ID работы: 12208789

Хроники ловца снов

Слэш
NC-17
В процессе
11
Горячая работа! 3
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
планируется Макси, написано 62 страницы, 6 частей
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
11 Нравится 3 Отзывы 8 В сборник Скачать

Во всем виноват Пак

Настройки текста

***

      Мама Юнги была красивой женщиной. Женщиной контрастов. Яркие и острые миндалевидные глаза удивительно сочетались с мягкими, пухлыми губами. Пронзительный взгляд с доброй улыбкой. Миниатюрная, со статной осанкой. Шелковые платья делали её хрупкой и женственной, блейзеры и брюки прямого кроя могли превратить её в героиню фильма Тарантино.       Мальчик благоговейно наблюдал, как она выбирала помаду по утрам. У неё было всего два цвета: бордовый и нежно-розовый. Нанося более темный оттенок, она становилась яркой, уверенной в себе и придумывала лучшие игры. В розовой помаде она была мягкой, заботливой и готовила его любимые блюда. Он так и не разобрался, оттенок ли определял, какая она будет сегодня, либо уже был отображением её внутреннего мира в тот день.       Юнги боготворил её. В целом мире, таком страшном и жестоком были только они. И его отец. В отце не было ничего волшебного. Ничего красивого. От него смердело грязью, потом и соджу. Он называл его маму шлюхой, а Юнги ублюдком. "Мой сын не мог вырасти такой тряпкой" - изрыгал он. Юнги втайне надеялся, что это правда. В дни его приступов мама брала его за руку, мягко смотрела на него и говорила "Пойдем гулять, милый? Папа немного устал". В такие дни мама не носила помаду.

***

Уже двадцать минут Юнги наблюдал за секундной стрелкой часов. Урок истории музыки. Присутствовали все факультеты. Уже двадцать минут он чувствовал, как его затылок прожигает чей-то взгляд. Не нужно разворачиваться, чтобы понять кто это. Хосок пихнул его локтем в бок: — Он в тебе дырку проделает. — Надеюсь ему скоро надоест. Но мне нравится мысль, что сейчас он мечется и пытается понять, узнал я его в тот вечер, или нет. — Ты звучишь как социопат. Мне нравится. Мы можем облегчить его страдания, если ты поделишься записью, и я мог сунуть её ему в лицо. — Как раз из-за этого я спрятал от тебя флешку, ты совершенно точно сделаешь что-то тупое, — хмыкнул Юнги. — Какой-то скучный у тебя шантаж. — Я использую это в том случае, если он переступит черту. Сок-ши, я все еще не собираюсь портить жизнь другому человеку. Глупо раскрывать карты в начале партии. К тому же, дай мне насладиться этим прекрасным моментом его замешательства. Хоуп пробурчал что-то невразумительное в ответ и устроил голову на сгибе локтя. Юнги решил последовать его примеру и прилечь, но получил очередной толчок в бок. — Слушай лекцию. Мин возобновил наблюдение за секундной стрелкой. Пятьдесят восемь, пятьдесят девять... Осталось ровно двадцать пять минут. Телефон в кармане завибрировал, уведомляя о новом сообщении. Неизвестный номер. Коридор. Сейчас. Юнги подавил сильное желание повернуться и посмотреть назад. Он знал, от кого это. Юнги демонстративно заблокировал устройство и отложил телефон в сторону, экраном вниз. Зуд в районе затылка усилился. Он бы отдал многое, чтобы посмотреть на лицо Пака в этот момент. Лекция продолжила тянуться, но уже не так мучительно. Губы Юнги были растянуты в довольной усмешке. Телефон снова завибрировал. Парень закатил глаза. Какой настырный. — Профессор Юн, вы говорили, что покажете презентацию о после-вагнеровском периоде, — голос Чимина раздался на всю аудиторию. — Думаю, у нас нет на это времени, Пак, — покачал головой