Остатки

      Правда, повторную встречу с ним он представлял совсем по-другому. Хотя, если быть более точным — для него более предпочтительнее было, если бы она состоялась примерно... никогда.       Мицуя подвисает. Стоит, не двигаясь. Кажется, не дышит совсем. И не отводит взгляд лавандовых глаз от лиловых глаз напротив. Словно, сам того не зная, начал он глупую игру в гляделки, проиграв которую, непременно окажется в какой-то нелепой ситуации.       — Можно? — голос его мигом вбирается через ухо и эхом разносится по черепной коробке, но Такаши все также не реагирует. Он совсем не знает, как вообще реагировать. В нем сейчас смешиваются разные чувства: от злости до ничтожного размера нелепой радости, которую он никогда не обнажит, а просто быстро вычленит из кучи других таких же неуместных чувств и выбросит, как нечто токсичное и гадкое.       — Мицуя, — услышав свою фамилию из его уст впервые за столько время, Такаши едва заметно вздрагивает и поджимает губы. — Можно зайти?       И такой учтивый голос, мягкий, в чём-то даже осторожный. Не такой холодный, как раньше. И он стоит здесь на пороге его двери, на площадке его подъезда, в дорогом костюме из кашемира цвета индиго без пальто, и просит, чтобы его впустили…       Эгоист.       Мицуя чувствует, как что-то внутри дает трещину, рушится — и это та самая стена, которую он кирпич за кирпичиком складывал, воздвигая ее как можно более неприступной и крепкой, чтобы Ран Хайтани однажды не смог до нее добраться и разрушить. И теперь… Что теперь?       Такаши рукой еще крепче сжимает ручку двери, и он понятия не имеет, что именно им движет, когда отходит в сторону и бросает сухое:       — Заходи.       Ран уверенно шагает внутрь квартиры и невольно вбирает в легкие сладкий аромат кофе. Дверь щелкает за его спиной, и Мицуя прислоняется лбом к дубовой поверхности. Несколько минут стоит и не двигается, самозабвенно погрузившись в мысли. Он и вправду не может понять себя. Позволив прошлому снова ворваться в его жизнь, готов ли он будет потом принять последствия? Возможно…       Хайтани стоит к нему боком. Смотрит на точенное не изменившееся тело — разве что волосы немного отросли. Замечает, как Такаши едва заметно дергает плечами — ровная спина его напряжена настолько, что, кажется, еще немного, и ребра начнут трескаться, словно сухие ветки. После Мицуя вздыхает. Шумно. И, наконец, отходит от двери, поворачиваясь к Рану. Не говорит ни слова и при этом на него он больше не смотрит. Всего-то отводит глаза в сторону и, тихо шлепая мягкими тапочками по паркету, идет на кухню. Хайтани внимательно провожает его взглядом. Он ведь и в самом деле последний человек, с кем Мицуя хотел бы однажды хоть как-то снова пересечься и поговорить…       Ран подходит к рабочему столу Такаши, пальцами подцепляет край канцелярской бумаги, поднося лист ближе, и внимательно рассматривает нарисованную модель. Он точно не знает, остались ли у Мицуи хоть какие-та чувства к нему, но изображенная графитным карандашом фигура очень сильно напоминает его самого. Особенно, маленьким лицом, запавшими глазами, долговязым телом и волосами когда-то длинными, заплетенными пару кос.       — Садись, — тон у Такаши все такой же холодный, но Хайтани послушно роняет себя на диван с темно-лазурной велюровой обивкой и наблюдает за тем, как Мицуя устраивается рядом, тихо скрепя пружинами, и ставит принесенную аптечку на низкий дубовый стол.       Такаши не спрашивает невзначай, не интересуется настойчиво — ничего не говорит, не осуждает и не ругается, а просто ватным диском, пропитанным медицинским спиртом, осторожно вытирает засохшую кровь с уголка губ Хайтани, затем пальцем аккуратно намазывает мазью имеющиеся синяки у того на лице. И Ран неизменно, как еще с самого своего прихода, смотрит, не отрываясь, только на него. Взглядом скользит по темным ресницам Такаши, которые слегка подрагивают, по крашенным волосам, проходится по острому подбородку вниз к шее, останавливаясь на клетчатой пижаме с пуговицами, а после снова сосредотачивает внимание на его лице.       — Не спросишь, откуда у меня…       — Не интересно, — спокойно перебивает его Мицуя, похлопывающими движениями вбивая мазь в кожу щеки. На мгновение глаза опускает на татуировку Бонтен поперек горла и добавляет, наконец, встретившись с ним взглядом. — Мне абсолютно все равно.       