Вымержск

Ветер бесновался, как раненое животное, заключённое в стеклянной коробке, полной белых, безжалостно и безостановочно жалящих ос. И он, — ветер, — мчался от них, а снежные осы неуклонно летели к истерзанному телу и впивались в него, пронзая до костей — то и дело промахиваясь по двум человеческим силуэтам. И одному собачьему. Володя брёл, утопая в снегу и еле переставляя ноги, выдохшийся ещё в начале буре, но только физически — упрямство и доверие к Игорю его были неиссякаемы. И Володя то и дело вскидывал на него голову, по-собачьи верными и серьёзными глазами впивался в развивающуюся от резких порывов рыжую гриву, служившую ему красным знаменем и сигнальным флажком, и шёл, не отводя взгляда — пока глаза не начинали болеть от белизны, ветра и бьющего со всей силы твёрдых комков снега: по щекам и успевающим в последней момент закрыться векам. Смотрел, терпел, а потом опускал голову снова и жмурился, стараясь идти на слух и особое чувство, которое помнил ещё с похода в горы — незримый трос, связывающий тебя с приятелем даже после того, как он сорвался в пропасть. Тем более — после этого… А Игорь шёл, как ходят красные волки, и волки вообще — ступая по насту особой звериной походкой, почти не проваливаясь, и потому стоя выше и видя дальше, чем Володя. Истинный вожак. И за ним: за вожаком, другом и хозяином — это отношение Володя читал в голубых глазах, — неотступно следовал Кут-Катлай, игорев пёс. Или собака. Пол зверя Володе выяснить так и не удалось. Да и это было неважно: Володя всё сильнее и сильнее предчувствовал, что после этого конкретного шага — следующего сделать не сможет. После этого. Или этого. Или… Силы стремительно таяли, как снег на разогретой сковороде, и Володя, смирившись с мыслью погибнуть от голода, сделал последний рывок, вцепился Игорю в плечо и попытался поворотить его лицом к себе. — Чего? — не оборачиваясь и даже не сбавляя шаг, сквозь свист бури рявкнул Игорь. — Я умираю. — Умирай, — с полнейшим равнодушием отрезал Игорь. Володя аж вскинул на Игоря голову и невольно продолжил идти, сам того не замечая от потрясения. А Игорь, секунду выждав окончания особо сильного порыва, повернулся к ветру щекой и профилем к Володе и сумрачно добавил: — Умирай, но не останавливайся. Остановка — смерть. — Но я — уже… — начал было Володя, но Игорь схватил его за воротник и потащил за собой, пережав ненамеренно, должно быть, горло, заткнув тем самым Володю на некоторое время, и сухо возразил: — Нельзя убить мёртвое. И немного приослабили хватку, так, что Володя смог бы говорить — если бы нашёл слова и силы на то, чтобы их произнести. Они с Игорем шли молча ещё минут двадцать, а может — всего две, — Володя памятовал о законе растяжения времени в моменты боли, отчаянья и зимы, когда ты один на один с жестокой природой… Правда, помнил он это из книг. Книг, в которых это никогда хорошо не заканчивалось. Сглотнув ком вязкой слюны в пересохшее горло, Володя уже без былой театральности попробовал предложить, чувствуя, что до тошноты задыхается от ветра, и с ужасом слыша, и как срывается на молящую интонацию его голос после каждого рваного вздоха: — Может… Тогда не остановка. А привал? Временный. Игорь промолчал, снова не обернулся. — У меня болят колени, послушай… Игорь, да я тебя богом молю! — вскрикнул Володя, но Игорь вдруг дёрнул его за воротник, притянув к себе, и зло шепнул, не отводя направленного в пустоту перед собой взгляда: — Нет здесь бога… И это было сказано с той интонацией, после которой любые контраргументы теряют свою силу, и Володя смог лишь поёжиться и вжать голову поглубже в воротник. Ребёнок, почти всё детство проведший у тюрем, которыми кишел их жилой район, — узнал голос человека, который раньше — верил, безотказно, беопровергаемо верил, отдавал всё лучшее и жертвовал всем, абсолютно всем, чем только пожертвовать мог… влюбленный в своё божество, приученный другими людьми Его любить — а потом, когда он в первый и единственный раз попросил Его о помощи, этого всесильного Бога, которому он отдал всего себя… Тогда, когда эта помощь была нужна — всевидящее око оказалось закрыто, а вселюбящая длань не приняла его, убитого, в свои воскрешающие объятия. — Ты… — Мечтал. Всего себя отдал. Каждый день, каждый свободный час… — на переносице Игоре выступили морщины, предвещающие звериный оксал, скрытый от володиных глаз поднятым воротником. Сбоку послышалось