учитель. — Вы говорили, что это будет упоминаться в тесте. Наш следующий урок приходится на Кванбокчоль , мы можем не успеть покрыть все темы, — Чимин звучал мягко, буквально медово и слегка певучи. — Думаю, если вы успеете принести один из проекторов из компьютерного кабинета, мы сможем посвятить этой теме пару минут. Уточните, чтобы это был тип, на котором воспроизводится звук. — Благодарю, профессор Юн. — Возьмите с собой кого-нибудь и зайдите в учительскую за моей флеш-картой, — кивнул мужчина. Чимин спустился на пару ступеней и встал около ряда, за которым сидел Юнги. "Пошли" одними губами произнес он, глаза пылали злобой. "Пошёл к чёрту" так же, беззвучно произнес Юнги, медленно, но эффектно подняв средний палец. — Я могу пойти с Мином? — снова, обращаясь ко всей аудитории спросил Чимин. Черт. Хосок закатил глаза: "Попробуй узнать, чего он хочет". Челюсть Юнги напряглась, и он отрицательно мотнул головой. — Я слышал, что он готовится к экзамену по переводу на полную стипендию. Думаю, ему полезно будет узнать, где здесь что, перед тем, как он станет... настоящим студентом этого университета, — вопросительным, слегка наивным, но таким омерзительно фальшивым тоном произнес парень. "Он не посмел..." прошептал Хоуп. Это был далеко не первый раз, как Пак пытался его унизить, но так низко он не падал. Профессор поджал губы. Было видно, что он не одобрял поведение ученика, но решил не ввязываться в студенческую драму. — Так мило с твоей стороны, Чимин-а, — Хосоку показалось, что от голоса Юнги сливки в его кофе скисли. Он прыснул со смеху. — Не забудь, козыри у тебя, — шепнул он другу на ухо, перед тем как тот ушёл. Юнги никогда не поощрял насилие, но, Бог - свидетель, Пак сам напрашивается. — Чего тебе надо? — прорычал парень, когда они вышли из аудитории. От доброжелательного выражения лица и ангельского голоса Чимина не осталось и следа. — Мне? — Юнги был искренне удивлен и даже на секунду сбавил спесь, — Ты спятил? — Я знаю, это был ты. В саду Тхэхваган. На своем милом беленьком велосипеде. Губы Юнги тронула кривая усмешка. Он был прав. Чимина пожирало сомнение, знает ли Юнги его маленький секрет. — В саду Тхэхваган я бываю, да. Про милый беленький велосипед тоже верно, — кивнул Юнги, его распирало чувство власти. За, казалось бы, бесстрастными глазами блондина бушевал огонь. Они были примерно одного роста, но Юнги был бледнее и худощавее, и казался чуть ли не полумертвым на фоне поджарого, поцелованного солнцем Чимина. — Чего ты добиваешься? Прошло больше недели. Ты ничего не делаешь. — И что именно ты хочешь, чтобы я сделал? — Ответь, это был ты? — на лбу блондина пролегли тяжелые морщины. — Не совсем понимаю, о чем ты, — Юнги смаковал момент. Казалось, что Чимин вот-вот взорвется. — Клянусь, Мин, если ты сейчас же не заговоришь, я переломаю твои руки и затолкаю их тебе в глотку, — Чимин толкнул Юнги к стене и схватил его за горло. Короткие, но сильные пальцы впились в его дыхательные пути, и брюнет ощутил мерзкое покалывание по всему телу. — Теперь, когда ты заговорил о заталкивании в глотку, — осипшим голосом прохрипел Юнги, его пальцы безрезультатно пытались отодрать пальцы Чимина со своего горла, — Ты, вроде как раз этим и занимался, стоя на коленях с членом во рту. От лица Чимина отлила кровь, хватка стала еще более удушающей. Покалывание усилилось и он понял, что дышать стало практически невозможно. — Так ты видел. Блондин достаточно быстро пришёл в себя и, задержав руку на его горле еще на секунду, отпустил хватку. Юнги осел на пол и прокашлялся. Горло жутко