И ответ его не мог быть иным. Такаши смотрит на него отстраненно, незнакомо, не так, как раньше — от этого тоска только сильнее растравливает образовавшуюся внутри пустоту, — но Хайтани все же тянет вперед руку — из-под белого рукава рубашки выглядывают наручные часы от Rolex, — хочет прикоснуться. Почувствовать знакомое тепло. Однако Мицуя резко отворачивает голову — ладонь Рана застывает в воздухе, — и громко хлопает пластиковой крышкой аптечки.       — Ты знаешь, где дверь, — снова безучастно бросает он и встает с дивана. — Извини, но мне нужно работать.       И отворачивается. Отворачивается, чтобы подойти к рабочему столу, и при этом до сих пор чувствовать на себе взгляд Рана. Чтобы украдкой взглянуть в сторону окон, борясь с неумолимым желанием поскорее распахнуть их и проветрить гостиную, а если придется и всю квартиру от запаха прошлого — от его томного и сладкого парфюма; чтобы холодный ветер прихватил и унёс не только неизменный его аромат, но и все следы присутствия.       Он и вправду падает. Расщепляется на миллиарды молекул, вдребезги разбивается, как хрупкий бокал. И только от Рана зависело, как и каким образом он сможет снова собрать себя по кусочкам. Только от него…       И вот, когда Хайтани оказывается недопустимо близко и, схватив за запястье, резко разворачивает к себе, Мицуя больше не сопротивляется: вяло дергается в сторону и позволяет сильной руке зарыться в волосы.       — Мицуя… — шепчет Ран, прижимаясь лбом к его лбу.       — Прекрати, — тот сильнее упирается поясницей в край стола, на мгновение прикрывает глаза и чувствует, как чаща терпения начинает медленно давать видимые трещины.       — Такаши… — а Хайтани продолжает вторгаться в его мир, выбивая последние кирпичи из стены, еще вчера казавшейся Мицуе прочной.       — Перестань.       — Прошу, — он не слышит, как обычно, никого не хочет слышать, — вернись ко мне.       Лицемер, который любит переворачивать ситуацию только в свою пользу.       — Хватит!       Такаши резко отталкивает его от себя — хотя, было бы более разумно просто врезать, — не сильно, потому Ран бедрами не сталкивается с подлокотником дивана, но спокойствие свое по-прежнему сохраняет, в отличие от Мицуи, который судорожно вцепляется руками в край стола.       — Ты сам… — выдыхает он, чувствуя себя крайне истощенным от всей этой лжи, — ты сам захотел расстаться, — и от его взора не ускользает момент, когда Хайтани отводит глаза и невольно хмурится. — Так какого черта, Ран? Какого хрена?!

      — Ты мне надоел.       — Что?       Ран повернулся к Мицуе, локтями опираясь о железные перила моста, и склонил голову вбок — в то же мгновение светлые локоны, аккуратно собранные в высокий хвост, подхватил речной ветер, заставив шёлк волос мерно колыхнуться. Он должен как можно убедительнее отыграть отведенную ему роль. Потому что так надо. Потому что этого требовали обстоятельства.       Хайтани снисходительно усмехнулся, после нахмурился, не скрывая раздражения, но одну руку спрятал в карман драпового пальто, крепко сжав пальцы в кулак.       — Да, — невиданное ранее холодное презрение появилось в лиловых глазах Рана, и взгляд этот отчего-то казался теперь не притворным — маска, наконец, была сброшена, являя Мицуи того самого циничного и самоуверенного Хайтани-старшего из Роппонги, бывшего небесного короля печально-известного Поднебесья. — Ты ведь в курсе, что Майки собирает новую группировку? — мир гопников не так уж и огромен, чтобы не знать об этом. — Брахма... она станет могущественнее всех когда-либо существовавших организаций. И мы с Риндо присоединились к ней. — Ран повернул голову куда-то в сторону. Мицуя так ничего и не сказал, что немного его злило, но он продолжил окончательно разбивать их и так треснувшие отношения. — Я — преступник, и всегда им останусь. Нормальная жизнь не для меня. Я устал притворяться, что все хорошо, что ты мне все еще интересен. Чувства... Они давно угасли.       Такаши, как обычно, был не падким на эмоции. Он спокоен, как водная гладь, не тревожимая видимой злостью или удивлением. Ведь он всегда почти по- философски относился к тому, что любой конфликт можно уладить, просто поговорив, без сторонних и ненужных рукоприкладств или ругательств. Молча выслушать друг друга, после уже прийти к соглашению, которое выгодно будет для обеих сторон. Это ведь и есть основа стабильных и доверительных отношений любого рода.       