Скрижаль

***

      Утро на площади Гриммо выдалось напряжённым. Молли хлопотала у плиты, как всегда заботясь обо всех: поджаренные тосты, каша, чай, яичница — еда занимала весь стол, только вот сегодня почти никто не ел. Кроме Рона. Он наворачивал завтрак с обычным аппетитом, будто ничего особенного не происходило. Гермиона посмотрела на него и только вздохнула: иногда ей казалось — ничто не могло поколебать его привычек. Молли, напротив, была тревожна, потому что понимала и знала наверняка: защищать Малфоев сейчас — шаг рискованный. Люди жаждали возмездия, и никто не мог предугадать, как отреагирует общество на то, что Гермиона, Гарри и Рон — главные герои войны и символы победы — встают на защиту тех, кого весь магический мир Англии считает преступниками. Тех, кого весь магический мир жаждал линчевать без суда и следствия. Провожая детей Молли не выдержала: остановила Гарри у двери и поправила торчавшую прядь волос, Рону взмахом руки убрала остатки яичницы с подбородка, а Гермионе пригладила копну непослушных волос лёгким движением палочки, у неё сегодня на удивление вышел отличный пучок, всего несколько прядей торчали в разные стороны. — Вот теперь вы выглядите пристойно, — сказала она, и в её голосе звучала одновременно гордость и страх. Когда троица вышла из дома, воздух показался им слишком свежим, почти холодным, будто сам Лондон знал, что сегодня вершится судьба.

***

      В это же время в Азкабане царила иная тишина. Сырая каменная стена сочилась влагой. Сквозняки разносили солёный запах моря и безысходности. Было холодно. Дементоры были изгнаны с территории Азкабана, но само место за много лет пропиталось этой гнилостной атмосферой и вызывало жуткое предчувствие у всякого входящего. Каждому волшебнику было известно с малых лет — находиться тут дольше нескольких часов пагубно для психики. Чувство уныния и безысходности росло внутри, распространяясь словно плесень, которую не вытравить. Нарцисса сидела на узкой койке, выпрямившись так, будто перед ней всё ещё был бальный зал Мэнора, даже здесь она упрямо держала осанку. Вот только руки… переплетённые на коленях подрагивали, выдавая её напряжение. Камера Драко находилась напротив. Он стоял у решётки, опершись лбом о холодный металл, и смотрел на мать. Она подняла глаза и встретила его взгляд. — И даже это мы сможем пережить, — сказала она тихо, но так уверенно, что Драко на мгновение почти поверил…