вторящее рокотание Кут-Катлая. Володя удивлённо покосился на него, а Игорь ни с того ни с сего продолжил переменившимся голосом: — Я должен был им стать. — Кем? — осторожно спросил Володя, подняв взгляд на Игоря. Глаза того вспыхнули, как два янтарных камушка, за которые занесли дрожащее от ярости и злости пламя зажигалки. Острое, яркое и способное воспламенить вокруг всё, как если бы всё — было бензином. — Хоккеистом, — прошептал, резко охрипнув, Игорь и тут же вспыхнул: — Нет! Ты не понимаешь! Это было очень, правда, по-настоящему важно! Я… — Я понимаю, — успокаивающим и искренним тоном перебил его Володя, дружески сжимая в первой ладони ткань куртки Игоря, в которую вцепился со своим «Умираю» в самом начале разговора, и кладя вторую ладонь на плечо той руки, которой Игорь тащил его за собой. Пыл Игоря угас от удивления. А Володя, всё также держась за него, продолжая идти плечом к плечу и не отводя взгляда от янтаря пылающих сдержанным огнём глаз аккуратно поинтересовался: — А… Что именно помешало? — Сломанная нога, — Игорь мотнул головой и отвернулся, но Володя видел его широкораспахнутые глаза, словно вот-вот Игорь должен был проборматать: «Почему?.. Почему я это рассказываю?». И вдруг пояснил: — Надо было защитить младшего брата. А… А реабилитация была слишком долгой. Мне просто не осталось места в команде, — понизив голос, сообщил он, явно допуская мысль о неполном понимании Володи внутрихоккейных распрей и сложностей. А Володя понимающе и благодарно кивнул. Игорь покосился на него и грустно улыбнулся краем губ, — по крайней мере, тем, который было видно со своей стороны Володе. И добавил заключающим историю тоном: — А на следующих год уже не набирали. Володя вдохнул было, чтобы на выдохе придумать и сказать что-то ободряющее, но вместо этого врезался во что-то плечом на всём ходу и айкнул. — Это… Камни? Что это такое, Игорь? — потирая плечо, Володя перевёл взгляд с огромного белого валуна, смутно знакомого, на Игоря и… От выражения лица Игоря у Володи не только холодок по спине пробежал, но и подкосились гудящие колени. Но он выпрямился и окликнул Игоря, замершего с выражением святого ужаса на побледневшем, под цвет окружающих их десяти или двенадцати волунов, лице: — Игорь? — и только сейчас заметил, что ветра нет. В круге из камней нет. А за ними — снег валит сплошной стеной. — Идём. Здесь нельзя долго оставаться, — вдруг раздался голос Игоря, и он, отпустив Володю, резко повернулся и направился прочь. Володя повернулся за ним, а всё последовавшее за тем развивалось воистину стремительно. Слишком стремительно, — чтобы по закону растяжения времени не занять в сознании Володи целую вечность. И не отпечататься на сетчатке каждым. белым. волосом. той. шерсти. Голова, размером с собаку. Длинная, пологая морда без переносицы. Черный нос, а вдалике за ним — широко посаженные угольки глаз, воспламенившиеся, как бензином облитые два янтарных, полупрозрачных камня, за которыми занесено было пламя зажигалки. Яркое, острое… — Это… — невольно вырвалось из похолодевших володиных губ. Это был белый медведь. Огромный, как камни, белый, как их поверхность, голодный и злой, как обезумевший ветер, ревущий окрест каменного круга. В которым, как показалось Володе, а проверять он стал, вдруг стало не хватать одного, самого высокого монолита… Зверь выдохнул с рокотом, сделал шаг — и, оттолкнувшись от земли, поднялся на задние лапы — став настолько огромным, что плечи его закрыли солнце, а тень накрыла Игоря с Володей, как накрывает зверя сеть ловца. И в тени, покрывшей зловещей маской морду колоссального зверя, его золотые глаза сверкали ещё ярче и реалистичнее. Володя вдруг, в последний момент, запоздало — осознал, что это — не кошмар, не видение, и не галлюцинация. А если и так — то этот морок почему-то может убить их. Дело ли в сверхъестественном круге? Дело ли в общей аномальной природе природы Вымержска?.. Это было важным, но безответным вопросом, тонущем в шуме сотне других криков сознания, мешающихся в общий шум в ушах и отстукивающие барабанные удары у самых висков, — когда зверь выдохнул сноп пахнувшего чем-то металлическим пара, обжёгшего щеки и лёгкие, когда Володя попятился, споткнулся, вскочил — и вдруг вспомнил все книги и фильмы, все байки и истории, все, все, все человеческие воспоминания и всю боль от вонзающихся, ломающих ребра и разбивающих на лоскуты весь неизменно богатый