саднило. Он хотел было встать и вышвырнуть блондина из, так удобно открытого окна, но у него не было сил даже пошевелить ногами. — Знаешь, я только сейчас заметил, что ты перестал называть меня педиком... А-а-а... Было бы слегка лицемерно, не думаешь? — несмотря на свой довольно плачевный вид продолжал Юнги. — Заткни свой поганый рот, — прорычал Чимин. — Мог бы посоветовать то же самое, — уголок губ брюнета приподнялся в кривой, самодовольной усмешке. Он провел кончиком языка по внутренней стороне щеки. Глаз Чимина нервно дернулся. Он постарался глубоко вдохнуть и успокоиться. — Кому ты рассказал? Кроме своего дружка? — Слушай, ты не такой интересный, чтобы я ходил и с каждым встречным о тебе разговаривал. — Чону ты, по всей видимости, уже разболтал. По затылку Юнги пробежала легкая волна мурашек. Он вдруг забеспокоился, что этот ублюдок перекинется на Хоупа. Упираясь кулаками в колени, он не без труда поднялся с пола, отмечая про себя, что Чимин гораздо сильнее физически, чем может показаться на первый взгляд. — Если ты хоть пальцем его тронешь... — прошипел Юнги, но блондин его перебил: — Мне плевать на него. Что ты задумал? Неделя радио-тишины. Чего ты хочешь? Почему ты ничего не делаешь? Почему не шантажируешь? — Можешь не верить, но у меня есть проблемы поважнее, чем сплетни о твоей сомнительной сексуальной жизни. Хочешь знать, чего я хочу? Я хочу, чтобы ты отстал от меня. Не знаю, что у тебя за садистские развлечения, но я хочу, чтобы ты прекратил, — в голосе Юнги не осталось яда и сарказма.       Он действительно хотел, чтобы его просто не трогали. Из-за издевок Чимина и видимой пассивности Юнги, другие студенты, и даже пара учителей позволяли себе опускать насмешливые ремарки по поводу его статуса, как ученика. Поступившие в университет искусств с помощью денег, а не таланта считались вторым сортом. Особенно, если они не были из богатых семей. Снобизм и привилегированность обычно проявлялись в пассивной форме в виде снисходительного отношения и невыносимого тщеславия, однако стоило появиться трещинке в этой плотине молчаливого согласия, как люди в открытую начали воротить от него нос и ставить его способности под вопрос. — Просто не приближайся ко мне, и я забуду, что я видел, — повторил он. — Тебе все равно никто не поверит. Внезапно из кабинета вышел ещё один молодой человек. Юнги достаточно часто видел его в компании Чимина. Загорелая кожа, густые, темные волосы аккуратно собраны в хвостик на затылке, пара прядей выбивается и крупными волнами обрамляет лицо до подбородка. Он был одет в белую футболку, заправленную в брюки темно-оливкового цвета. На плечи небрежно накинут кардиган, на ногах плетеные вьетнамки. Художник, закатив глаза, подумал Юнги. — Вас профессор потерял, — произнес он на удивление низким, бархатистым голосом. На его лице отразилось удивление, когда он почувствовал накаленную атмосферу, царившую в коридоре. — Тэ, все хорошо, мы уже почти закончили, — мягким, чуть ли не ласковым голосом произнес Пак. У Юнги слегка отвисла челюсть. Он в первый раз слышал, как Чимин произнес что-то не мразотное. — Ты ему отсасывал? — Юнги не смог удержаться от насмешки. — Нет, не... Не твоё собачье дело, Мин. — Мы договорились? — Юнги приподнял бровь. Губы Чимина были плотно сжаты в кривой усмешке. — Пожмем руки, подпишем пакт о ненападении? Юнги в очередной раз закатил глаза, и подошёл к двери аудитории. Перед тем, как зайти внутрь, его лицо вдруг сделалось серьезным. — Приму это за "да". И еще кое-что, Пак. Если хоть когда-нибудь тронешь Хоупа - я убью тебя.

