Вымержск

— На коньках кататься умеешь? Володя, опустившийся и было и пропавший взглядом к огромному глаза мирового змея, заключённого под идеально ровной ледяной поверхностью, непонимающе обернулся на Игоря и выгнул бровь: — А у тебя разве есть коньки? — Почти, — ответил Игорь с интонацией студента, чертёж, конечно же, выполнившего, но тетрадку, к его великому сожалению, не взявшего. Володя мотнул головой: замучили. Все эти школьно-университетские воспоминания и привычки мерить всё по ним, как по линейке — замучили и пришли в негодность уже в тот момент, как Володя только переступил порог первого класса, заходя внутрь самого кабинета. А уж теперь, когда он переступил порог кабинета черчения второго курса — прочь и навсегда, — все эти правила утратили малейшую ценность. Надо учиться жить по-новому, сначала, и с той же прилежностью. Забыть слово «не умею» и вызубрить «а ты научи меня». «Если не сложно». «Пожалуйста». И Володя поднял взгляд на Игоря, который протягивал ему уже те самые штуки из детства. Он достал их, получается, из серого рюкзака, с открытой пастью валявшегося рядом, на припорошенном снегом льду… Володя мотнул головой и признался самому себе, про себя, шёпотом: да, это те самые штуки из детства, которых он никогда не касался и которые страстно хотел, наблюдая, как на них катаются другие ребята. «Эти штуки» — были обыкновенными рыжими конькобежными лезвиями со скрученными носками, делавшими их похожими на шутовские туфли средневековых времён. Володя успел подумать, что и выглядеть на льду он будет примерно похоже, — прежде, чем Игорь повторил свой деланно-равнодушный, но настойчивый вопрос — и глаза его блистали с особой жаждой ответа: — Кататься на коньках умеешь? — На этих — нет, — ушёл от прямого ответа Володя, предусмотрительный, — по крайней мере на собственный взгляд, — решивший не упоминать, что кататься он не умеет в принципе. Ну, почти. Кроме единственного раза, когда дворовый мальчишка дал ему погонять свои эти лезвия, а мелкий Володя упал на лёд, сделав всего два неуверенных шага, и разбил коленки. Почти. Крови не было, а вот мачеха рыдала и ругала его весь вечер, пока не пришёл отец — от которого Володе влетело тоже… В тот вечер Володя взял карандаш, закрылся в комнате и по памяти нарисовал конёк своей мечты: металлически-серый от штриховки грифелем, точечный и островатый, шипами построительных линий ощетинившийся во все стороны чертёжного листа, стащенного с рабочего стола родителя. Потом маленький Володя долго сидел, смотрел на лист с коньком своей мечты, и совершенно взрослым чертежом изделия — разве что без размеров, исчисляемых в миллиметрах и расположившихся, как птички, на проводах стрелочек. И что-то щёлкало, как щелкает складываемый и раскладываемый, как механическое крыло, циркуль, в его голове, и деталями вставало в пазы, и машинка складывалась в голове… Осталось только подкинуть в топку уголь, который, известно, брат карандашному грифелю… И духовный паровоз любви Володи к чертежам заухал и заревел — от обиды, радости и осознания собственной непоколебимой силы. Единственное пустое место на листе — табличку, Володя заполнил с особой гордостью и уверенностью в каждой букве, выводимой бережно детским, чуть дрожащим от предвкушения почерком: «Наименование: Мои коньки Чертил: Володя Вертикаль, материал: мечта, масштаб: 1:1, Проверил: » — эту ячейку он без особых угрызений совести оставил нетронутой, и тут же записал дату — рандомными циферками: 07.25.80 г.» Хотя год был далеко не восьмидесятым. Впрочем, как и сейчас. Володя почти с первого раза не то чтобы правильно, но вполне устойчиво повязал рыжие конькобежные лезвия к своим зимним ботинкам, стараясь игнорировать скептический взгляд Игоря. — Ну, вставай, — и Игорь поднялся первым, и Володя, ещё не встававший на коньки, даже не заметил, насколько легко и буднично это было сделано. Потом понял: это как аккуратное приземление снежного барса после трёхметрового прыжка в высоту: так же легко, так же буднично, и так же — недостижимо. И схватился за протянутую руку Игоря, тот подтянул его к себе, и отпустил, сделав два шага назад. Именно шага, но с танцующим подволакиванием — словно Игорь одновременно не помнил, что под ним лёд, и шел как по земле, и при этом — помнил прекрасно и потому шёл по-особому, и именно это позволяло ему идти как по земле. А Володя почувствовал, как у него задрожали лодыжки, заходили из стороны в сторону всё чаще и чаще, и дрожь, укрупнившись, передалась ногам, а потом и всему телу. — Ты давно, что ли, в прошлой раз катался? — В детстве, — снова недоговаривая, ответил Володя, и Игорь, выжидающе наблюдавший