ID работы: 12208789

Хроники ловца снов

Слэш
NC-17
В процессе
11
Горячая работа! 3
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
планируется Макси, написано 62 страницы, 6 частей
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
11 Нравится 3 Отзывы 8 В сборник Скачать

Трещины

Настройки текста
      Юнги нервно дергал зубчатое колесико зажигалки. Ушко выплевывало несколько жалких искр, но пламя будто отказывалось заниматься. Он швырнул бесполезное устройство в стену, где оно разлетелось на десятки крошечных осколков пластика.       Благовоние истлело до основания и погасло. Юнги видел алтари в соседних комнатах: десятки свечей, целые пучки благовоний. И единственное, стоявшее у портрета его мамы — погасло. В голову все лезли навязчивые кошмарные воспоминания. Отец разбивает о её голову старое семейное зеркало, фонтан осколков сыпется к её босым ногам, впивается в стопы, ковер пропитывается густой, бордовой кровью. Юнги стоит в дверном проеме, застыв в ужасе, всего на секунду и бросается на монстра. Её тело безжизненно падает на пол, голова издает влажный звук, когда касается пола.       Слева от него внезапно раздался треск зажигающейся спички, Юнги резко развернулся и заметил молодого мужчину. Он зажег благовоние перед портретом его мамы, достал из кармана еще две палочки, вставил их в подставку, затем зажег и их.       — Нужно три, — пояснил он низким, немного хрипловатым голосом, — для духов неба, земли и души усопшего. Юнги узнал его. Это его он видел часом ранее, одиноко сидящего перед алтарем с портретом маленькой девочки. В горле Юнги встал ком.       — Спасибо, — Юнги совершил глубокий поклон, который положен всем, кто пришёл на поминальную церемонию. Хоть это я знаю.       — Ким Намджун, — парень поклонился в ответ.       — Мин Юнги, — он неловко протянул ладонь для рукопожатия.       — Прошу прощения, что вторгся так внезапно. Я заметил, что свечи погасли, хотел сходить за спичками, но вы уже были здесь, когда я вернулся. Затылок Юнги покалывало от переполняющих его эмоций, и к этой бурлящей каше только что добавилась неловкость.       — Все в порядке. Спасибо. Намджун коротко поклонился Юнги и направился к выходу.       — Мне очень жаль, — полушепотом произнес Юнги, — она была такой юной. Мышцы его челюсти заметно напряглись, взгляд отвердел.       — Ей было семь. Я найду того, кто сделал это и скормлю его внутренности свиньям, — его губы растянулись в тугую ухмылку, на щеках заиграли ямочки. По спине Юнги скатилась капелька холодного пота.

