Реквием

Мы с Полиной шли вверх по посёлку. На солнце было почти жарко. Было ощущение, что этот май, эта весна, принесли с собой радость и счастье, которое больше никогда не покинет нас. Посёлок был какой-то оживлённый, многолюдный. Высокие облака расходились тонким белыым дымом, сливаясь с влажным синим небом. Где-то вдали с задумчивой строгостью высился бюст Ленина (странно, что его до сих пор не снесли), сияли купола маленькой церквушки. Но лучше всего было то, что Полина, сегодня почему-то особенно хорошенькая, вся дышала простосердечием и близостью, часто с детской доверчивостью брала меня за руку и снизу заглядывала мне в лицо своими удивительными глазами, и я был от этого особенно счастлив, и я шагал так широко, что она едва поспевала за мной. Синяк она, кстати, так и не заметила - я был удивлён, потому что он был сильно виден на моём лице, да и выглядел он так, что было отчётливо понятно - не случайным падением я его получил. Проходя мимо того бюста, она неожиданно сказала: -Как ты смешно, с какой-то неловкостью говоришь мне что-либо. Не обижайся, это делает тебя милым до невозможности. Ещё и глаза... -А глаза-то что? - не понял я. -Ты, как художник, должен такие вещи понимать. У тебя глаза... византийские, вот! -Это как? Она смешно нахмурилась, недовольно сжала губы. -Антон, ладно, ты про блюз ничего не знаешь, но это... ты не знаешь, что такое Византия? Я рассмеялся: -Нет, конечно знаю. Это империя, великое государство, в котором жили преимущественно греки и римляне. Полина удовлетворённо кивнула: -Ну хоть это. А насчёт глаз: они у тебя какие-то таинственные, странные... Нельзя понять, о чём ты думаешь. -Но ты-то понимаешь? -Я понимаю... Время приобрело черты некоей лёгкости и незабвенности. Мы шли и разговаривали о всякой всячине, как в старые добрые времена. Я, совершенно неожиданно для себя, оказался в том сказочном мире любви, о котором мечтал ещё с детства. Январь и февраль кружили мне голову, март и апрель меня словно остановили, отрезвили. А начало мая, похоже, готовит для меня что-то необычное, готовило непрерывное счастье, уже как бы осуществлённое или, хотя бы, вот-вот готового осуществиться. Ничего подобного теперяшнему я не испытывал никогда, я был в этом уверен. -Знаешь, на кого ты похожа? - заинтриговал её я. -Интересно, кого же? - она с вызовом поглядела на меня, и я замялся, забыв фамилии тех, кто был похож на неё. Слава Богу, тут же вспомнил. -На Анну Самохину и, одновременно, Наталью Варлей. Ты - Мерседес "Замка Иф" и Нина "Кавказской пленницы" в одном лице. -Похвально, что ты знаешь творчество Дюма, - не было видно на её лице какую-то особенную радость, которую она проявляла раньше, например, когда узнала про мою единственную поездку в Москву, но мне всё равно было приятно, - но насчёт Самохиной я с тобой не соглашусь. -Почему же? -Ты думаешь, я не дождусь любимого? Она совсем по другому взглянула на меня - совсем серьёзно, и я почувствовал сильную неловкость ситуации. Право же, я мог ограничиться одной Варлей. -Нет, но как невеста, ты была бы очень хороша, - с ухмылкой сказал я, выйдя из ситуации. Она шутливо вздохнула: -Ну всё, ты доигрался. Сейчас получишь! Она замахнулась на меня футляром для скрипки, я расставил руки для защиты, перехватил футляр и, будто случайно, коснулся её ладони. -Конфликт исчерпан? - с напускной серьёзностью спросил я. -Пока что - да. Она звонко рассмеялась и побежала от меня. В голове тут же мелькнула мелодия из "Неуловимых мстителей", и я, снова ощутив то невероятное счастье, начал догонять её - а бегал я хорошо... Побегав, мы успокоились и пошли дальше. Перешли Ольшанку, вскоре должны были дойти до её дома. -Антон, ты сумашедший! - смеясь, воскликнула она, когда я предложил ей справить последнюю майскую ночь, которая будет ой как нескоро, на лодке посреди реки. -Мне надо этого бояться? - поинтересовался я. -Все мы безумны в глазах Макарены, - ответила она. Макарена?! Я машинально обернулся в сторону удаляющегося леса, мне даже послышалось, что за Полиной это слово повторил тот сильно знакомый мне звонкий дребезжащий голос, который я уже давно не слышал. Всё ещё думая, что я ослышался, я переспросил: -Макарены, говоришь? -Ну да, - ответила она и удивлённо посмотрела на меня. - В Испании так называют Марию, ну, Богородицу. А ты о чём подумал? "То есть, Алиса тогда мне пела песню про Богородицу? Что за бред?!" -Да так, просто не знал этого... Мы дошли до её дома. Она приобняла меня и сказала: -Антон, если что, моё предложение про гости ещё в силе. -Ты с января ждала? - улыбнулся я. -Не скажу, - улыбнулась она в ответ и исчезла за дверью... Этим вечером я не мог думать ни о чём другом, кроме как о Полине. Она полностью завладела мною. Как-то раз, я спросил одного своего знакомого: "В чём сила?". Он ответил: "В правде". Здесь я с ним в корне не согласен. Сила жизни - в любви. Я видел любовь во многих её проявлениях, но то, что было у меня, действительно ощущал впервые. Моя любовь прекрасна и высока. Она вечна, как трудная и дальняя дорога. Я не тянусь к другой, не представляю свою жизнь без Полины - это покажет правда. Я не могу её отпустить. Я никогда не говорил ей об этом, но у меня нет сомнений, что её мысли схожи с моими. Я люблю её даже тогда, когда рядом с нами гаснет свет. У меня до неё никого не было и быть не могло. Все знали, что я всегда был один: родственники, родители, даже Оля не принимали в моей жизни особого участия, и только сейчас я нашёл родственную мне душу. Я слышал легенду, что души ещё на небесах, перед своим рождением, соединяются, а потом, когда приходят в этот мир, разлучаются на долгие времена, и когда они друг друга находят, тут же тянутся друг к другу, даже если неуловимо, но тянутся. Я хотел увидеть Полину, увидеть её тихие минуты, возможные безмолвные молитвы. В эти моменты я всегда с ней, я всегда рядом. В самый тёмный час, в самую длинную ночь, я - рядом. Я всё исправлю, если надо будет. Мне разбивает сердце и даже, в некотором плане, ранит мою гордость, возможность того, что я могу не распознать её внутренний мир, не понять её намерения. Даже одно её прикосновение вызывает во мне такие чувства, что мне кажется, будто я одновременно и поднимаюсь, и падаю. Жить без этого - жить без любви. Никто об этом не говорит, но все это знают. Мы можем любить друг друга даже тогда, когда во всём мире погас свет, когда единственное, что будет нас освещать - обычная свеча. Если открыть мои глаза, то этот момент попросту исчезнет. Никто не плачет за ту боль, которую я могу испытать. Я плачу за всё то, что она держит на своих хрупких плечах, и это медленно заставляет меня умирать, сгоратью Что ж, буду сгорать всю ночь... На следующий день я пришёл к ней в половине пятого. Вечерняя синева неба плыла в тихих белых облаках, которые только возле тусклой луны были голубыми. Если приглядеться, то кажется, что не облака плывут - луна плывёт, и близ неё. вместе с ней, льётся золотая слеза звезды: луна плавно уходит в высоту, которой нет конца, и уносит с собой эту звезду, всё выше и выше. Она боком сидела на подоконнике раскрытого окна и, отклонив голову, смотрела вверх - голова у неё немного кружится от движения неба. Я стоял у её колен. Она не переоделась после школы, только сняла чёрную жилетку; она висела на спинке стула. -Какой это цвет? - спросила она. - Не могу определить! А ты, Антон, можешь? -Цвет чего, Полин? -Я про это небо среди облаков. Какой дивный цвет! А одновременно ещё и страшный. Вот уж правда небесный цвет, на земле таких нет. Красота-то какая! -Ну, раз он в небе, так, конечно, небесный, - философски заключил я. -Смарагд какой-то. -Почему смарагд? И что это такое? Я его в жизни никогда не видел. Как я понял, тебе нравится это слово? -Немного. Не знаю, - яхонт, если тебе так больше нравится... Только такой, что, наверное, только в раю бывает. И когда смотришь так, на небо, как же можно не верить, что есть рай, ангелы, Господь Бог, в конце концов... -И плакат группы "Электроклуб". С каких пор ты поставила знак равенства между Шубертом и Аллегровой? -Послушала по глупости, потом перестала. И вообще, Антон, ты стал каким-то испорченным. Лилия Павловна один раз сказала, что самая глупая и дурная девушка в сто раз лучше любого молодого человека, так вот, знай - она права! Как ни странно, но мамины слова очень любила повторять Катя - я слышал от неё несколько раз подобные высказывания. -Самая истина глаголит её устами, Полина. Она отвернулась к окну, как-то помрачнела. Я, чувствуя, что сказал что-то не то, подошёл к ней и обнял за плечи. -Что такое? Мы обиделись? Она молчала. Я снова спросил: -Да что случилось-то? Она тихо сказала, даже прошептала: -Ничего... Бунина больше читать надо!.. И, соскочив с подоконника, вышла из комнаты, бросив на ходу: -Я за чаем. Я удивился, пожал плечами: -Причём здесь Бунин? Да, как говорится, глупа до святости... После чая она решила мне сыграть на скрипке. Несколько раз до меня доносились звуки её игры, из кабинета музыки, но лично, вживую, я её никогда не слышал. И вот теперь, что называется, представился шанс... Играла она великолепно, это отрицать нельзя. Она, конечно же, сказала мне и название композиции, и имя автора, но я, честно, не запомнил их - это было что-то отрывистое, итальянское. Сама же мелодия была ужасно капризная, создавалось ощущение, что она играла всего лишь на одной струне, если это вообще было возможно... Но особенное удовольствие мне доставляла возможность смотреть на её лицо в момент игры. С этой сосредоточенностью, красотой и