***

      Зал Визенгамота был величественным: высокие колонны уходили в потолок, факелы бросали дрожащий свет, сотни любопытных глаз были прикованы к трибуне, когда назвали её имя. Гермиона встала. Шаги отдавались гулко в амфитеатре, рука вспыхнула болью, будто невидимые огненные верёвки сжали её до крови. Зал ахнул, когда все поняли на чьей стороне она сегодня. Героиня войны вышла защищать Малфоев. Репортёры потянулись вперёд, присяжные зашептались, зрители переглядывались с открытым возмущением. В этот миг Нарцисса и Драко подняли головы — и на их лицах застыл шок. Это было просто невозможно… Никто из них не предполагал, что хоть одна живая душа встанет на сторону Малфоев. Впервые за последние годы, с момента получения метки пожирателя, Драко почувствовал робкую надежду. Тем временем Гермиона произнесла присягу и заговорила. Её голос был тихим, но сильным, нарастая по мере того, как она развивала уверенность в своих словах: — …Из всех Малфоев наказания заслуживал лишь один человек. Люциус Малфой. Но он мёртв. Гул прошёл по залу и Гермиона дождалась пока снова воцарится тишина, после ударов молоточка судьи. Она бросила мимолётный взгляд на Малфоев, а потом заметила лицо министра магии — Кингсли Бруствера. В памяти всплыла ночь операции «Семь Поттеров», где они были напарниками. Тогда он прикрывал её от заклятий. И теперь Кингсли едва заметно кивнул, улыбнувшись уголком губ — поддерживая её. Вдохнув глубже, Гермиона продолжила увереннее: — Я сражалась за справедливость. За мир, где у всех есть равные права. Если мы сегодня осудим людей только за их фамилию — чем мы будем лучше Волдеморта? Мы должны судить их только за их собственные преступления, а не за то, что сделали другие пожиратели смерти или Том Реддл. Слова её упали в зал, тяжёлые, как наковальня. Наступила тишина, после которой Гермиона снова заговорила, и её речь обрела еще большую силу, когда она рассказала о том, свидетельницей и участницей чего стала в Малфой-меноре. Она с жаром рассказала о том, как Нарцисса спасла Гарри в запретном лесу, о том как Драко сражался на стороне защитников Хогвартса, до того как его вызвал отец… И даже после этого, в решающий момент, находясь среди пожирателей смерти!… Бросил свою палочку Гарри. Пока Гермиона возвращалась на своё место, она слышала шепотки, читала осуждение в глазах людей, но знала, что поступила честно и справедливо, рассказав правду. Следующим поднялся к трибуне Гарри и весь зал ожил: все перья, все колдоаппараты, все взгляды были направлены только на него. Избранный. Каждый человек в зале с открытым ртом ловил его слова. — Я подтверждаю каждое слово Гермионы Грейнджер, — сказал Гарри. — Нарцисса Малфой спасла мне жизнь. А Драко… сделал свой выбор в тот момент, когда это решало всё. Зал шумел, но слушал, затаив дыхание. Рон поднялся последним. Его речь была скомканной, без красивых слов: — Да. Они помогли. Хоть Малфой и совершал преступления, которые озвучили тут, но Малфои, они правда помогли. Без них бы мы были мертвы, а Тот-кого-нельзя-называть — нет. Как ни странно… прозвучало это неожиданно весомо, именно потому, что от Рона редко ждали дипломатичности. Судьи удалились. Совещание длилось несколько часов. Воздух был пропитан ненавистью, тревогой и тяжестью вековой магии, которая висела в воздухе, отказываясь рассеяться. Наконец верховный чародей озвучил вердикт, решив судьбу Малфоев одним ударом молотка: — Оправдать. Нарциссу приговорили к году домашнего ареста с ограничением на использование палочки. Драко обязали вернуться в Хогвартс и выплатить репарации, направленные на восстановление школы, домов, а также оказать помощь жертвам войны и их родственникам. В зале началась вакханалия: одни аплодировали, другие кричали «Позор!», «Смерть пожирателям!», «Отдайте их оборотням и дементорам». Малфоев, жмущихся друг к другу, ослепляли вспышки колдокамер репортёров, реплики летели со всех сторон, пока с них снимали кандалы. Толпа перегородила путь к выходу, выкрики становились всё яростнее. Аврорам пришлось вновь взять Малфоев под стражу — теперь уже чтобы защитить их самих. В этой суматохе Гермиона даже не заметила, как боль в её руке исчезла.

***

      В доме на площади Гриммо этим вечером царила сдержанная радость, это было непривычно после полных уныния дней, где каждый играл роль выжившего в войне, но был слишком разбит и опустошен, чтобы чувствовать хоть что-то. Молли накрыла на стол, и как всегда, ужин был с размахом, чтобы никто не ушел голодным. Создавалось впечатление, будто она хотела отпраздновать сам факт того, что этот день позади. Рон ел с аппетитом, не замечая напряжённого молчания вокруг. Гермиона скорее делала вид, что ела, вяло ковыряясь в тарелке. Гарри пытался держаться спокойно, но до сих пор не смог прийти в себя от того, сколько ненависти увидел сегодня. Джинни молчала, но её пальцы крепко сжимали руку Гарри под столом. В этот момент в прихожей хлопнула дверь, где-то послышалась ругань Вальбурги. Вошёл Артур, уставший, но оживлённый новостями. Он снял рабочую мантию, бросил её на крючок и сел за стол. Каждый из присутствующих ждал его возвращения, чтобы услышать последние новости, потому что народ в министерстве явно сошел с ума, как только отпустили Малфоев. — Аврорам едва удалось провести Малфоев через толпу, — бодро сообщил он. — Кто-то метнул чернильницу прямо в голову Нарциссы, но Драко успел закрыть мать собой. Чернила были изумрудного цвета. Лицо у него всё стало, как у тролля, конечно же. Все замолчали, переглядываясь, даже Рон отложил вилку — это было плохим знаком.