***

      Он все смотрел на благовония еще долго после того, как пламя погасло. Опять. Заходил доктор Ким, пожал его руку и еще раз сказал, что ему жаль. Приходила госпожа Чон, поцеловала его лоб, крепко сжала руку. Извинилась, что уходит так рано. Краем уха Юнги слышал, как Чимин и Хосок грызутся у входа в комнату. Он устал. Он хотел побыть один. Он хотел домой.       При мысли, что ему возвращаться сюда еще два дня угнетала. Эти стены пропитаны фальшью. Горе тихое, оно одинокое. Оно приходит, когда случайно ставишь на стол уже лишнюю кружку. Когда начинаешь набирать уже давно неработающий номер. В его горле встал очередной ком.       Когда он вышел из поминального зала Чимин с Хосоком наконец-то заткнулись, но ровно на три секунды перед тем, как снова начать тараторить.       — Юнги, поехали домой, — Хосок потянул его за рукав.       — Юнги, нам надо поговорить наедине, — перебил его Чимин.       — Я благодарен тебе за вчерашнее, но сейчас я хочу домой. Я поеду с Хоупом. На учебе можешь продолжить нас травить.       — Слушай, мне жаль за свое поведение, но нам действительно надо поговорить.       — Слушай, я все еще не понимаю, с чего это ты вдруг изменился и, если честно, это пиздец как подозрительно. Мы поговорим позже.       — Я не... хорошо, увидимся завтра. Просто пообещай, что будешь держаться подальше от, — Чимин на секунду замолк и, едва заметно закатив глаза, продолжил, — подальше от доктора Кима.       — Нихрена он тебе обещать не будет, — вмешался Хосок и, схватив Юнги за предплечье, направился к выходу. Чон нервно отбивал неизвестный Мину ритм о колесо руля. Тишина угнетала, но мысль, что придется рассказывать другу о событиях последних двадцати четырех часов угнетала еще больше. Очередная неловкая поездка в машине в тишине. Хосок заметно нервничал, Юнги чувствовал, как друга распирает злость и любопытство, но он учтиво молчал.       — Мы можем не говорить об этом? Кожа, обтягивающее рулевое колесо заскрипела под сжатыми ладонями Хосока.       — У тебя разбито лицо, моя мама ужасно переживала за тебя. Я ужасно переживаю за тебя. Ты подрался с Паком? Он тоже выглядит так, как будто по нему бетоноукладчик проехался. Почему ты не пошел домой? Что случилось вчера в саду? Почему ты приехал на похороны с ним?       — Сок-ши, я... И Юнги рассказал все. Про людей отца, про деньги, про нападение, про Чимина. Сам не зная, почему, он утаил только то, где он провел ночь. К его великому облегчению, Хосок был настолько ошеломлен, что не стал расспрашивать подробностей, но Юнги знал, что вопросы появятся, и ему придется на них отвечать. "Где прах?", "Почему ты позволил приехать ему утром к тебе домой?", "Откуда у него твой адрес?". Но он решил оставить эти раздумья на потом. Сейчас ему хотелось вернуться домой и смыть с себя всю последнюю неделю.       — Я могу продать машину, — Хосок прервал тишину, повисшую на несколько бесконечных минут после рассказа Юнги.       — Не думаю, что кто-то выложит за нее больше семи миллионов, плюс это машина твоего отца. Ты уже очень много для меня сделал, я разберусь с этой проблемой сам. Хосок закатил глаза.       — Юнги, где ты собрался найти двадцать миллионов вон? И ты говорил, что те ублюдки угрожали и мне. Это наша проблема. И мы решим её вместе. В груди Юнги боролись благодарность, раздражение и страх. Вся ситуация казалась нереальной. Ненастоящей. Телефон в его кармане ожил и требовательно завибрировал. Юнги напрягся. Единственный, кто мог ему позвонить сидит рядом с ним в машине. Не ожидая ничего хорошего, он провел пальцем по экрану, отвечая на звонок. По ту сторону трубки его поприветствовал незнакомый мужской голос.       — Здравствуйте, вас беспокоит Сон Юно, дежурный следователь по уголовному надзору окружной тюрьмы Содэмун. Ваш номер указан в нашей базе. Мин Юнги, верно? Юнги сглотнул. Его внутренности сжались в тугой комок. Он сбежал.       — Да.       — Мин Сонвон - ваш отец?       — Да.       — Прошу немедленно подъехать в тюрьму, господин Мин. Здесь необходимо ваше присутствие. Ваш отец... Глаза Юнги были болезненно зажмурены, и, казалось, он прекратил дышать с того момента, как зазвонил его телефон.       — ... скончался. Я вышлю на ваш номер список необходимых документов, прошу подъехать к северному входу к часу дня, вас будет ожидать охрана. Юнги забыл, как дышать. Его сердце барабанило в груди и, казалось, еще чуть-чуть и оно выпрыгнет наружу. Внезапно в его голове пронеслась нелепая мысль, что теперь ему надо будет еще три дня торчать в поминальном бюро. Глубоко внутри заклокотал истерический смех. Хосок тряс его за плечи, почти не обращая внимания на дорогу. Смех скручивал его внутренности, вчерашние синяки отдались ноющей болью по всему телу. Чон вывернул машину на обочину и заглушил двигатель.       — Юнги, мне страшно за тебя. Что, черт возьми, произошло? Кто звонил? Юнги потребовалось еще несколько минут, прежде чем он смог успокоиться. Краешком сознания, одним островком адекватности, он осознавал, что его поведение нездорово.       — Звонили из тюрьмы отца, — слегка осипшим голосом произнес он, — Ублюдок сдох. Глаза Хосока расширились и он поднес ладонь к лицу, прикрывая отвисшую челюсть.       — Меня просят приехать, чтобы... Если честно, не знаю зачем. Они могут выкинуть его труп на свалку, мне все равно.       — Юнги, я... я не знаю...       — Сок-ши, не надо, — Юнги затих. Его наконец настигло осознание, — Я теперь, получается, сирота.       — Не надо туда ехать, хён. Тебя никто не осудит, если ты не явишься, — едва слышно произнес Хосок. Между ними снова повисла тяжелая тишина. Хосок не знал, что делать, что говорить. За неделю жизнь его лучшего друга перевернулась с ног на голову и он был абсолютно бессилен. Он боялся смотреть в его сторону. Что он увидит? Очередной припадок истерического смеха? Молчаливые слезы? Оба варианта разбили бы ему сердце. Справа от него раздался звук открывающейся двери - Юнги вышел из машины. Хосок в недоумении наблюдал за Мином, который подошел к ближайшему дереву и начал неистово пинать основание ствола растения. Он издавал короткие, сдавленные хрипы, которые Хосок смог разобрать только тогда, когда осторожно подошел к нему ближе. "Тупой"... Пинок "Мерзкий"... Пинок "Ублюдок" На этот раз Юнги впечатал кулак в дерево, разодрав костяшки пальцев в кровь о его кору. Он поднял безумный взгляд на Хосока:       — Как он посмел умереть до того, как я ему отомстил?       — Юнги, прошу...       — Я хотел видеть его пропитую рожу, когда он услышит приговор. Как брови взлетели бы вверх на его мерзком, жирном лице. В глазах Хосока собирались слезы бессилия.       — Хён, пожалуйста, поехали домой...       — Знаешь, он снился мне сегодня. И он умер в моем сне. Крысы сожрали. Я... Я хочу поехать туда. Увидеть его.       — Я не думаю, что это хорошая идея. Тебе станет только хуже, ты только что похоронил маму, Юнги-а.       — Мне нужно это, Сок-ши, чтобы он покинул мои кошмары, — полушепотом произнес Юнги, крепко сжимая медальон, оставленный ему мамой.