каким-то светом, удивительно переливавшимся в вечернем лунном свете, не могла сравниться даже Ассоль "Алых парусов", а уж до чего так была редкостной красавицей! Полина нахмурила свои тонкие брови, рука со смычком задёргалась до такой степени, что вскоре потеряла чёткость в моём зрении, а другая рука забегала по грифу скрипки, находя такие аккорды, о существовании которых я даже не подозревал. Мои познания в музыке ограничивались довольно умелой игрой на гитаре и очень корявой игрой на фортепиано, я разбирался в сольфеджио и прочей музыкальной хрени, но то, что вытворяла она... Какие-то модуляции, резкие переходы из одной тональности в другую, словом, я весь окунулся в волшебный мир музыки, при этом не выходя из мира любви, и в этом состоянии я был готов прибывать целую вечность... Потом она вышла на балкон, я проводил её туда. Она стояла, заложив худые руки за спину и смотрела на небо с какой-то неопределённой усмешкой. -Ты долго тут будешь? - спросил я. -Нет, минут пять постою. Это недолго. -Ладно. Я вышел в гостинную, где сидел дедушка Полины - Харитон. Он был похож на типичного библейского пророка, как их рисовали раньше: длинная седая борода, внимательные светлые глаза, лысый череп, низкий бархатный голос и крупная фигура - даже сидя в инвалидной коляске, он был ростом чуть выше меня. -Полина на балконе? - спросил он у меня. -Да, сказала, что постоит минут пять и вернётся, - доложил ему я. -Я слышал, как она тебе на скрипке играла. Она уже давно никому не показывала свою игру, даже мне. Удивительно, почему она так перед тобой открылась?.. Пользуясь случаем, я решил прояснить ту ситуацию с Ромой у Харитона, который, очевидно, являлся свидетелем тех событий, возможно, именно он их тогда и сфотографировал. Выслушав меня, Харитон немного помолчал, затем ответил: -Да, помню такого. Он был здесь всего один раз, когда была сделана та фотография, о которой ты говоришь. Я её и сделал. Но у них ничего не было. Да, я несколько раз его здесь видел, в окрестностях, Полина говорила, что он её ждёт, но к нему не шла - не хотела, он ей противен. Был у них случай какой-то, я так сразу и не вспомню. А почему ты, собственно, спрашиваешь? -Просто интересовался. Передо мной стояли полки с книгами. Я поинтересовался, можно ли взять. Мне сказали: "Можно, смотри, не потеряй". Я взял одну книгу и пошёл в Полинину комнату. Там уже стало ощутимо темнее, поэтому я включил свет и стал читать. Книга была про Французскую революцию, о которой я, честно говоря, слышал впервые. Что ж, от этого будет и интереснее... -Можно узнать, какие премудрости вы изволите штудировать? - раздался над моей головой весёлый звонкий голос. -Историю Французской революции. -Я и не знала, что в моём доме завёлся революционер. -Теперь знаете. -От чего же вы живопись свою забросили? -Скоро заброшу. Убедился в своей бездарности. -Рано бросить собираетесь, вы меня ещё не нарисовали. Она села напротив меня, положила ногу на ногу, хитро улыбнулась, смахнула на лоб прядь волос, отчего стала походить на какую-то парижскую кокетку. -Антон, правда, нарисуй меня, пожалуйста! Как я мог отказать... Когда я уходил, она неожиданно остановила меня. -Антон, подожди... -Да? Её волосы блестели от нанесённого лака: к позированию она готовилась тщательно. Тот карандашный рисунок она держала у себя в руках. Она долго смотрела на меня, и я уже начал тихо посмеиваться от комичности ситуации, как вдруг она приобняла меня и поцеловала в щёку. Я ещё не успел ничего понять, когда Полина уже окончательно обняла меня, на прощание, и сказала мне: -Приходе почаще. Можешь завтра. Я тоже к тебе заходить буду, наверное, ты не против? -Да нет, не против... -Тогда до встречи... Был прохладный, непорочный, чистый, мертвенно алевший и синевший к ночи вечер, тонувшем со всеми своими зелёными лесами в лунном блеске. Потом была долгая остановка у берега Ольшанки, раздумья и созерцание чистой речной воды, и какое-то воспалённо-огненное зарево, видневшееся на самом краю неба. Потом - всё уже другое, ни на что не похожее: старый бюст Ленина, смотревший на меня уже не строго, а почему-то сочувственно; тусклые и мрачные купола церкви; и некий одинокий мальчишка, стоявший прямо посреди дороги. Пацан, наверное, о чём-то призадумался, потому что, увидев меня, он испугался и отбежал куда-то в поле, но я даже толком не заметил этого. Дальше была вольная, ускоряющаяся походка вниз и вниз, всё теплее бьющий из темноты мне в лицо ветер, и усеянная огнями западная часть посёлка... Придя домой, я разделся и упал в постель с головокружением, но уснул сладко и мгновенно, совсем разбитый своим неожиданным счастьем и усталостью, совсем не подозревая, что ждёт меня потом, хотя бы завтра, но имея уверенность, что вряд ли всё будет хуже сегодняшнего.