Эвермор не шутка

       И снова темный коридор, ведущий его к отцу. Он знал, что ждет, когда дверь откроется, знал, что тот сделает. Мальчик прекрасно понимал, что ожидает его, ибо вариантов не было. Отец всегда любил играть на его нервах, прежде чем начать активно действовать.        Несмотря ни на что, он продолжал идти, он надеялся, что, вдруг, все обойдется. Конечно, такого быть не могло, никогда и ничего не кончалось хорошо, если за дело брался Натан, если тот собирался наказывать, а вариантов здесь и быть и не могло, только один, который и витал в его голове.        Он знал, что его ждет, знал и шел вперед, понимая, что, если остановится, наказание станет хуже, будет дольше, больше, больнее. Никогда отец не смягчал это. Тот мог многократно увеличить его, но не уменьшить, да и на том же уровне, на котором обещал, никогда не оставлял, всегда находил что-то, за что можно было бы дольше помучить сына.        Сердце бешено билось, ему хотелось сбежать, оказаться в тепле, в более приятной обстановке. Мальчик не знал, что это такое, но было стойкое ощущение, что безопасность существует, что он почти в безопасности, что ему не навредят, однако он видел реальность, видел дверь, в которую должен зайти. Знал, что за этим последует.        Ему пришлось отворить ее, сделать шаг, однако показался не отец с тесаком, которого он ожидал, а суетящаяся мать, что только и делала, что кричала на него, била, заставляя быстрее двигаться, когда он не мог сделать ни шагу.        Мальчику казалось странным, что он начал плакать. Он скучал по ней, но не может понять, почему так произошло, если еще вчера та помогала отцу, если стояла, безучастно смотря на то, что тот творит, снова избивая сына, оставляя множество шрамов на руках и торсе. — Пошевеливайся, Натаниэль! Он сейчас вернется!        Он лишь моргал, пытаясь убрать пелену слез с глаз, когда перед лицом картинка снова сменилась, но теперь он видел агонию матери, что сидела за рулем, корчась от боли. Как она пыталась увезти их подальше, хотя сама уже умирала. Он видел огонь, пожирающий машину, ее тело и его заодно.        Ему было страшно, он не понимал ничего, не мог осознать, что происходит, где он вообще, когда проскользнула мимолетное ощущение счастья, такое короткое, словно его и не было, он хотел продлить это, хотел остаться с ним, однако рыжий цвет сменился черным, заполнив все.        Он снова был прикован, снова чувствовал холод металла на коже, новые и новые порезы, новый и новый человек, стоящий около него, насилующий. Снова и снова все повторялось, а он почти кричал от боли, охватывающей не только тело, но и душу, что металась из стороны в сторону, рвалась к чему-то более теплому, доброму, которая словно знала, что есть хорошее в мире, словно знала, что что-то поможет, но не могла показать.        Он понял что. Понял, когда на мигающем экране появился Эндрю, мечущийся в панике. Он видел, как тот кричит, как тот пытается вырваться из пут, пока Пруст кладет руки на плечи, ведет ниже, проходя по бокам и сжимая их. Он видит, как Эндрю начинает сильнее сопротивляться, он хочет помочь, но бессилен.        Он видит, как Пруст сжимает руки на талии, чуть поднимая того, видит, как "врач" спускается ниже, снова поднимается. Как щекочет, как издевается над его близким человеком.        Он видит, как Пруст наклоняется и целует Эндрю, отчего кулаки сжимаются. Он видит, как тот душит параллельно, не давая вздохнуть, как взгляд Миньярда не может сфокусироваться, как тот почти теряет сознание, однако сразу получает пару ударов по щекам, того сразу заставляют снова сделать глоток воздуха, чтобы не отключиться.        