Под тенью совиного крыла

Началась метель. Оборванные клочья снега разрывали полночную тьму, застилая обзор; ветер разносил гигантские хлопья, которые, собравшись в огромный шершневый рой, окутали всю улицу. Ничего не было видно, кроме двух желтоватых кругов, отражающихся от окна. Я сидел у подоконника и, поджав колени, смотрел на собирающийся смерч, радуясь, что успел вовремя добраться до дома. Но радость моя длилась недолго: в коридоре снова заскрипел, заворчал бабкин голос: - Чего без дела сидишь? Хоть бы по дому помог, а он, знай себе, ворон считает… Предчувствуя начинающуюся лекцию, я огрызнулся: - Чего надо? Ты можешь хоть сейчас оставить меня в покое, карга? Родственница, до этого угрюмо смотревшая на меня, вдруг оторопела и, схватившись за сердце, ушла в соседнюю комнату. Рассерженный ее приходом я, кинув озлобленный взгляд на мокрый хлопковый град, который еле пробивал холодный фонарный луч, слез с табуретки и направился в свою комнату. Моя комната не сказать, чтобы самая уютная. Ветхий матрас, в котором виднелись дыры, лежал на старом деревянном каркасе кровати, которая давно почернела и пошла трещинами, а подле неё, в горе пыльных и пожелтевших газет, лежала моя единственная забава — перочинный ножик, по словам бабушки доставшийся мне по наследству от папы. Ещё не остывший и озлобленный я оторвал от пола крепко засевший перочинник и, бросив взгляд на его ржавое и тупое лезвие, со всей силы швырнул его в стену напротив. Резак пригвоздил висевший рядом календарик к стене, пробив дыру в букве «В» в названии месяца. Все ещё тяжело дыша я оглянулся на коридор. Оттуда до сих пор доносились слабые, тихие вздохи бабушки, из комнаты которой лился тусклый свет мигающей лампы. Повернув голову обратно я, неожиданно для самого себя, наткнулся взглядом на своё отражение в зеркале, стоявшем на полу. Я оторопел. Из глубин другой стороны, дверью в которую служило пыльное зеркало в медной раме, на меня смотрел никто иной как зверь. Демон, которого мне часто доводилось видеть в кошмарах. Он стоял, горбясь и испуская горячий пар из багровых ноздрей. Он стоял, тяжело дыша, в пыльных лапах его все еще кипела кровь от попыток отодрать кинжал от пола, а копыта топтались на желтом тряпье. Налитые кровью глаза чудовища буравили меня взглядом, я чувствовал, что тело меня больше не слушается… Меня парализовал страх. Отойдя от наваждения я быстро ощупал руками своё лицо, оглянулся на ноги и снова посмотрел в зеркало. На этот раз в глаза мне смотрел напуганный заяц-русак, переступавший непомерно толстыми лапами по газетному ковру. И тут я прислушался. Я больше не слышал бабушку. Речь даже не о вздохах, нет: из гостиной не исходило ни единого шороха. Свет в комнате так же потух, и лампа, мигавшая даже после выключения, не издавала электрического жужжания. Я осторожно прокрался в коридор и заглянул за приоткрытую дверь. Мои опасения подтвердились: она лежала на диване, не шевелясь. Одна рука ее лежала на сердце, а другая безжизненно свисала на пол. Я старался не вглядываться в ее восковое лицо, освещённое синей луной, да и не мог. Мои глаза уже были мутными от слез. Ком подкатил к горлу и я, не в силах смотреть на леденящую кровь сцену, ушёл в свою комнату. Я сидел в окружении колотых досок, засечки которых будто указывали на меня. «Ты виноват в этом» — твердили мне стены, с каждой секундой становясь ближе ко мне, собираясь придавить, как комара. Очертания комнаты внезапно стали невыносимо четкими, я видел то, что до этого никогда не бросалось мне в глаза. Я проваливался в острые, темные углы комнаты, люстра из пяти ламп, отбрасывавшая одну единственную тень, страшно, как маятник, раскачивалась из стороны в сторону, из-за чего казалось, что комната вот-вот упадёт. Портреты родственников, иконы на полках… все лица, что я видел в своей комнате, вдруг приняли страшный оскал и, выпучившись, смотрели на меня. Даже те стеклянные глаза из-за мутного, забелённого стекла уставились на меня, смеясь. Лучше бы я не обращал на них внимания… Вскоре я услышал цокание когтей по замерзшему стеклу. Кто-то не спеша двигался в сторону входной двери. Комната начала шататься. Мыльные, смазанные оскалы кружили перед глазами. Мои закрывающиеся глаза ещё успели запечатлеть то, как открылась дверь.