Вымержск

— Белый лев Вымержска. Так его называли. — Кто — называл? — Все. — И ты тоже? — Нет. Он умер задолго до моего рождения. Но он жил здесь. В одной из этих комнат. Послышался керамический лязг, и Володя с особым трепетом проследил за парой выплеснувшихся через край чайных капель, когда они с хозяином квартиры и всех трёх, единственных, но не одиноких в своей высеревше-немой компании стоявших треугольником посреди заснеженной зимней пустоши домов — Игорем, чокнулись совершенно непохожими друг на друга кружками, и чай в них крутнулся и подпрыгнул к бортику другой кружки, коснулся, как собаки косаются друг друга при встрече носами, и вернулись к своим хозяевам, свернувших в прежний клубок с кружащиеся на дне маленьким торнадо из чаинок. Красиво. И уютно. Вообще, Игорь предоставил Володе, как гостю, самому выбирать себе кружку и что-то даже попытался пошутить про бога и охотника за сокровищами и приключениями, взявшего псевдоним в честь своей собаки — но, увидев непонимание в глазах Володи, тут же осёкся и снова стал серьёзнее, но уже с теплотой в глазах — оставшихся видно, после той янтарной вспышки… Володя выбрал себе невысокую, как и он сам, кружку с потрескавшейся на почти ровные геометрические фигуры эмалью, и пока Игорь разливал чай по кружкам, — его и своей белой, высокой, с акварельным рисунком ёлочки на кусочке бумаги тридцать на тридцать миллиметров со рваным краем, аккуратно и как-то с особой бережностью приклеенной к кружке обмотанным по кругу скотчем, — и бросал три сушённые красные рябинины (две — Володе, и одну себе), сам Володя наблюдал за этими трещинками, такими тревожными своей неправильностью, и ей же — до невозможного живые. Так, как никогда не были живы его чертежи. И ведь это не делало их плохими. Всего лишь вторично убивало и без того мертвую деталь, в сотый раз переносимую на чертёжную бумагу. Наверное, из-за этого Володя и покинул по итогу лет университет… Он инженером мечтал быть, а не заниматься всю жизнь слепками безжизненных лиц в учебном морге, полном остывших тел гипотез и устаревших теорий. Володя вздохнул и вдруг заметил, что все его знания о жизни ограничиваются черчением, университетскими уроками черчения и тягой к познанию жизни — другой, дикой, неотрывно связанной с природой, и так крепко, как связаны между собой брусья плота, брошенного сплавляться в одиночку по бурной, непредсказуемой реке, и увлекающий на себе вглубь природы человека, который позже рассказывал им, студентам, из жизни нюхавших в лучшем случае лишь клей-карандаш, — о том, как звучит река, как стонут сосны под поющим ветром, как злится птица на незванного гостя и заходится вдруг трелью, громкой и пронзительной… А теперь — вот она, природа, и вот она — жизнь, как выяснилось вдруг, со смертью неразрывно граничащая. Тёплая кухня посреди степи, в сотни слоев засыпанной снежными семянами, которые никогда не прорастут, никогда не взойдут снежным цветами, никогда не дадут плодов… Володя задумчиво подул на одну из ягод, плававшую посередине круга чайного полотна, и ягода, едва сопротивляясь обыкновенными законами физики, покорно прибилась к краю и там задрожала, танцуя на воде. Вот так и человека, подумал Володя, гонит ветер. Или судьба. Если он, конечно, всего лишь ягода. Наверное. Володя подумал, поднёс к губам кружку, отхлебнул и зажмурился от удовольствия: это оказалось горячо, но ровно настолько, чтобы обжигать с тем блаженством, с которым Володя когда-то обжигал ладони о батареи в ледяной комнате: отопление включали тогда, когда хотелось крутым шишкам повыше. И Володя ходил с воспалением лёгких каждый ноябрь, и кашлял, и кашлял… И по итогу — охрип. Эти «крутые шишки»… И Володя вспомнил, кажется, совсем неоткуда