороны, а может — это был лишь спинной шип. Плавник? Что это, чёрт возьми, было?! — Мидгардсорм, — ответил Игорь, протягивая Володе руку и помогая подняться. — Ага. — Всегда пожалуйста. — Спасибо, — запоздало откликнулся Володя, отряхнулся и поспешил за в прежнем равнодушии уходящим в сторону «Лунки» Игорем. — А это… Всегда у вас так? — Что? — Огромные з… Змеи? Да, ползают? — Нет. — И не страшно? — То, что мертво, ещё раз быть убито не может. — Чего? — не понял Володя, но тут же мотнул головой и задал вопрос поважнее: — А как у вас тут вообще всё устроено? — «Как»-«как»… Всё как у людей. Только озеро редковато появляться стало, — пожаловался он и тут же снова вернулся в ипостась воплощения серьезности и спокойствия. Или равнодушия. Володя их отличать ещё не научился. — Оно у вас, типа… Место меняет? — догадался Володя, вспомнив, что по пути в сторону города озера ещё не было. — Типа, — передразнил его Игорь с каменным лицом и добавил: — У нас тут всё место меняет, а что-то изчезает вовсе. Озеро, например. Фиг пойми, когда оно появится, и появится ли вообще. Так что когда всё же появляется, я сразу руки в ноги — и к нему. — А-а, — снова протянул Володя, понимая как минимум расстроенные чувства Игоря. — А ты как узнал, что оно здесь будет? — Кут-Катлай умеет чувствать, где что. Бывает полезно. Озеро найти, например. А так я из города лишний раз не выхожу. — То есть — есть всё-таки город? — обрадовался Володя. — Есть, — пожал плечами Игорь. — А тебе зачем? — Хочу пожить там… Немного. — Ну, поживи. Я не против. Разрешаю. Только Кут-Катлая не обижай. — Ни в жизнь! — поклялся Володя. — Ну и хорошо. — заключил Игорь и остановился. Володя осторожно выглянул из-за его плеча и почувствовал, как сердце наполняется ужасом и восторгом. Перед ними зияла «Лунка», а под ней — сверкал всеми точёными гранями огромный змеиный глаз, немигающий и идеально круглый, и над ним плыли льдинки с замёрзшим в них водорослями и парами-тройками рыб, похожих на насекомых, заключённых в янтарь. И при этом и змей, по сути, был насекомым, заключённым в такой же, только голубой, ледяной камень. Володя восхищённо задержал дыхание и прошептал, напрягая связки, как при крике от плохо сдерживаемого восторга: — И почему только этот змей перемещается вместе с озером? — не ожидая получить ответ на не столько вопрос, сколько благоговение перед вымержским мироустройством. Но Игорь ответил, опускаясь на одно колено рядом с прихваченный от валуна рюкзаком, совершенно спокойно, будничным и серьёзным голосом: — Так он это… Ведь скрывается от богов.