внутренний человеческий мир — медвежьих когтей, и удары огромных лап с черными подушечками. И огромные, гладкие белые зубы, сверкнувшие и лёгшие в неполном укусе на воздух с гортанным всхрапом. И как зверь, осмотревший и осмысливший их с Игорем, как добычу, вдруг отмер и, не опускаясь с задних лап, шагнул, и шаг обрушился грохотом, с которым рушились хрустальные замки всех мечт и надежд Володи, идущего в город-призрак в сопровождении друга, у которого, кажется, тоже должно было рухнуть, пробив и прибив к земле накрепко пятки, под самую землю, дрожавшую от шагов приближающегося хищника, — сердце. Мёртвое не убить дважды, но убить живое… Единожды. Мысль забилась ласточкой в цепких руках, но писк и хруст её крыльев и маховых перьев заглушило шумное звериное дыхание. Володя отступил ещё на шаг назад, и — неожиданно для себя окончательно сдался, позволив себе окаменеть — с мыслью, что камень будет терзать труднее, чем человеческое слабое тело… Откуда-то возник Кут-Катлай. Метнулся наперерез белому медведю с золотыми глазами, вспыхнул лаем, голубым и пронзительным… Медвежий рёв из чёрной, высоко распахнувшейся пасти обрушился на него широким ударом палаша, — но пёс выдержал и запрыгал снова, фехтуя телом, лаем, укусом… — Бежим. — Игорь рванул Володю за руку, и потащил за собой. — Эй! Эй! А как же твоя собака! — опомнившись, попытался вывернуться из его рук Володя. Но Игорь стремительно вытолкнул его в бурю, за край каменного круга, и выпрыгнул сам, — тут же захлебнувшись, как и Володя, в бросившимся на лицо снеге. — Он не моя собака, — припав спиной за камень, отрезал Игорь, сверля Володю глазами. Тот упрямо мотнул головой: — Но ведь друг! — Как ты не понимаешь, дурень… — Игорь, явно бывший не против продлить нелестную характеристику его ума и характер, но проглотил вместе со страхом, лишь оттолкнулся от камня и жестом приказал Володе бежать с ним. Володя мотнул головой и попятился к кругу. Вздохнув и на несколько секунд вернувшись из смеси ужаса и тревоги в прежнее отрешённое расположение боевого духа, Игорь заверил Володю голосом искренним и властным, таким, которому не просто хотелось верить, а просто верилось — бесповоротно: — С Кут-Катлаем всё будет хорошо. Всё остальное я объясню по пути. Бежим. — Он вернётся? — сделав несколько шагов и переходя на бег, уточнил Володя у бегущего наравне с ним Игоря, заглядывая в глаза с настороженно и испуганно сузившимися зрачками. — Вот увидишь, — без малейшей задержки подтвердил Игорь, а отсутствие пауз в вопросах на жизнь — первое и главное подтверждения искренности их говорящего. И Володя с облегчением выдохнул, и тут же вдохнул, чтобы не сбить дыхание, так важное для бега. А бежать по снегу оказалось намного легче, когда шаги приходятся достаточно широко, чтобы трещенки, которыми пошел наст у прошлого продавленного след не касались следующего снега — и ноги не проваливались по колено или ещё глубже. И когда Володя наловчился и смог бежать наравне с Игорем, почти не задыхаясь и не спотыкаясь о становящиеся всё более позднозаметными в наступающем сумраке острыми ледяными буграми, он решился на новый виток разговора о вымержском мире. Потому что хотелось неотрывно смотреть на пусть и испуганное, но сосредоточенное лицо Игоря, а не натыкаться, обернувшись, глазами на два янтарных всполоха сначала на белом сплошном полотне бури, позже — на синевато-сером, и теперь уже совсем вечереющим, и не знать, кажется ему или это преследующий их зверь вдруг зажмуривается, ведь умеют же белые медведи закрывать лапой чёрный свой нос во время охоты… — А… Тот зверь, он?.. — Будет преследовать нас, как и любой белый медведь, столько дней, сколько понадобится. — Вдох, выдох, на секунду дольше задержанные закрытыми глаза — и снова распахнутые вперёд: — Мы успеем добраться до города. Кут-Катлай должен был увести его в другую сторону, но медведь вернётся к… Тому месту и возьмёт наш след. Придёт к городу. Мы закроемся в одном из домов, он затаится на улице. Будет изучать наше поведение, и если повторим хоть одно действие, не изменив последовательности или времени, больше двух раз — на третий он нас схватит. Игорь замолчал на секунду и, пока Володя молча всё это осмысливал, зачем-то добавил: — Как и всякий белый медведь. — Угу. А что это за «то место»? — Это… — начал Игорь, и запнулся на полуслове, чудом не споткнувшись в реальности. И зрачки его забегали, подбирая