Мицуя не будет влезать в жизнь Рана. Давать какие-либо советы или отговаривать — Майки был тем, кто первым доказал, причём силой, что в этом нет абсолютно никакого смысла. Да и помимо всего этого, Такаши еще до прихода в назначенное Раном место по телефону догадывался, что разговор пойдет именно о них — ведь сомнения давно закрались глубоко в сердце, томясь внутри разными предположениями и немыслимыми догадками: Хайтани, ставший в последние недели ещё менее разговорчивым, часто игнорировал звонки и, бывало, пропадал на несколько суток. Поначалу Мицуя беспокоился и даже думал, что у него появился другой, но Ран возвращался. Ничего не объяснял, предпочитая не вдаваться в подробности о своей личной жизни, а Такаши и не спрашивал, потому что видел, что тот сильнее от него отдаляется.       — Признаюсь, секс с тобой был отличным, но…       — Достаточно.       Кажется, их отношения, длившиеся долгие полтора года, пришли к своему завершению. Вначале будет тяжело, по крайней мере, для Такаши, но он даст Хайтани то, что он хочет.       Мицуя сделал короткий шаг вперед — под ботинками на грубой подошве мягко хрустел искрящийся снег, — вытащил руки из карманов пуховика и медленно начал выдыхать в сомкнутые порозовевшие ладони, попытался согреть их дыханием.       Ран даже слегка вздрогнул, когда Такаши дотронулся окоченевшими пальцами до его теплой щеки. Ледяные. Совсем холодные. Это ведь всё потому что Мицуя прождал его здесь почти час, пока он дурью маялся, докуривая четвертую сигарету в машине только для того, чтобы собрал все мысли воедино и положил конец их отношениям одним хлестным монологом.       Хайтани судорожно сглотнул — еще не тронутый татуировкой кадык его подскочил и, благо, Такаши не заметил вдруг появившееся в лиловых глазах беспокойство. С трудом подавил желание осторожно взять руки Мицуи в свои теплые ладони и согреть, чтобы тот, мягко улыбнувшись, расслабился и сказал короткое «спасибо».       — Достаточно, Ран… — голос его слегка сел, кончик носа и щёки зарумянились от холода, и Хайтани все сильнее чувствовал себя последним выблядком, потому что уже завтра Такаши мог лечь в постель с тяжелой лихорадкой, так как у него очень плохая переносимость холода. — Мы ведь взрослые люди, — но вопреки всему сказанному им, Мицуя умудрился ему улыбнуться, хоть и немного грустно. — Нам ведь не нужно искать причину, почему все так получилось? Поэтому… давай просто расстанемся без каких-либо сожалений. Хочу оставить о нас только хорошее, – Ран не перебил, слушал без единой эмоции, словно так надо, но в голове будто щелкнул затвор: пистолет сняли с предохранителя и выстрелем одним прошибли все нутро, багряным цветом выворачивая все то, что было у него рядом с Такаши.       Рука Хайтани на мгновение дернулась, когда он поднял ее и накрыл холодные пальцы Мицуи, но только для того, чтобы резко убрать их со своего лица — пропасть между ними увеличился в разы. Этим он окончательно дал понять, что все закончилось и от былой страсти не осталась и следа.       Такаши отводит взгляд, улыбку со своих губ не стёр, но больше так ничего и не сказал, лишь пару раз снова попытался горячим дыханием согреть красные ладони, после засунул руки обратно в карманы пуховика и, развернувшись, ушел. Он не обернется ни разу, не будет звонить и больше никогда не появится в жизни Рана Хайтани.       А тот еще несколько минут проводил его взглядом, затем хаотично достал из кармана пальто смятую пачку сигарет, пару раз уронил ее в снег, прежде чем вытащить одну, зажал сигарету зубами и начал чирикать зажигалкой, которая не дала и маленького огонька, потому что еще вчера он должен был ее выбросить, а купленная новая так и осталась в машине. И Ран об этом, конечно, не вспомнил, потому что перед глазами все еще был Мицуя, потому что он не уверен, не уверен по верному пути он шел, не ошибся ли и, самое важное, не пожалеет ли он потом.       — Блять! Твою мать! — кончик сигареты так и не задымился, и Хайтани все больше казалось, что он окончательно сломается, если срочно не закурит. Потонет в ебучем хаосе мыслей, нырнет в поток отчаяния, чтобы в конце потерять остатки разума.       