и ни к чему, что из шишек ведь тоже — делают варенье. Не только из простых ягод. Но и… — А тот белый лев Вымержска… Можешь рассказать о нём? — Я лучше тебя отведу в его янтарную комнату. Останутся вопросы — отвечу. Володя поднял на Игоря взгляд. И почувствовал приятное, но незнакомое дотоле чувство, теплющееся белыми угольками в груди от вида того, как Игорь становился всё более и более разговорчивым, и теперь уже и предложения его звучали по-человечески, — а не только голос. Было в этом что-то такое. Смотря на явно немного смутившегося от неотрывно взгляда на себя Игоря, Володя сделал ещё один глоток чая, пахнувшего и звучавшего по-вкусу, как пахнет и звучит утренний осенний лес — которого здесь не было никогда… Наверное. А через час они уже стояли у входа в Вымержскую янтарную комнату. Игорь толкнул дверь и отступил на шаг, галатливым жестом пропуская вперёд Володю. Погрустневшие, как в первую встречу, глаза его были задумчивы и немного туманны. Как голубой асфальт, припорошенный слабым осенним снегом. «С чего бы это?» — мимолётом подумал Володя, переступая через порог. И в следующею же секунду другое чувство напрочь выбило возникшую было догадку из голову. Золото. Сплошное золото покрывало стены, как шикады древесные стволы, и так же, как их крылья, дребезжал на золоте свет, через дверь просочившийся в комнату. На странном золоте. Очень странном… Володя прищурился, наклонился к стене и вгляделся внимательнее. — Это… — Янтарь, — ответил, точно угадав ход володиной мысли, Игорь, заходя следом в комнату и оставляя за собой незакрытой дверь. — Иди, осмотрись, я тут постою… Для вопросов. Володя кивнул и в восхищённом молчании проследовал вглубь комнаты, покрытые янтарем стены которой вспыхнули изнутри от того слабого света, что дотянулся до них, и освещали собственным светом, преломившимся в них и шедшем изнутри — соседние, менее прозрачные и более жёлтые, светлые плитки, по цвету равные пожелтевшей слоновьей кости. Только — идеально гладкие и по-королевски холодные. Володя некоторое время завороженно гладил камень, чувствуя подушечками пальцев гладкие малые перекаты на стыке камней, пока руки его сами не поднялись к позолоченной раме, состоящей, кажется, из одних только ветвистых вензелей и янтарных вкраплений. — Что это? — Янтарная комната, — пожал плечами Игорь. — Ты хочешь сказать… Та самая, которая считается безвозвратно утерянной? — А она разве считается безвозвратно утерянной? — в свою очередь, но более равнодушно удивился Игорь и снова пожал плечами: — Может, и да. Не может. А так и есть. Боже мой. Володя, от сходящей с ума бабки по материнской линии, куда его часто сплавляли родители до развода, — только и слышавший, что о пропавшей янтарной комнате, в которой старуха когда-то единожды оказалась, с детской любознательностью и жаждой любой, абсолютно любой информации, — впитывал каждое слово о безвозвратно утерянной драгоценности редкостной, да и неповторимой, по сути-то, красоты. О янтаре, которым, как священным золотым огнём, были объяты стены, о подсвечниках, — вот и они, стоят себе на комодах с янтарными же пятнами и той же почти что живой вензельной вязью, — о рамах под картины и фрески из янтаря же и яшмы… Володя оглянулся и наткнулся глазами на самую огромную, самым пышными золотыми, рифлёными и нежно, до почти полупрозрачности вырезанными из дерева листьями… В ней заключён был портрет, принадлежавший вряд ли кому-то из королевской семьи, да и кисть художника, после которой время ещё не успело испещрить поверхность холста частой паутиной трещин, выдавала картину более поздней работы. — Это и есть ваш Вымержский лев? — догадался Володя. Игорь отвлекся от созерцания дверного косяка напротив