***

      — Это он?       — Да. Юнги стоял в маленькой, холодной, провонявшей формальдегидом комнате. Перед ним на столе лежало тело отца. Изуродованное до неузнаваемости.       — Мы не знаем, как это могло произойти, господин Мин. В тюрьме нет грызунов, особенно в таком количестве, чтобы нанести подобный ущерб. В камерах установлены открытые решетки, другие заключенные видели бы, что произошло. Он почти не слушал слова врача. Юнги, словно загипнотизированный, смотрел на обглоданные до костей ступни мужчины. Остатки плоти свисали лоскутами с пальцев рук и черепа. От трупа смердело дерьмом.       — У вашего отца были враги в нашем учреждении? — вопрос, очевидно произнесенный громче повторно вывел его из состояния транса.       — Я... не знаю, — едва придавая значение тому, что он говорит ответил Юнги. В его голове, словно буря, крутились воспоминания сна. Крысы, крысы, крысы.       — Мы можем предполагать, что его держали в помещении с грызунами и перенесли в камеру после момента наступления смерти, но... это невозможно. Вчера дежурило трое, никто бы не смог остаться незамеченным. И у нас нет помещений, где такое можно было бы организовать. Дедушка. Может, это мстит дух дедушки? Мама рассказывала, что отец оставил его в запертой квартире без еды, когда дедушка больше не мог передвигаться самостоятельно. Он умер от инфекции. От укусов крыс.       — Господин Мин, владеете ли вы какой-нибудь информацией, которая может помочь в расследовании убийства вашего отца? Юнги снова выдернули из транса. Он не заметил, как его вывели из медицинского блока и завели в чей-то офис. Убийство?       — Вы навещали Мин Санвона неделей ранее. Впервые с момента его заключения два года назад. Надзиратель, дежуривший в комнате свиданий доложил, что между вами произошел конфликт. О чем вы говорили в тот день?       — Он убил мою мать. Вы называете это "конфликтом"?!       — Отвечайте на вопросы следователя, господин Мин, — сзади послышался незнакомый голос. В комнату вошел мужчина в военной форме. Следователя?..       — Погодите, вы подозреваете меня? — губы Юнги растянулись в очередной безумной усмешке.       — Я не делал подобного заявления. Прошу ответить на вопрос. Юнги сжал челюсть.       — В тот день мне сообщили о смерти матери, за нанесение тяжких телесных повреждений которой, он и сидел в вашел "учреждении", — Юнги сделал саркастичные воздушные кавычки, — И я приехал сообщить ему о её смерти.       — Я считаю ваш тон и ваше поведение неуместным, господин Мин.       — Я считаю этот идиотский допрос неуместным. В чем вы меня подозреваете? Что я направил невидимое полчище крыс в камеру отца посреди ночи?.. Юнги резко замолк. Именно это я и сделал. Не знаю, как, но я сделал это.       — Мы не делаем никаких заявлений, — раздраженно продолжил следователь, — мы лишь пытаемся составить картину произошедшего. Если вам нечего добавить, прошу покинуть мой офис. Офицер Чой даст вам мой номер телефона, если вспомните, или узнаете что-то полезное следствию, прошу связаться со мной в любое удобное для вас время. До свидания, Мин Юнги.