за ним, невозмутимо пожал плечами: — Ничего. Быстро вспомнишь. Пронаблюдав ещё пару секунд за надвигающимся и продолжавшим дрожать всем телом Володей, Игорь устало вздохнул и протянул ему руку: — Помочь? — Ага, спасибо, не откажусь, — пробормотал Володя, вцепляясь в запястье Игоря обеими руками. — Спокойнее, — мрачно укоротил хвост бесконечной змее тревоги, пожирающей саму себя в володиной душе, Игорь. И сделал несколько шагов спиной назад, двигаясь, словно ноги соскальзывали, и он вот-вот должен был упасть — но плавно и полностью контролируя ситуацию. И своё тело. Чем Володя похвастаться не мог. — Фонарики? — Что? — Умеешь делать «Фонарики»? — спросил у него Игорь, продолжая ехать спиной вперёд, и перехватил одну руку Володи в свою вторую — так, что держась за обе руки, он теперь просто катил Володю за собой — Володю, сосредоточенно смотревшего на змеиную чешую подо льдом с единственной мыслью: «Не упасть». — Тебя Мидгардсорм, что ли, смущает? — проследив за володиным взглядом, предположил Игорь. — Не… Совсем. — Ты кататься-то вообще умеешь? Володя промолчал, не поднимая взгляда, и продолжая тащиться за Игорем. И только чуть сильнее сжал пальцами его руки. — «Не совсем»? — без злобны, но и без радости передразнил его Игорь. Секунду подождал, и вздохнул. — А ходить ты умеешь? — Ногами? — Ногами, по земле. Умеешь? — На да… — Тогда иди ко мне. Спокойные руки вдруг выскользнули из дрожащих володиных пальцев, он вздрогнул и вскинул голову на отъехавшего на метров на пять и остановившегося там в сухом ожидании Игоря. — Просто иди. Ногами. Как по земле. — Это не так работает… Но Игорь промолчал и остался стоять, не сделав ни движения. Только лёгкий ветер чуть подкидывал его волосы за спиной, заставляя взблёскивать железным отливом в луче пробившегося сквозь облачное, но светлое небо холодного зимнего солнца. Когда Володя всё же решился, то дошёл до Игоря на коньках без особых проблем. И понял, что ноги дрожали больше от страха, а не от неустойчивости. Игорь снова молча взял его за руки и потянул за собой, кратко сказав идти так же, как и по земле, перебирая ногами. Володе быстро надоело стучать по льду каблуками конькобежных лезвий, и он стал давать им чуть выскальзывать из-под себя, только лишь чтобы оттолкнуться и снова подтянуть под себя ногу. Тем более, что Игорь крепко держал его и вскидывал бровь в жесте «Вот именно» каждый раз, когда Володя восторженно поднимал на него голову после нового открытия в законах движения по льду. Лёд оказался не скользким. Непредсказуемым — да, но Володя, смотря на Игоря, чутко и смело поймал и допустил в осмелевшее бьющееся сердце мысль, что и это — не навсегда. Надо лишь чуть больше практики… И он станет бегать по застывшей воде, как водомерка — по живой. Тем более — если такой учитель-друг будет рядом. — Я отпущу тебя, а ты просто делай то же, что и до этого. Хорошо? — прервал его мысли Игорь и разжал пальцы с его запястий, оставив Володе выбор, когда отпустить его руки — самому. Володя вздохнул и выпустил его руки из-под ладоней. И сделал несколько шагов — идеальных, правильных, конькобежных. Сердце восторженно заликовало сотней частых барабанных ударов, Володя выпрямился, чтобы увидеть одобряющий игорев жест… Равновесие покинуло его мгновенно. И, качнувшись вперёд, чтобы не рухнуть на спину, Володя наклонился, потянулся было к Игорю — и с размаху приземлился на колени. Чёрт… Почему так больно. На вопрос не осталось ни сил, ни удивления. Слишком неожиданно это произошло после взлёта верно уловленных, правильно сделанных и ставших было понятными движений… Володя упёрся руками на лёд и так и остался стоять на карачках, даже когда увидел, что почти у самой головы остановились тёмные кожаные сапоги с аккуратной и даже ритмичной по-особому шнуровкой прикрепленных к ним конькобежный лезвий, слегка запылившейся в снежном порохе. — А теперь будем учиться падать. Это самое главное. Вообще. Но здесь… Игоря прервал собачий лай, — вернее, полулай-полувой, грезившийся Володе сквозь бурю. Он повернул голову на звук, но так, чтобы не было заметно лица Игоря, и увидел серую собаку, похожую на волка всем, кроме хвоста, загнутого колечка, и светящихся голубыми звёздочками сквозь туман глаз. Лапы собаки двигались под ней, как маятники старых часов, и тело становилось всё больше, ближе и отчётливее можно было рассмотреть детали. Голос Игоря сверху заключил с напряжённой, но явно контролирующей ситуацию серьёзностью: — Кут-Катлай вернулся. Пора домой. Что-то вдруг ёкнуло в груди Володи ярко-желтым, канареечный цветом, и мелкими хрустальными брызгами кольнуло лёгкие. «Домой». Они пойдут «домой».