себя, оттолкнулся от двери и подошёл Володе, и в том, как он убрал руки за спину и слегка приподнял краешки губ в экспертной, благоволящей володиному незнанию улыбке, позволявшей же его знанию проявиться, как прожилкам янтаря на свету, — выдавало и было считано Володей как настрой на долгую историю или беседу. — Да. Вильям… Вильям, кажется, Нильский его звали, — сообщил Игорь и прокашлялся в кулак. — А что у него с именем? — А он не совсем «наш» был. Но фамилия, наоборот, была хорошая, «наша». — Расскажешь подробнее или мне каждое предложение отдельным вопросом выманивать? — шутливо набычившись, с улыбкой поинтересовался Володя. — Расскажу, конечно, почему нет… Одна из главных легенд Вымержска, как-никак. И пожал плечами, переведя взгляд на портрет, в чём Володя понятливо последовал его примеру. На картине замер, запечатлённый словно в следующую же секунду после рассказанной шутки мужчина: губы его подернула лёгкая, неровная и явно сильнее кривящая слева и вверх улыбка, но мужчина ещё не успел улыбнуться полностью — только в глазах навеки осталось запечатлено смеющееся мерцание, и заметнее от улыбки стала сеточка морщин в углах глаз. В его лице сквозила приятная, слегка сдерживаемая искренность, и расслабленно и гордо опущенные широкие плечи выдавали спокойствие и хорошее расположение духа, в котором мужчина пребывал, когда его… — Погоди, это что, фотография? — Именно. Причем цветная и очень качественная. А в рамку он сам её поместил, должно быть, понравилась. — Игорь сказал это со странной, словно бы непонимающей и неодобряющей интонацией. И, то ли вспомнив о володином незнании, то ли поддавшись собственному желанию — пояснил: — У него много картин было. Хорошие, дорогие портреты. Их вывезли ещё в прошлом столетии какие-то умные дяди из некой делигации, — Игорь хмыкнул, и лицо его перекосило от презрения к «дядям», своровавшим из его города принадлежащие ему, — и Игорю, и городу, — искусство. — А… Почему не забрали всё это? — удивился Володя, ободя взглядом стены, полные янтаря. Такого живого, что он никак не мог быть подделкой. Но других причин… — Они хотели. Но началась буря. И — продолжается до сих пор, — со странной смесью обычного равнодушия и пробивающегося сквозь неё ядовитой гордости сказал Игорь. Володя снова повернулся к фотографии. — Вильям Нильский, значит? Володя краем глаза заметил, как Игорь молча кивнул ему, позволяя вглядеться в картину внимательнее. И самому увидеть что-то неумолимо важное, скрытое в ней. Что ж. С начала, но чуть рассфокусировав взгляд — Володя помнил, что так легче найти ошибку или потерянную в бардаке вещь. Мужчина средних лет, может, даже старше. И скорее всего — старше. Видимая одежда проста, но элегантна (Володя даже на секунду обрадовался, что вспомнил подобное слово): на широких плечах покоился идеально-белый, с холодноватым отливом, точёный в своей умеренной угловатости чистейший пиджак, накинутый на белую же рубашку с тонкими, нежно-золотыми прожилками. На плечах лежали золотые погоны, но перспектива безжалостно сплющила нанесённые на них знаки отличия, а чуть ниже сердца, там, где фотографию обрезал край картины, сверкало что-то оранжеватое, похожее одновременно и на золото, и на медь, и ни на что из них одно — видимым полукруглым краем. Володя мотнул головой. Одежда всё как-то невыносимо и настораживающе отвлекало его от лица — и не от снисходительно-приятного выражения, а от самих черт. И когда Володя поднял на них взгляд, то понял, что именно так тревожит его в портрете. Длинная, пологая линия лица от носа к линии начала роста волос, слабо изгибающаяся как бы дугой, но без явной впадинки переносицы. Практически прямая линия. Да и волосы, представлявшие собой зачёсанный назад