***

      Они аппарировали прямо у ворот. Кованные чёрные решётки с гербом семьи дрогнули и впустили хозяев. Ступив на свою землю оба огляделись: сады были заросшие, тёмные, заброшенные. Вдалеке, в свете луны, виднелся величественный замок, глазницы окон которого были непроглядно черными — всё говорило о запустении, о том, что здесь больше не было места живым. По гравийной дорожке они шагали медленно: Драко в рваной серой робе заключённого со стекающей кровью по лицу, Нарцисса держала его за руку, освещая путь тусклым люмосом. У самых ступеней Драко споткнулся обо что-то белое и они с матерью опасливо опустили взгляды на землю. Это был павлин — остов птицы, изуродованный, недоеденный оборотнями. Ветер шевелил его белые перья. Тяжелые двери дома отворились, пропуская хозяев. Стоило Нарциссе щелкнуть пальцами, раздалось несколько хлопков. Домовики бросились навстречу, худые, потрёпанные, но живые. Оборотни и Пожиратели убили многих из них, но эти уцелели, потому что Нарцисса приказала им не высовываться пока она или Драко не появятся в доме. А теперь же они упали к ногам своих волшебников, рыдая и причитая: — Госпожа! Господин! Дом ждал вас… дом оживёт, потому что вы вернулись! Домовик Линни сквозь слёзы предложил: — Позвольте накрыть ужин в главной гостиной в честь вашего возвращения! — Нет! — почти в унисон резко ответили Нарцисса и Драко. Гостиная теперь была проклятым местом. Там пытали узников, в том числе Гермиону Грейнджер, которая сегодня по сути вытащила их из цепких лап правосудия. Прямо на обеденном столе Нагайна сожрала профессора магловедения… Все собрания проходили именно там… Там же пытали самих Малфоев… Воспоминания этого ужаса были настолько свежи, что появляться в том крыле замка казалось сродни худшим кошмарам, которые не оставляли Драко... — Ужин в твоей гостиной, — твёрдо сказала Нарцисса. — В твоём крыле. Иди, приведи себя в порядок. Драко не спросил, просто нетвердой походкой поплёлся в свои апартаменты. Его лицо было измазано зелёными чернилами и кровью, одежда — рваная роба, любезно предоставленная ему в Азкабане. И почти разорванная теми, кто пытался нанести им с матерью хоть какие-то увечья после освобождения. Сил едва хватило дойти… Он даже не помнил когда в последний раз пил воду. Поэтому, пришлось обхватить раковину руками и отдышаться, привыкая к тому, что снова дома. Малфой посмотрел в зеркало и даже не удивился, увидев в отражении заросшего и исхудавшего мужчину, перепачканного и грязного. Впервые с начала мая он наполнил ванну и погрузился в горячую воду. Смыть хотелось всё. Спустя полчаса когда кожа на пальцах скукожилась, а он наконец согрелся, Драко заставил себя вылезти из ванной. Он оделся в теплую пижаму, а сверху набросил махровый халат, прежде чем выйти из спальни в свою гостиную. Вокруг было непривычно много места, все казалось слишком огромным и величественным. Впервые Драко ощутил то, что чувствовали волшебники, впервые посетившие его дом. Позже дверь гостиной отворилась и вошла Нарцисса с бадьяном, пузырьками каких-то зелий и мягкой тканью. Она села рядом, осторожно взяла его лицо в ладони и начала обрабатывать рану. Она поджала губы и не удержала печального вздоха, когда поняла, что чернильница едва не выбила ему глаз, а синяк начинал расползаться по щеке черно-фиолетовым пятном… белок в глазу и вовсе был целиком красным. Драко сидел молча, даже не вздрогнув, когда капли бадьяна шипели на его коже. Тем не менее, Нарцисса ласково прошептала: — Потерпи. Ещё совсем немного и через пару дней не останется даже следа.       Домовики накрыли стол быстро и молча. Скромная еда, которую удалось раздобыть — хлеб, тушёные овощи, жареное мясо, кувшин воды. Всё выглядело непривычно грубо для Малфой-Мэнора, где раньше подавали изысканные блюда на серебряных подносах, но сейчас и это казалось пиром. Нарцисса сидела прямо, сохраняя аристократическую осанку даже здесь, в полуразрушенном доме. Драко — напротив неё, уставший, с ужасной гематомой на пол лица. Несколько минут они ели молча, тишину разрезал лишь стук приборов о фарфор. Драко жадно откусил кусок хлеба, едва не подавившись, Нарцисса прищурилась, но не остановила его — просто наблюдала, как сын ест, словно боясь, что еду отнимут. — Ешь медленнее, — сказала она наконец, но её голос