Скрижаль

Больница Святого Мунго и психосоматика

***

      С битвы за Хогвартс прошло три месяца. Как то слишком быстро и незаметно наступил конец августа. Лондон жил в странной послевоенной тишине, потому что магический мир всё ещё постепенно приходил в себя: разрушенные заклинаниями здания укрепляли заново, Министерство искало приемлемые пути реформ, Косой переулок неустанно очищали от следов войны. Магазины снова открывались, только вот страх в глазах людей пока никуда не исчез. В газетах всё чаще мелькали слова «мир», «будущее» и даже «надежда». Гермиона тоже готовилась к новому этапу. Через неделю она собиралась вернуться в Хогвартс, чтобы завершить учёбу, прерванную войной. У неё было предостаточно времени, и она часами снова рылась в учебниках, составляла планы, но всё чаще её отвлекала рука. Боль в правом запястье возникала внезапно: сначала лёгкое покалывание, затем жгучее ощущение, будто руку туго перетягивали раскалённые верёвки. Иногда казалось, что кожа изнутри горит, оставляя невидимые ожоги. Она несколько раз обращалась в Святого Мунго и целители тщательно обследовали её, но всякий раз разводили руками: — Вы абсолютно здоровы, мисс Грейнджер. Следов заклятий нет. Она вновь и вновь уходила с одним и тем же чувством — «здоровой» по заключению, но с горящей и саднящей болью в руке по факту. Вчера эта изнуряюшая пытка стала настолько невыносимой, что Гермиона без колебаний вернулась в больницу. Приёмная, как и всегда сияла холодным светом, пахло терпкими зельями и послевоенным унынием. Целительница склонилась над её рукой, накладывая диагностические чары — голубые нити скользили по коже и тут же гасли. — Абсолютно здоровы, мисс Грейнджер, — наконец произнесла она. — Ни проклятий, ни остаточных чар. — Немного помолчав, добавила тише, скорее всего опасаясь статуса героини войны: — Иногда организм так реагирует на стресс. Вам следует отдохнуть. Гермиона вежливо кивнула, но внутри всё сжалась. Это был не стресс, она знала наверняка, просто нутром чувствовала. Иногда ей казалось, что именно Беллатриса в тот вечер, когда пытала её в Малфой-Меноре, оставила на руке невидимую метку, и теперь эта боль напоминала о тех криках, о холодном полу под щекой, о собственном бессилии. Она вздохнула, бесшумно прикрыв за собой дверь кабинета, и огляделась по сторонам. Её пронзила волна жгучего стыда, когда по пути в коридоре она заметила мальчика в бинтах, чьё лицо было обезображено заклятием. Женщину без руки, которую вели подруги. Мужчину с затуманенным взглядом, который бормотал что-то себе под нос. Война оставила след в каждом, кто был в этом коридоре на этаже травм от магических заклятий. Она поджала губы, признавая, что разбираться придётся самой… Её след… не был виден внешне, но он был! Она не могла спать и есть уже второй день… Пока она задумчиво кусала губы и брела к выходу, дверь одной из палат отворилась, и навстречу вышел Невилл, который держал в руках небольшой букетик ромашек и выглядел усталым. Увидев Гермиону, он на мгновение замер, затем неловко попытался улыбнуться, не зная куда деть цветы. — Привет, — сказал он негромко. — Ты навещал их? — осторожно спросила Гермиона, стараясь разрядить обстановку. Не было смысла притворяться, что она не знает, что по ту сторону двери. Невилл кивнул, опуская взгляд. — Каждый день. Я рассказываю им всё, что произошло… вдруг когда-нибудь это поможет. — Он нервно пожал плечами, но в его глазах мелькнула боль, слишком взрослая для его возраста. Да, теперь она понимала, что значит остаться сиротой при живых родителях. — Но знаешь… у других хуже. И я справляюсь. Ты тоже справишься. — Зачем-то добавил он. Гермиона прикусила губу, чувствуя, как слова ударили в самое сердце, ведь никто не приходил сюда без причин. Она обняла его коротко, всё ещё не находя слов. Он даже не спросил, почему она здесь… на одном этаже с его родителями… Видимо боялся услышать что-то неотвратимое… «У них хуже. Я справлюсь», — как мантру повторила она про себя, покидая больницу.