***

      Юнги едва мог разлепить глаза, когда почувствовал на веках первые лучи солнца. Второй день панихиды. И еще четыре дня до того, как Шиун придет взыскивать долг.       Тело болело, конечности отказывались подчиняться. Юнги встал с кровати и медленно направился в ванную, он уже не помнил, когда в последний раз принимал душ. Лицо, встретившее его в зеркале, осунулось, под глазами пролегли темные круги, кожа была грязной и обветренной. С болезненным стоном ему удалось стянуть с себя футболку, провонявшую грязью и потом. На животе и грудной клетке цвел багрово-фиолетовый узор из синяков, успевший пожелтеть по краям. Юнги с иронией подметил, что стал еще более тощим.       Душ и выкуренная сигарета вернули ощущение стабильности, хотя рутина, в сложившихся обстоятельствах казалась абсурдной. Оскорбительной, по отношению к его матери.       До прихода ближайшего автобуса оставалось больше часа. Юнги не позволял себе думать об отце. О том, как он умер, и о том, мог ли он быть причастным к его смерти. Могла ли его ненависть материализоваться? Бред...       Его взгляд упал на коробку в шкафу, где хранились вещи его мамы. Он не трогал их с тех пор, как она попала в больницу, надеясь, что сможет вернуть их ей, когда его выпишут. Теперь это его вещи.       Полностью осознавая, что это плохая идея, он на ватных ногах подошел к шкафу, вытащил из него коробку и положил её перед собой на полу. Юнги робко надеялся, что её вещи будут пахнуть ей, но в нос ударил лишь запах сырости и затхлости его собственного гардероба. Ни намека о маме. Сердце больно защемило.       На каштановом кардигане, в котором она поступила в больницу, все еще виднелись багровые пятна крови. Крошечные осколки разбитого в тот день зеркала запутались в пряже и ловили солнечные лучи. Юнги уткнулся лицом в ткань, но она ничем не пахла. В уголках глаз собрались слезы.       У неё было немного вещей. Юнги забрал еще меньше, когда продавал квартиру. И вся память, что осталась о ней, умещалась в одну небольшую коробку. Его взгляд зацепил внезапный блеск. Черный, глянцевый тюбик упал почти на самое дно коробки. Её помада. Бордовая. К горлу Юнги подступили рыдания. Трясущимися пальцами, он поднес тюбик к лицу, и снял колпачок. Помада была явно просрочена: на поверхность выступили капельки влаги и она пахла дешевыми восковыми карандашами. Но подо всем этим еще едва различался пудровый запах фиалок. Юнги перестал глотать слезы. Он позволил им литься горячими струйками вниз по щекам. Сам до конца не осознавая, что он делает, он поднес тюбик у губам и провел неуверенную линию. Сначала одну, закрашивая нижнюю губу, затем двумя - верхнюю. Так, как красила она. Он ощущал себя глупо и нелепо, но одновременно ему казалось, что это единственная верная вещь, которую он сделал за последние несколько лет. Он все еще не знал, подбирала ли она цвет по настроению, либо помада давала ей эту уверенность. Он втайне надеялся на второе.       Юнги поднялся с пола, ладонь все еще крепко сжимает тюбик, и поплелся обратно в ванную комнату. Он хотел увидеть себя. Отражение в зеркале посмотрело на него в ответ. Юнги захихикал, бордовый, чуть ли не фиолетовый пигмент на контрасте с его донельзя бледной кожей делал его похожим на мима. Он улыбнулся себе в зеркале, если бы мама вошла бы сейчас в ванную, она бы расхохоталась: "Какой ты у меня красивый, Юнги-а!". Он улыбнулся еще шире. Ей бы это понравилось.