***

      Юнги разглядывал мирно спящего Хосока у себя на кровати. Веки опущены, ресницы слегка подрагивают. Под глазами пролегли тяжелые, сероватые круги. Во сне Хоуп казался таким маленьким. Колени прижаты к груди, руки обхватывают плечи. В одну из их первых совместных ночевок он рассказывал, что в детстве засыпал только в родительских объятьях. Он вырос, а привычка осталась. Он вспомнил свою маму. Что она тоже гладила его лицу, по волосам, пока Юнги не засыпал. Парень медленно поднял руку и положил себе на макушку. Прикрыл глаза. И медленно провел ладонью по волосам, представляя, что он снова ребенок. Его все еще любят.       За окном были туманные и зябкие предрассветные сумерки. Юнги поплотнее укрыл друга. Сентябрь в Ульсане выдался прохладный.       Слева от него послышался шум. На подоконник села птица. Юнги уставился в глаза-бусинки черного ворона. Птица наклонила голову, будто бы это Юнги вторгся на его территорию. Парень взял со стола сухарик, нащупал в кармане пачку сигарет с зажигалкой и привычным движением открыл окно. Вручил ворону сухарик, зубами вытащил одну сигарету и поджег кончик. Табак отсырел, огонь занимался с треском и крошечными искрами, придавая дыму горьковатый вкус. Ворон от сухарика тоже был не совсем в восторге и, как показалось Юнги, клевал его с пренебрежением. — Говорят, вы приносите несчастья. Парень щелкнул пальцем по фильтру сигареты, стряхивая пепел за окно. Птица каркнула и улетела, забрав с собой сухарик. Юнги наблюдал за ее полетом до тех пор, пока она не превратилась в крошечную черную точку в небе и не исчезла вовсе. Хосок забормотал что-то во сне, губы плотно сжаты, брови нахмурены. Парень приподнял край пледа и лег рядом, положив руку на его грудь, контролируя его дыхание. — Тихо, Сок-ши, это просто плохой сон, — прошептал Юнги. Они лежали недвижно до тех пор, пока первые солнечные лучи не стали пробиваться сквозь занавески. Телефон, лежащий на тумбочке разразился сигналом будильника. Юнги был едва в полудреме и лениво отключил раздражающий звук. Хосок недовольно застонал под боком что-то невнятное. — Может, ты не поедешь сегодня? Ты всегда возвращаешься жутко расстроенным. — Я соскучился по ней, — голос Юнги слегка дрогнул. — Тогда хочешь я поеду с тобой? — полусонным голосом предложил Хосок. — До Дэгу ехать часа полтора. Точно уверен? — Там и досплю, — Чон улыбнулся своей самой лучезарной улыбкой и на душе у Юнги стало чуточку легче. — Спи тут, Сок-ши, скоро буду.        Дома попадались на пути все реже и реже. Время от времени в окне проносились рощицы дикой вишни и магнолии. Несмотря на то, что эти деревья давно отцвели, Юнги все равно находил их прекрасными. В густой листве, едва тронутой осенней желтизной была трагичная красота. Им суждено опасть на землю и вскоре сгнить, обратившись в труху. Самих деревьев ждет та же участь - быть испоганенными лишайником, сгинуть в лесном пожаре, попасться на путь стае саранчи или погибнуть в борьбе за ресурсы с деревьями больше и выше. Наблюдая за лесом, в его голове зазвучала мелодия и одна за другой ноты стали складываться в прекрасную музыку. Будто природа делилась своей песней о смерти. Парень достал из рюкзака блокнот и нацарапал кривенький нотный стан, записывая музыку. Он пока не знает, как её назовет, не знает даже на каком инструменте запечатлеть мелодию, услышанную им. Все казалось слишком грубым, земным и примитивным. Юнги посмотрел на листок бумаги и испустил короткий смешок. Он так давно не писал подобного. В последнее время у него прибавилось покупателей на Аудиодрафте , ему приходилось проводить за грувбоксом все выходные, как станок клепая однотипные биты для местных малокалиберных продюсеров, рекламщиков и режиссеров-дилетантов. Он делал музыку по формуле, которую знал каждый новичок, он использовал заезженные приемы, а иногда даже позволял себе чрезмерно вдохновляться чужими работами.       