Под тенью совиного крыла

Глава IV Светало. С трудом разлепив глаза я вскочил с постели и, не глядя на часы, чтобы не давать себе повода проспать лишние полчаса, направился на кухню. За столом сидел мой дед. Завидев меня, он опустил «вечернюю», и, взглянув на меня из-под толстых линз, проговорил: - Ну здравствуй, родной. А чего это ты так рано? Садись, завтрак я тебе сейчас соображу. Я все никак не мог привыкнуть к его манере речи. Он говорил спокойно, размеренно, однако на подкорке сознания я все ещё чувствовал смутную боязнь, объяснение которой не мог найти ни я, ни кто либо ещё. Высокий и могучий, он задумчиво глядел на полупустые полки, будто бы у нас был какой-либо выбор помимо гречки и хлеба. Не сказать, что мы жили впроголодь — денег вполне хватало на все самое необходимое, а о большем я мечтать не мог. Мой взгляд, незаметно для самого меня, уже давно следил за тем, как жилистые руки пожилого человека открывали непонятно откуда взявшуюся жестяную банку. Внезапно они остановились. Я поднял глаза и увидел, что Фёдор Михайлович, усмехаясь через усы, смотрел на меня. - Какой нетерпеливый! Того и гляди меня взглядом съешь. Терпи, казак, атаманом будешь, готово уже почти. Я смутился. Никак не мог я понять его: он смеётся? Порицает меня? Неужели сейчас его добродушная улыбка сменится злобной дрожью губ, лицо вытянется в строгих морщинах, а брови, закрывающие злобные, мелкие, но острые как нож глаза, внезапно нахмурятся и… что же тогда? Я зажмурился. Но секунду спустя я лишь услышал смешок под нос. Приоткрыв глаза я увидел все ту же картину: дед, горбясь над закоптелой плитой, что-то увлечённо резал и напевал под нос знакомую мне мелодию. Неожиданно для себя я начал тихо подпевать, даже слова вдруг сами пришли в голову, хотя я готов поклясться, что не слышал её до этого. «Весёлый… ве-тер…» — несмело пробурчал я в такт дедушкиному мычанию. Наконец, одевшись, я взял с пола заблаговременно собранный портфель и, мельком глянув на себя в зеркало, приоткрыл дощатую дверь и вышел на мороз. Вслед себе я услышал «ни пуха, ни пера, молодёжь!» и, не в силах больше сохранять спокойное выражение лица, улыбнулся. Это была улыбка? И я так думал, пока не ощутил, как по щекам ползут, словно змеи, ледяные слёзы, ошпарившие щёки. Я быстро стёр их рукавом свитера и, поправив тяжёлую кожанку, медленно побрел в сторону корпуса, еле переступая через метель. Снежная морось застыла льдом на моих ресницах, моё лицо кололо морозными иголочками, но я, сильно сощурившись, продолжал свой путь. Метр… ещё два… вот и знакомая остановка. Я сел на припорошенную скамейку и стал ждать автобус, часто оглядываясь по сторонам, будто я мог так просто упустить его из виду. Не было видно ничего: кругом одна лишь белая пустыня, по которой, лениво переступая, шаркал скрипучий смерч. Я не видел ничего дальше остановки: лишь желтоватое табло, металлическую ребристую крышу остановки да близ растущее дерево, на котором как всегда сидела одна и та же сова. Я посмотрел на белоснежную гостью: сверкнув золотыми зрачками она уставилась на меня, а потом, блеснув серебряными перьями, улетела, растворившись в бледно-серой дымке. Её крылья подняли ещё один снежный вихрь, который вскоре присоединился к своему собрату. Вот и подъехал В612. Я осторожно поднялся по ступенькам и, отдав водителю билет, сел на ближайшее место в салоне. За окном уже ничего не было видно — метель перекрыла видимость, и лишь сосновые верхушки торчали серовато-чернильными пиками. Я не беспокоился о том, довезет ли меня автобус в такой буран — мои мысли были уже далеко за пределами автобуса: мой разум, огибая порывы ветра, стремился к улетающему белому облаку, и вот, наконец приютившись в его серебряных перьях, обрёл покой.