отросший армейский ёжик, абсолютно седые — продолжали это линию, превращая человеческое лицо… В морду. На которой улыбались два янтаря, за которые словно бы занесли зажигалку… И губы, выгнутые в издевательской, сдержанной улыбке осознания собственного превосходства. Широко расправленные плечи в белом, абсолютно белом пиджаке… Володя отпрянул. — Он похож на медведя! — Нет, — равнодушно протянул Игорь, продолжая смотреть портрет с разительной невозмутимостью. Володя не только споткнулся от неожиданности, но и опешил; а Игорь, то ли правда не замечая его, то ли нарочно, продолжил: — Он, скорее, похож на дракона. Грёб всё, что блестит, под себя. И был жутко богатым. — Торговец… Ч-чем-то? — заикнулся Володя и спешно прокашлился. Игорь пожал плечами. — Нет, аристократ. Он сделал паузу, словно раздумывая, что говорить дальше, и говорить ли вообще. — Обыкновенный аристократ: копил золото, тратил его лишь на одежду, удовольствия и звериные шкуры. Ты таких аристократов в своём городе, должно быть, по сотне в день видел… — Не видел не одного, — возразил Володя. — Но точно знаю, обыкновенные аристократы себя ведут не так. — И откуда же знаешь, если не встречал ни разу? — меланхолично заметил Игорь, поворачиваясь к нему. — Ну, потому что они в первую очередь всегда покупают то, что будет приносить им «по исходу лет» деньги. Надо же их откуда-то брать, в конце концов… Игорь посмотрел на него печальными усталыми глазами. — А он ничего не покупал такого, только тратил и тратил… — А откуда же тогда он брал на это всё деньги? — с весёлой злостью заядлого спорщика вспылил Володя. — Оттуда же, откуда и все аристократы. — То есть? — Я не аристократ, откуда ж мне знать… — с лёгкой обидой в голосе ответил Игорь. Но в Володе уже бушевал задорный азарт выиграть спор, дискуссию, или то, во что она по итогу обернётся. — Хорошо, но ведь должны были браться откуда-то деньги! — Наверное, из казны, — предположил Игорь, снова косясь на портрет. Володя улыбнулся. — Ага. Но и «казна» не бесконечная, и если её не пополнять, она же закончится. — Значит, брал где-то деньги. — А где? — Ну что ты такой приставучий? Володь. Не знаю я. — А чего ж ты мне хотел тогда про него рассказать? — хитро прищурился Володя. Игорь пожал плечами. — Чего хотел, того теперь не расскажу. Злой ты какой-то. — Да не злой я, — сбросил спесь с той лёгкостью, с какой дикий конь скидывает с себя мальчишку, и перешёл на примирительный тон Володя. И положил Игорю руку на плечо в дружеском жесте — на который Игорь сразу же обеспокоенно покосился. — Ну с ним, с этим Вильямом. Главное — давай без сор, а? — Так я-то разве против… — Так и прекрасно! — воодушевился Володя и, убрав руку с плеча Игоря, бойко зашагал к выходу, размышляя вслух на последок: — Деньги тратил, тратил, а они у него не кончались!.. Прикольный у вас мужик этот был, конечно, — заключил Володя, и расхохотался у самого выхода. И резко прервал смех, заметив, что Игорь за ним не последовал — оставшись стоять, оперевшись на янтарную стену плечом и скрестив на груди руки. — «Прикольный»? — мрачно ухмыльнулся Игорь. Секунды три пилил Володю взглядом и вдруг — сдался, но не столько перед ним, сколько перед собственным желанием поведать гостю заранее подготовленную байку. — Ладно, расскажу тебе я ту историю… Только не перебивай и не придирайся. Идёт? — Если тебе так будет удобно, — улыбнулся Володя. Игорь тут же поспешно переменил позу, придав лицу мечтательное, но какое-то озлобленное выражение, и размеренным, как метроном, голосом начал любимейшую свою, — судя по тому, как заблестели глаза, — городскую легенду: — Итак, в белом мундире с золотыми погонами, янтарной бляхой у сердца и испачканными свежей кровью рукавами…