Он слышит, как Пруст постоянно упоминает какие-то факты о жизни в приемных семьях, называя разные имена, которые до этого были не знакомы, все, кроме Дрейка. Он не знал точно, что делали другие, но понимал, что они были как Спир, если не хуже.        Он видел, как Пруст накачивал Эндрю наркотиками, видел, как тот меньше соображал, но все равно реагировал на каждое действие, стараясь уйти от этого, сбежать, дабы больше не чувствовать.        Вот сейчас его разрывало на части от боли, что он не смог уберечь того, кто ему дорог. Он пытался, но не смог, не управился. У него не получилось спасти того, кто ближе всех, он просто не справился, отчего сердце ныло, билось сильнее, заставляя сжать в маленький комочек, чтобы уйти от этого чувства.        Вот так он даже не хотел снова показываться на глаза Эндрю, ведь понимал, что ничего не сделал для него, ничего не смог сделать, чтобы как-то облегчить жизнь. Он пытался, да, старался. Однако ничего не получилось, он не смог, хотя был готов пройти все это вместо того. Он не был против поменяться местами, оставить Миньярда в общежитии, а самому поехать к Прусту. Пусть тот делает все, что угодно, с его телом, пусть истязает душу, но не трогает близкого человека.        Он видел, как Эндрю использует свои ножи, видел, как тот резал кожу на запястьях, видел. Он не мог оторвать взгляд, это было запрещено, да и хотел почувствовать, возможно, поэтому он и попробовал сам, привык. Он хотел понять ту боль, к которой хочется тянуться, от которой не хочется бежать.        Он видел, как Эндрю терял слишком много крови, как был на грани смерти, однако Пруст не позволял умереть так же, как и Рико не давал умереть Нилу, Натаниэлю.        Нил почувствовал ветер на лице, почувствовал его, отчего резко поднялся, сел на кровати, ощущая, как по щекам текут слезы, как руки до боли сжимают игрушку в руках, как он весь трясется от страха. Он чувствовал, как тяжело дышать. — Зайчонок, дыши, — напоминание, которое в этот раз совершенно не работало, он не мог, отчего просто стал мотать головой, стараясь просто отказаться, он вообще не был уверен, что хотел пытаться, это было страшно, больно, он вообще ничего не хотел делать, просто продолжать так. — Зайка, сделай вдох, давай. Вместе со мной.        Он хотел послушаться. Он понимал слова, разбирал их и отделял, однако не мог ничего сделать, чтобы повторить, он продолжал просто смотреть вперед, зная, что кислороду надо появиться, но было тяжело. Да и повернуться к источнику голоса было невозможно. — Зайка, глаза на меня, — он не мог, просто не мог, отчего снова начал сильно мотать головой, стараясь отказаться, когда перед ним взор помутился, стал весь в контурах, которые и до этого тяжело различались в темноте, разбавленной лишь легким светом из двери. — В глаза, Нил Абрам Джостен.        Эндрю — он знал, что это Эндрю, — взял его за подбородок, поворачивая голову к нему, не давая больше размахивать ей из стороны в сторону. Он видел карие глаза, видел беспокойство, но не панику, не сожаление и не насмешку. Он видел, что тот рядом, что держит его. — Дыши, — еще одно короткое напоминание, которое в этот раз уже срабатывает, он делает вдох, сразу закашливаясь, а грудь больно сжимается, но он продолжает, почти не отрывая взгляда. — Молодец, продолжай, — и он продолжал, да и не собирался снова заканчивать, хотя все могло быть. — Он... — Тихо, — такие маленькие предложения лучше всего сейчас усваивались в голове, да и прислушиваться к ним в разы проще. — Пока молчи. Восстанови дыхание, — он не сразу понял, что снова начинал задыхаться, когда пытался сказать что-то, попытаться донести мысль. — Это... — Еще рано, — снова его прервали. — Давай перейдем в гостиную, Зайка. Сам или я? — это чуть сложнее уже понять, однако он смог. — Сам, — он знал, понимал, что сейчас не хочет каких-то чрезмерных прикосновений.