Ломку его не допустил Риндо, приближение которого также осталось незамеченным ровно до того момента, пока тот не вытянул руку и не щелкнул зажигалкой перед его носом.       — А тебе обязательно надо было так поступать? — немного поправив спадающие с переносицы круглые очки, спросил Хайтани-младший, когда брат, наконец, со вздохом втянул в легкие долгожданный табачный никотин и обратно опёрся локтями о перила моста, вскинув голову на пасмурное небо, с которой крупными хлопьями падал снег.       Прежде чем дать очевидный ответ, Ран прищурился, после повернулся лицом к реке и наклонился чуть вперед, крепко зажимая пальцами сигарету и снова выпуская сизый дым.       — Ты знаешь, что в нашем деле мы не можем позволять себе никаких слабостей. А моя слабость — Мицуя. Оставаясь рядом с ним, я лишь подвергну его жизнь опасности.       Речная рыба завеляла хвостом и быстро уплыла, создав мелкое волнение на поверхности воды, отчего отражение Рана исказилось, росплывь его в непонятное пятно.       — А ты изменился, — услышал он немного насмешливо от Риндо, на что снисходительно усмехнулся. — Я бы раньше, никогда не подумал, что ты способен о ком-то так заботиться и, вместе с тем, так яро его защищать, что… — Ран шумно вздохнул — дал понять, что не собирается больше продолжить этот разговор, — докурил сигарету и выбросил ее куда-то в сторону — окурок, тихо шипя, потушился о снег.       — Ран, — позвал его младший, когда старший уже собирался уходить, повернувшись к нему спиной, — а с тобой все будет в порядке?       Как самый близкий человек, который знает его лучше и дольше, чем кто-либо из ныне живущих и знакомых, должен знать, что с ним все не будет в порядке. Но Ран не ответит, только повернется к Риндо боком и предложит — хотя, желания куда-либо сходить не особо было, но состояние его требовало, чтобы он наполнил голову чем-нибудь крепким:       — Не хочешь выпить со мной? Я угощаю…       — Я выгораю, Ран, — честно признается Мицуя, смотря в лиловые глаза напротив, и грустно улыбается.       Никто из них ведь и подумать не мог, что случайная встреча в баре, по пьяни закончившаяся тем же вечером бурным сексом в отеле, может настолько перевернуть их привычный мир, превратиться в невероятную тягу и страсть, что возвращение в жизнь «до» окажется в разы тяжелее.       В тот день они расстались, но Ран понятия не имеет — хотя, вполне возможно, он и так знает, — что Мицуя уже провалил несколько своих проектов, в некоторых конкурсах не прошел даже отборочный тур, а в один из них вообще не попал, потому что пару дней пришлось отлеживаться в постели с высокой температурой. И все это из-за того, что не о том он думает. Из-за того, что ставит чувства превыше собственного будущего, собственной мечты. Когда как Рану все равно, о какие камни по пути Такаши будет спотыкаться, потому что это не его жизнь и не его проблемы. Он умеет только получать, поэтому он здесь…       Хайтани одним коротким шагом вперед снова сокращает имеющееся между ними расстояние, тыльной стороной ладони уверенно проводит по точенной шеи Такаши, между тем, не разрывая с ним зрительный контакт, и убирает назад меллированные, серебряные пряди, темным кольцом на указательном пальце слегка задев мочку его уха.       — Ты все еще любишь меня? — шепчет Ран, глаза свои опуская на чуть приоткрытые губы Мицуи.       — Да, люблю, — без капли сомнения и минутного размышления, честно отвечает Такаши. — Но, — добавляет он уже тогда, когда Хайтани склоняет голову вбок, практически накрывая его губы своими, и сразу кладёт ладонь на широкое плечо, немного отстраняя Рана от себя, — я больше не хочу любить, — и Мицуя смотрит на Хайтани с таким сожалением и болью, что тот быстро разрывает близость и делает шаг назад. — Ран… я больше не хочу тебя любить.       Все не будет как прежде, теперь уже никогда.        Жестоко. Как если бы он получил без предупреждающего щелчка пулю в лоб - быструю, но смертельную. Редкая боль появляется в лиловых глазах Рана, и чувствует он себя как-никогда жалким. Он пришел сюда в поисках прошлого, несмотря на то, что сам все уничтожил и, кажется, даже не учел, что Мицуя больше не захочет искать то, что уже потеряно. То, что может вновь пошатнуть его доверие и разочаровать.