Хосок рассказывал ему о схожих страхах, которые терзали его. "Ты можешь написать музыку, повествующую о жизни и смерти, ты можешь сочинить текст о том, что волнует тебя и можешь взволновать других. Чонгук может раскрыть душу в песне. Черт, даже Пак может изобразить мелодраматичность в своих танцах... На прошлом ежегодном оценивании он был на сцене и я четко видел историю лебедя со сломанным крылом, который пытался взлететь. А когда он наконец взмыл - крыло предало его и он рухнул на землю. Юнги, клянусь, у меня комок в горле встал, когда он лежал на голой сцене, в свете единственного софита и под последние ноты произведения свернулся в клубок, не двинув лишь "изломанным крылом". Я злился, что он занял первое место. Но Пак заслужил его в тот день. А я... Все, на что я могу рассчитывать это "Вау, у этого парня четкие изоляции и хорошие линии тела". Все, что я могу делать это и дальше оттачивать то, что уже умею и продолжать танцевать, не вкладывая в это никакого смысла, только зрелищность. Я не знаю, что дальше делать со своей жизнью, максимум, что мне светит - это стать хореографом в дерьмовом агентстве вроде MKB. Мы через столько прошли, чтобы делать то, что мы делаем, чтобы попасть на этот путь и теперь оказывается, что это чертово Наньанское шоссе."       Он часто прокручивал слова друга в своей голове, свои слова, сказанные в ответ, о которых он пожалел в ту же секунду, как они слетели с его губ. Он не должен был их произносить. "Наверное, здорово, когда единственная твоя забота это то, что в твоем паппинге недостаточно лирицизма. Ты действительно утверждаешь, что твой путь был так же тернист как мой? Твоя семья расстилала перед тобой дорожки, готовые в любой момент выпотрошить кошельки, моя семья раскидывала передо мной грабли".       Он все еще отчетливо помнил выражение лица Хоупа. Брови удивленно приподняты, губы плотно сжаты, в глазах печаль. И его слова: "Я - тоже твоя семья, Юнги".       Из омута памяти его выдернул резкий крик водителя: "Чертовы птицы!" Юнги постарался отогнать неприятные воспоминания и поднял взгляд к ветровому стеклу. Прямо посреди дороги сидела стая воронов, клюющая и сдирающая куски гнилой плоти с каркаса сбитой насмерть собаки. Вестники несчастий Воронов удалось разогнать довольно быстро, но Юнги еще долго смотрел на ужасающую картину в зеркало заднего вида. Он снова подумал о матери. О том, как отец продолжает терзать их семью, когда уже и клевать там ничего не осталось. Она терпела долгие годы, терпела ради него. Не могла сбежать и оставить, не могла забрать. Отец надломил её, унизил и уничтожил. Она не верила, что может сбежать. Она перестала наносить помаду перед выходом из дома. Автобус приближался к черте города. У Юнги защемило сердце, когда он увидел знакомую линию горизонта, серые дома, реку Кымхо и улицы, на которых они с Хоупом ошивались после школы. Увидел госпиталь, в котором лежала его мама уже почти два года. Он тяжело вздохнул и попросил водителя остановиться. Юнги никогда не любил больницы. В них всегда боролись за главенствование стерильные запахи спирта, хлора и омерзительно сладковатый запах гниющей плоти и испражнений. Проходящая мимо медсестра поклонилась, когда заметила его в коридоре: — Доброе утро, господин Мин! — её лицо выглядело обеспокоенным. — Здравствуйте, госпожа Сун. Я хотел поговорить с доктором Квон, он сейчас свободен? — Да, вам лучше поговорить с ней... Позвольте мне вас проводить. — Минсо, что происходит? — Юнги совсем не нравилось выражение её лица. Девушка застыла, телефон в её кармане ожил, оповещая о входящем звонке. "Да?" сухим голосом произнесла она. Невидимый собеседник задал вопрос, и девушка произнесла: "Подошёл Мин Юнги, госпожа", а затем короткое "Хорошо". Она взяла его за руку и повела к лифту, в коридор, который вел к палате его матери. Его ноги будто стали ватными, а органы свалялись в тугую кучу. Сердце Юнги рухнуло, когда они приблизились к двери. — Г-где табличка с-с её им-енем? — трясущимся, ослабевшим голосом спросил он. — Господин Мин, прошу, подождите в палате. Доктор Квон уже идёт сюда, — прощебетала девушка и убежала в сторону лестницы. Юнги стоял перед этой дверью уже, наверное, в сотый раз, но еще ни разу ему не было так тяжело. Этого еще никто не говорил, но он знал, что его ждет пустая палата. Он знал, что это когда-нибудь произойдет, но не знал, что это будет сегодня. Не хотел, чтобы это было сегодня. Он не успел попрощаться... Горло сдавило с немыслимой силой, его душили слезы. Он снова оказался маленьким мальчиком, совершенно одним. Он почувствовал, что кто-то положил ладонь ему на плечо. — Кто вы? — прошипел парень, стряхивая с себя руку незнакомца. Перед ним стоял высокий молодой мужчина, одетый в халат врача. — Вы были её сыном? Были... — Она..? — Мне очень жаль. Врач толкнул дверь, к которой Юнги так и не решился прикоснуться и мягко пригласил его в палату. Крошечное помещение, пустая кровать, окруженная медицинской аппаратурой. Пластиковая табуретка, пыльные занавески, унылый, серый пол. Все так же, как и всегда. Почти все. Кроме неё. Юнги едва подавил всхлип. По щекам потекли горячие слезы. Его сердце будто вырвали из груди, а душу растерзали дикие звери. — Кто вы? — Юнги повторил свой вопрос, его голос предательски дрожал. Он чувствовал, что может разрыдаться в любой момент. — Я был медбратом, когда она только поступила в больницу и лежала в отделении интенсивной терапии. Я ухаживал за ней в ночные смены. — Спасибо. — Не благодарите, это моя работа, — скромно ответил врач. Темно-коричневые, чуть ли не черные глаза Юнги встретились с янтарными, практически желтыми глазами врача. — Зачем вы тут? — Я услышал, что пришёл сын госпожи Джию и поспешил сюда. — Мне не нужны ваши соболезнования, — отрезал Юнги. Сердце в груди защемило еще сильнее. — Господин Мин, в первые пару месяцев её пребывания здесь, когда она была в сознании я был на ночном дежурстве и услышал звонок вызова медицинского персонала. Это была ваша мама, — янтарные глаза наполнились печалью. Юнги жадно вслушивался в каждое слово врача. Ему... не хватило её. Но в воспоминании этого мужчины она была еще жива, и он собирался поделиться чем-то новым о его маме. Он чувствовал, будто отвоевывает память о ней у смерти. — Она была слаба и чувствовала, что должна была поделиться чем-то важным, поэтому попросила чтобы я сделал кое-что для неё, — мужчина запустил руку в карман халата и выудил из него серебристую цепочку с висящим на ней камнем, напоминающим изумруд, но гораздо легче и светлее, крепление было окаймлено двумя обсидиановыми бусинками. — Что это? — Ваша мама попросила сохранить эту подвеску для неё до момента, когда она самостоятельно сможет её вам подарить, либо отдать её вам, если она уже никогда не сможет. Госпожа Джию сказала, что она принадлежала вашей бабушке. Юнги дрожащими пальцами подцепил украшение. Его глаза заблестели от слез. — Мама никогда не рассказывала мне о ней... — Она рассказывала, что хотела вручить этот подарок на день вашей свадьбы. В горле Юнги встал очередной ком. Она все же хотела, чтобы он женился... — Благодарю, доктор... Извиняюсь, я не спросил вашего имени? — Доктор Ким. — Спасибо, доктор Ким, — Юнги сжал подвеску в руке, на щеках снова почувствовалась влага. — Она очень любила вас, и очень любила эту вещь и боялась её потерять. Храните её, Юнги, и берегите себя. Еще раз, мои соболезнования, — произнес мужчина и вышел из палаты, оставив Юнги совсем одного.       Вскоре пришла доктор Квон. Она говорила, говорила и говорила, но Юнги ничего не слышал, ничего не понимал. Не слышал, когда она умерла и почему. Только тогда на него наконец обрушилось все осознание того, что произошло. Боль обрушилась второй лавиной. Все, о чем он мог думать это то, что мама шла на поправку. У неё стабильно повышалась мозговая активность, её мышцы даже порой сокращались. А потом... А потом её не стало.       Шатаясь, Юнги поднялся на ноги. Здесь даже не пахло ею. Этот мерзкий запах больницы все перекрыл. — Нам надо обсудить похороны... Ваша мама все еще в морге, вам нужно начинать планировать церемонию. — Остались её вещи? В которых она приехала сюда? — Нет, у неё ничего при себе не было. Всю её одежду мы отдали вам, когда переводили её из реанимационного отделения в интенсивную терапию. И еще, Мин, вам надо будет сходить к нотариусу для регистрирования счета. На него будут перенаправлены деньги, пожертвованные в фонд помощи вашей маме. Там осталась приличная сумма, должна покрыть расходы на похороны. — Хорошо, — прошептал Юнги. В нем бурлила злость на всех и вся. Почему люди продолжают ходить так, как ни в чем не бывало. Почему они не скорбят с ним, почему говорят о каких-то банковских делах, когда холодное тело его матери лежит в железной коробке пятью этажами ниже. — По поводу вашего отца, Мин. Вы хотите, чтобы мы сообщили ему? Или вы позвоните сами? Соломинка, на которой держалось все его здравомыслие, переломилась. — Что вы только что сказали? — Я понимаю, Мин, ситуация не из самых приятных, но они все еще считались мужем и женой и мы обязаны сообщить близким. Ладони Юнги сжались в кулаки, вены бешено запульсировали на висках, эхом отдаваясь в его голове. — Мой отец убил мою мать. Она умирала два года, но это он её убил. Он до сих пор звонит мне и угрожает послать своих друзей на свободе найти меня, изнасиловать и убить. Он разрушил мою жизнь и отнял её. И вы называете это "неприятной ситуацией"?! Шум начал привлекать внимание работников больницы, но ему было плевать. — Мин Юнги, я понимаю вашу скорбь, однако считаю ваш тон неуместным. — Вы не смогли спасти мою мать, — прорычал Юнги, сделав шаг в сторону врача, но внезапно наткнулся на знакомые золотые глаза. Доктор Ким пристально смотрел на него и, не отрывая взгляда, медленно покачал головой. "Не надо" - Юнги прочёл по его губам. Юнги перевел взгляд на доктора Квон, спустя несколько секунд, женщина опустилась на колени, приложив лоб к холодному кафелю пола. Некоторые люди из небольшой толпы, успевшей собраться вокруг них последовали её примеру. — Приносим свои глубочайшие извинения, господин Мин, — произнесла врач. — Нам очень жаль, что госпожа Мин покинула этот мир, — вторили медсёстры. Юнги стало не по себе. Поклонившись и пробормотав что-то невнятное, он выбежал из больницы и набрал номер Хосока. Спустя несколько минут друг наконец-то ответил. — Юнги, что случилось? Все хорошо? — Забери меня отсюда, пожалуйста.
Отношение автора к критике
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Укажите сильные и слабые стороны работы
Идея:
Сюжет:
Персонажи:
Язык:
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.