***

      Ему все-таки пришлось стереть помаду с губ перед посещением панихиды, но он рассказал о произошедшем её портрету в поминальной комнате. Когда он пришел, свечи и благовония уже были зажжены и видеть её лицо в траурной рамке стало чуточку не так больно, как вчера.       — Он умер, мам, — Юнги рухнул на колени у алтаря, уставившись в пол перед собой пустыми глазами.       — Я мечтал об этом, еще с того дня, когда понял, что он за человек... У тебя не получилось прожить счастливую жизнь, да, мам? — прошептал Юнги в пустоту, губы тронуты грустной улыбкой.       — Но... это же не значит, что жизнь была плохой, верно? Мы были друг у друга. Нам было очень... очень весело вместе... Знаешь, я больше не праздновал свой день рождения, с тех пор, как ты попала в больницу. Но... ты бы так ругалась, если бы узнала это. Хосок привозил мне миёккук, но я так его и не съел, я хотел есть только твой миёккук. Я... совсем ужасный друг, да, мам? — Юнги стер влажные дорожки на щеках кулаком.       — Хосок в беде из-за меня, нам угрожали люди, которым отец должен был денег. Он доставал меня из тюрьмы, теперь из могилы. Юнги продолжал изливать ей душу, прямо как в детстве он делился с ней своими переживаниями, рассказывал о своих победах и секреты о своих поражениях.       — Я тоже разговариваю со своей сестрой, — в дверном проеме появился знакомый силуэт. В руке Намджуна был свежий пучок благовоний.       — Это ты зажег? — Юнги только сейчас заметил, что свечи уже погасли, а сигаретки давно истлели.       — Поверь, мне не сложно, я делаю это раз в несколько часов, чтобы помочь их духам переместиться в иной мир.       — Благодарю, — Юнги низко поклонился, взял благовоние и водрузил его в подставку. Они сидели в тишине, молча молясь за души своих почтивших. Юнги не верил в богов, но как же он хотел, чтобы все истории оказались правдой, что все молитвы и ритуалы помогли душе его матери попасть в лучшее место, чтобы она наконец-то обрела счастье. Намджун прочел молитву на древнем санскрите и Юнги всем сердцем желал, чтобы каждое произнесенное, неизвестное ему слово помогло ей. Комната снова затихла на какое-то время. Изредка слышался ритмичный бой гонга, шелест иссыхающей листвы на деревьях и приглушенные всхлипы в соседних комнатах.       — Я оставлю тебя наедине, — Намджун поднялся с колен, стряхнув с брюк невидимую пыль.       — Я хотел бы помолиться и за твою сестру, если ты, конечно, позволишь, — Юнги ощущал безмерную благодарность, что этот человек, о котором он ничего не знает, и который ничего не знает о нем просто находится рядом. Молчаливая солидарность в соседствующем горе.       Намджун поклонился: "Большое спасибо, Юнги." Они двинулись в поминальную комнату его сестры, мимо мелькали портреты в траурных рамках и Юнги пообещал себе помолиться за каждого из них.       — Её звали Минсу, — произнес Намджун и Юнги поклонился портрету и неловко произнес наскоро заученную молитву.       — Её имя означает "ангел-хранитель", наша мама хотела, чтобы она всегда была в безопасности. Юнги проглотил тугой комок в горле. Крошечное личико, девочке было не больше семи лет. Намджун закрыл дверь и сел, облокотившись о стену, его плечи поникли, глаза потухли.       — Я больше не знаю, как мне жить. Мы были одни друг у друга, родители погибли вскоре после её рождения и... — Намджун запнулся, — Прости, я не хотел вываливать все на тебя, просто...       — Все нормально, ты можешь рассказать мне, — перебил его Юнги. Глаза Намджуна затопились болью и отчаяньем.       — Я не знаю, что мне делать... Минсу... она... её убили, Юнги. Она шла со школы, её схватил этот ублюдок, затащил в машину, изнасиловал её, разрезал на... на куски и выбросил их за городом в пакете, — голос Намджуна сорвался в сиплый крик, а Юнги потерял дар речи. Его взгляд метнулся к портрету девочки и сердце разбилось на тысячу осколков. Намджуна била мелкая дрожь, на лбу выступили крупные капли холодного пота, на щеках блестели мокрые дорожки.       — Его не наказали, Юнги. Я несколько месяцев не мог её похоронить, морг не отдавал тело из-за активного следствия, но в итоге его так и не наказали. Он просто вышел... и... он сейчас на свободе, а остатки тела Минсу гниют в деревянном ящике, — Намджуна сотрясали рыдания, Юнги не знал, что делать, что говорить. Его сердце извивалось в агонии от бессилия, от ненависти, от несправедливости мира, который позволяет людям отнимать жизни других людей. Намджун поднялся, схватил его за плечи и с силой сжал их:       — Я хочу убить его, Юнги. Я хочу причинить ему ту же боль, что он причинил ей, что он причинил мне.       — Намджун, я понимаю, что я ничего не знаю, о твоей ситуации, я совершенно в позиции говорить тебе, что делать, но это испортит тебе жизнь. Ты проведешь её за решеткой.       — Я подслушал твой разговор с матерью, — лицо Намджуна ожесточилось, слезы высохли, в глазах плясали искорки безумия и отчаянья, — Ты сказал, что кто-то угрожает тебе и твоему другу, что тебе нужны деньги. Помоги мне, Юнги, и я заплачу. Сколько тебе нужно? Пятьдесят? Сто миллионов вон? Я не хочу садиться в тюрьму. В тюрьмах сидят преступники. Моя месть - не преступление, это справедливость. Тебе нужно будет только заманить его ко мне домой, он знает меня в лицо и никогда не согласится пойти со мной. Ты больше никогда меня не увидишь. Я принесу конверт с нужной суммой туда, куда ты скажешь, только помоги мне, прошу. Юнги оттолкнул парня от себя, по его спине пробежала крупная дрожь. Он боялся безумия в глазах Кима.       — Ты для этого жег благовония в комнате моей матери? Чтобы подговорить меня на соучастие в убийстве? Это не выход, Намджун. Насилие - не выход, — Юнги не успел закончить фразу, как ощутил болезненный укол осознания лицемерности своих слов. Еще вчера он так же желал смерти отцу и ощутил бесконечное удовлетворение от его несвоевременной кончины. Намджун обмяк и обхватил себя за плечи. Его голос упал до едва слышного шепота:       — Прости. Я... не хотел тебя пугать. Я переступил черту... Но я не отказываюсь от своего намерения. И мое предложение было серьезным, — он сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда фотографию, — Его зовут Ан Соиль, на обратной стороне номер моего телефона. Юнги, обдумай мое предложение, я нужен тебе так же, как и ты мне.

***

      — Я думал компания должна оплачивать эти видео, — обреченно выдавил Чонгук, протягивая последние двести тысяч вон Чимину.       — Были бы мы в "большой тройке", может и оплачивали бы. Если хочешь пережить отсев в этом месяце, то нам нужно нанять нормального хореографа и оператора.       — А ты не можешь сам поставить танец? Ты же что-то вроде танцора?       — Ты певец, почему не пишешь нам песни? — Чимин вопросительно изогнул бровь.       — Это другое, — Чонгук закатил глаза, — И вообще не понимаю, зачем мы это делаем, нам обоим уже пообещали место в группе.       — И ты хочешь его потерять за два месяца до официального отбора? Я успокоюсь только тогда, когда дебютирую.       — Может, попросим Юнги-хёна помочь нам с треком? Будем выделяться. Я слышал, что группы Хаиля и Донсу обе делают каверы, — Чонгук наткнулся на недовольный взгляд Чимина.       — