Старые пластинки

Он открывает глаза. В холодном сумраке не видно ничего, кроме миража пустоты. Но вокруг не пусто, нет. Есть ощущение барьера, который пока не видно, но он окружает непреодолимой стеной. Есть ощущение чьего-то присутствия, но настолько неясно чьего — врага или товарищей. Друзей у него не осталось. Как странно — не имея, потерять. Тогда, видимо, этого и не было. От того все кажется больнее — собственные придуманные миражи счастья, осыпаясь, ранят сильнее предательств или обид. А сейчас намечается коктейль — коктейль Молотова, не иначе. А загустителем пойдет его кровь. Да и целью станет он. Чувства ранят, чувства мешают — давно известная наука, которую и другие пытаются ему донести, и он сам на себе испытывал. Но учеба всегда ему давалась с трудом. Эта ошибка стоить ему будет жизни. Загорается свет. Теперь ему видна граница — стальные прутья. За этой чертой как будто в красноватом свете Он. Такой волнительно прекрасный, безжалостно опасный, каменно целеустремленный, обезображенно изломленный. Алые волосы струятся огненным водопадом, лесным беспокойным пожаром, который знаменует гибель любому, кто коснется его. Глаза отливают драгоценным золотом, за которым он прятал все то, что может сделать слабым — чувства. Но сейчас у него и нет чувств, когда черное дуло пистолета направленно четко на грудь, где заполошно бьется преданное все еще любящее сердце. — Таковы правила. Звук разбивает тишину. Он же пронзает с болью плоть. Снова. Снова. Снова. Снова. Снов… Он открывает глаза. Снова тяжелый сумрак, как пыльный занавес старого театра. Выступать в нем будет только один актер, действуя по всем законам чеховской драматургии. Снова будут выстрелы, потому что ружье лежит на сцене задолго до начала действа. Возможно, он сам его положил. Ощущение клетки держит сильнее прутьев. Он мог бы сбежать, и не из таких предряг выбирался, какая-то решётка — мелочь. Но проблема не в этом. Он знает итог, но все равно остается. Потому что любит смотреть в лицо своего убийцы, потому что сердце все ещё глупое. Надо бы научиться и бежать. Даже псинная верность не настолько слепая, собака начнет бросаться на палку, даже самую любимую, если долго ею бить. Волк, видимо, глупее собаки. Свет снова озаряет светлый лик. За спиной тени рисуют змей Горгоны и черные крылья. Но даже их он готов целовать, им он готов преклоняться. — Таковы правила, — звучит нежный голос, которым говорились слова любви. Такова цена чувств? Снова, снова, снова, снова, снова, снова, снова… Каждый раз все больше,  и каждый раз он преданно считает, прежде чем умереть, прочувствовав боль от каждой. Он открывет глаза. Скованность держит тело. Холодный пот покрыл тело, а горчие слезы обжигают щеки, стекая за уши. Сережа нависает над ним а голубых океанах плечкается волнение, боль и принятие. Пальцы дрожат, но он касается ими груди, поднимается до лица, стирая обжигающую влагу с кожи. Олег не может отдышаться, но тянется за ладонью, целует ее, вдыхая урывками запах — без пороха и крови. — Сколько? — шепчет Сережа, готовый к числу, который прострелит и его. — Три тысячи сто двадцать пять, — выдыхает Олег жмурясь. — Пять циклов, — вздыхает Сережа, целуя в переносицу, а затем укладывая голову на все еще часто вздымающуюся грудь. — В следующий раз не будет и первого… А в груди все еще билось глупое любящее сердце.