звучал мягче обычного. — Я… не могу, — выдохнул Драко. — Мама, я всё время думаю, что это сон. Что… стражник войдёт и вместо еды снова будет пустая тарелка… Что это вообще не здесь. Что мы снова там… и никакого суда не было… Я так боюсь проснуться в Азкабане… Нарцисса замерла, держа вилку в подрагивающей руке. На секунду из её глаз исчезла холодная надменность, и проступила боль, она тоже ела быстро, слишком быстро для леди, но заставила себя положить приборы. — Это не Азкабан, Драко, — произнесла она тихо, будто уговаривая не только сына, но и себя. — Это наш дом. Мы вернулись. Худшее позади. Драко, отрезал кусочек мяса поменьше и действительно постарался жевать медленнее. Он поднял взгляд: — Зачем они это сделали? Грейнджер. Поттер. Даже Уизли… Они могли просто проигнорировать. Нарцисса на секунду прикрыла глаза. — Потому что они другие. Они верят в то, что можно прощать. Драко горько усмехнулся: — А думаешь, когда я вернусь в Хогвартс, кто-нибудь вспомнит об их милости? Меня будут ненавидеть. — Пусть ненавидят, — ответила Нарцисса твёрдо. — Но ты вернёшься. Ты окончишь школу. Ты будешь жить. Это всё, что сейчас важно. Они снова замолчали. За окнами завывал ветер, дом казался пустым и немного чужим, но запах хлеба, тушёного мяса и хлопотание домовиков напоминали: они дома. Наконец Нарцисса тихо добавила: — И запомни, Драко, даже когда всё рушится, мы — Малфои. Если мы смогли пережить войну, Азкабан… мы переживём и это. В ответ он откинулся на спинку стула, отложив приборы. — Но какой ценой? Репарации. Дом — не знаю как это описать вообще... В приличном обществе нет подходящих слов. — Помолчав, добавил — Они смотрели на меня сегодня, мама… будто я сам держал палочку у шеи каждого из них. Его голос сорвался. Нарцисса резко протянула руку, обхватив своими пальцами его руку. — Ты мой сын. Ты выжил. Это главное. Всё остальное — мы восстановим. Он прижал её руку к своему лицу, и на миг из глаз Драко исчезла усталость, осталась только боль ребёнка, потерявшего всё, что он знал о жизни. — А если они больше никогда не перестанут ненавидеть нас? — шёпотом спросил он. — Пусть ненавидят, — ответила Нарцисса, глядя прямо ему в глаза. — Мы будем жить, несмотря ни на что. Покончив с ужином, они переместились к камину, расположившись на креслах. Долгое время продолжали молчать, глядя на огонь, привыкая к тишине, теплу и безопасности. Всё было как всегда в этой комнате, потрескивали поленья, за окном раздавалось уханье сов и филинов, которые вылетели на ночную охоту… но уже ничего не было как раньше. Наконец Нарцисса отставила бокал вина на маленький столик и заговорила: — Нам нужно похоронить твоего отца. Я добьюсь, чтобы его останки передали нам. Люциус должен покоиться там, где и все Малфои. В фамильной усыпальнице. Драко замер, а потом резко отставил свой бокал тоже. — Я не хочу этого слышать. — Драко… — в её голосе была мягкость, непривычная даже ему. — Он был твоим отцом. — Отец?! — почти выкрикнул Драко. — Он втянул нас во всё это! Он сам выбрал Волдеморта, сам привёл его в наш дом. Если бы не он, мы бы не оказались в Азкабане. Мы бы не жили с клеймом предателей на лбу! И мишенью на спине! Да нас чуть не растерзала толпа сегодня. Если бы не Авроры, мы бы никогда живыми не вышли из министерства. Он сжал кулаки, дыхание участилось. — Он обрёк нас, мама! И ты все ещё хочешь позволить ему покоиться рядом с предками, будто он заслужил это? Нарцисса молчала, глядя на сына спокойно, хотя внутри всё содрогалось. Когда он осел, будто выдохнувшись, её голос прозвучал твёрдо: — Он заслужил хотя бы то, чтобы быть похороненным по праву рода. Не ради него, Драко. Ради нас. Ради того, чтобы имя Малфоев не оскверняли ещё больше. Драко отвернулся. — Пусть сгниёт там, где лежит. Для меня он умер задолго до сегодняшнего дня. Нарцисса закрыла глаза и глубоко вдохнула, сдерживая слёзы, потом медленно произнесла: — Ты можешь ненавидеть его сколько угодно, но он останется твоим отцом, хочешь ты того или нет. И однажды ты поймёшь, что даже ошибку можно похоронить достойно. Они снова замолчали. В комнате гудела пустота, и только огонь в камине трещал, будто спорил с ними обоими. Нарцисса молча встала и покинула гостиную сына. Ей было больше нечего сказать, но и слышать она больше ничего не желала.