***

      Уже несколько месяцев Гермиона жила на площади Гриммо, вместе с Гарри и семьёй Уизли. Ведь их дом — Нора, был разрушен во время войны, и теперь все ютились под одной крышей. Дом Сириуса хранил следы прошлых непростых лет запустения и последствия мародерства Наземникуса, но стал временным убежищем, в котором они все учились жить заново. Вечерами на кухне пахло свежим хлебом и тушёными овощами. Молли без устали хлопотала у плиты, раскладывала тарелки, поправляла как по линейке стулья, размахивая палочкой. Она всё так же заботилась о каждом: наливала исхудавшему Гарри лишнюю ложку супа, безуспешно пыталась усмирить кудри Гермионы, поправляла мантию Рона, которая вечно была набекрень… Но её неизбежно терялся и замирал. Каждый раз, сидя за столом, она будто цепенела на мгновение, глядя туда, где пустовало место Фреда. Никто об этом не говорил вслух, но пустота и горечь утраты были ощутимы. Настроение сразу омрачалось у всех, а робкие разговоры сами собой стихали, и до конца ужина слышался лишь звон посуды… И всё же Молли оставалась хозяйкой и матерью — не только для своих детей, но и для Гарри с Гермионой. После ужина, когда остальные начали расходиться по комнатам, Гермиона наконец решилась, и подозвала Гарри с Роном в гостиную. — Я хочу подать прошение в Визенгамот, — сказала она твёрдо, при этом нервно заправляю прядь волос за ухо. — Дать показания в защиту Малфоев. Гарри кивнул сразу: — Я обязан. Нарцисса спасла мне жизнь. И… Малфой бросил палочку в тот момент, хотим мы признавать или нет… но это решило всё. Рон же напротив нахмурился: — Но это же Малфои. Ты сама знаешь, какие они… Гермиона строго встретила его взгляд, расправояч плечи. Она знала, что так будет и полдня репетировала этот разговор перед зеркалом. — В Малфой-Меноре он нас узнал, Рон. Узнал, но не сказал Беллатрисе. Никому не сказал, вообще-то. Если бы он опознал нас, мы бы не сидели сейчас за этим столом. Гарри тихо добавил: — Он мог выбрать страх за себя и родителей, получить награду… но выбрал молчать. И наказание после… Вероятно. Некоторое время они сидели в тишине, обдумывая эти слова. Потом Рон откинулся на спинку кресла, покачал головой и тяжело вздохнул: — Ладно. Я не хочу в этом участвовать, но ты права. Мы должны быть честны, хорёк спас наши шкуры. Она впервые за прошедшие дни почувствовала облегчение, боль в руке будто уменьшилась, после этого разговора. Разумеется, не исчезла, так не бывает… и всё ещё саднила, но теперь Гермиона хотя бы знала — это действительно психосоматика. Она всегда защищала тех, кто не мог постоять за себя сам, будь то гиппогриф, которого едва не казнили или домовик... В конце концов, у неё уже был опыт спасения заключённых, приговорённых к Азкабану. Пусть маховика времени теперь нет — она справится и без него. Быть на стороне правды, помогать тем, кто нуждается, — её выбор и её долг, потому что она — Гермиона Грейнджер, черт возьми! Дверь тихо скрипнула, и в комнату тихонько вошла Джинни, она остановилась на пороге, словно не решаясь пройти. Золотое трио всегда было вместе, и иногда она ощущала себя лишней рядом с ними, но больше не желала оставаться в стороне. Её глаза всё ещё выдавали боль утраты. Потеря Фреда опустошила семью, и Джинни несла этот тяжкий груз вместе с ними… Но рядом с Гарри, пусть и молча сидевшим в кресле, она находила опору. Их отношения начались сразу после победы, и это было хрупкое, ещё не устоявшееся чувство, но оно давало ей надежду. Надежду, что однажды станет легче, что семья снова сможет улыбаться, и… что жизнь после войны вообще реальна и возможна. Она села рядом с Гарри, взяла его за руку — и напряжение витавшее в комнате как-будто хоть немного, но отпустило…