слова, а Володя понял, что у «того места» есть название, но Игорь не хочет его говорить: то ли потому, что оно Володе ничего не скажет, то ли потому, что может сказать слишком много. Наконец, Игорь выбрал правильные слова, и решил начать — но подозрительно издалека: — Понимаешь… Тот белый медведь… Он не совсем медведь. Вернее, не совсем обычный. Вернее… Он — мой демон. Володя вздрогнул, и непонимающе впился в Игоря глазами: — У вас с ним, типа… Вендетта? — Нет, он — только мой демон. Внутренний демон. А то место… Оно, ну… Считай, что пентаграмма, что ли? — И поэтому он появился там? Его кто-то вызвал? — Я его вызвал, — опустил голову и виновато и измученно мотнул рыжей гривой Игорь. — Он мой внутренний демон, который идёт теперь по моим следам… По нашим, вернее. — И что его вызвало? — Воспоминания, — пожал плечами Игорь, и на бегу это выглядело как-то странно и забавно одновременно. Но Володя не улыбнулся. — Воспоминания о…? — Хоккее. А, ты же не знаешь… — вдруг догадался Игорь, улыбнулся краем плотно сжатых губ и резко помрачнел. — Белый медведь — это символ той команды, за которую я хотел играть. Володя открыл было рот, чтобы угукнуть или удивиться, но Игорь вдруг остановился. Володя затормозил, пробежав по инерции немногим дальше, и тут же обернулся. Игорь стоял, плечи его ходили вверх и вниз от тяжёлого дыхания, хрипящего слишком похоже на зарождающийся в горле рык… А глаза горели пылающим янтарём. — Я должен был быть им! Понимаешь?! — Понимаю. Ну чего ты… — не успев испугаться, мягко осадил его Володя. И дружелюбно улыбнулся: несильно, но в самый раз, чтобы показать, что не боиться и не ненавидит. — Смешно тебе? — рявкнул Игорь, и клыки его, белые, крупные и притупленные, сверкнули, как сверкает распахнутая за секунду до укуса медвежья пасть. — Нет. Просто… Когда на красивых людей смотришь — ведь улыбаться хочется, да?.. — неловко попытался извернуться, как попавший в капкан волк прыгает вкруг да пляшет, надеясь уйти, не перегрызая себе лапу, — Володя, который помнил лишь один безотказный вариант ублажить уязвленную гордость. Правда, до этого Володя пробовал трюк только на университетских девчонках. На них — срабатывало… Они как минимум переставали злиться и перенимали шуточный тон, и с ними можно было договориться… Игорю же это было равно что обухом по голове. Он моргнул, осмыслил, огненный свет спал с его глаз, как падает слабо закреплённая драпировка, и он мрачно огрызнулся, опустив взгляд: — Не знаю. Никогда не видел красивых людей. Володя негромко, больше для себя, хмыкнул: не привыкать, с такой-то своей внешностью… Ничего шибко уродливого, только вся красота сфокусировалась в сероватых глазах, — это ему все говорили, сотни раз. И он в это искренне, и небезосновательно уверовал. — Ну, попадём домой — заглянешь в зеркало, — Володя подмигнул поднявшему прищуренный взгляд Игорю. — Ты же сам говорил: «Надо спешить». — Разве? — холодно бросил Игорь, подходя и недоверчиво осматривая подозрительно положительного Володю. — Я говорил, что мёртвое нельзя убить… — Дважды. А мы пока живые. Идём? — Бежим. И с предпоследним я бы поспорил, — отталкиваясь от снега первым, немного странным, но вполне подошедшим бы хоккеисту шагом, перешёл на лёгкую рысцу, постепенно ускорясь, Игорь. — Поспорим дома, хорошо? — осторожно предложил Володя, нагоняя и подстраиваясь под его скорость, и затаил дыхание в ожидании ответа. «Дома». Примёт ли его Игорь за своего или поставит на должное, гостевое место?.. Игорь на бегу смерил его задумчивым взглядом с ног до головы, вздохнул и заключил: — Хорошо. Только… — Что? — воробьём при первых ударах града встрепенулся Володя. — Только без меня дома ничего не трогай. Договорились? — Если тебе так будет удобно, — передразнил его давнюю фразу Володя, и, увидев мелькнувшую на секунду кроткую улыбку Игоря, со спокойным сердцем вдохнул в грудь полный поток бурного, свежего от сыроватой темноты зимнего ветра. С почти спокойным сердцем — откуда-то издалека разнёсся громоподобный звериный рёв. И Володя сразу сообразил, что такой рокот могла издать лишь живая машина для убийств с объёмом лёгких, равных по метражу разве что лёгким виденного немногим временем, но многим пройденным расстоянием ранее белого чудовища. Или льва. Но львы Вымержска, как подсказывала Володе интуиция, скорее всего, выглядели примерно подобным белому медведю образом. Или — им же и являлись…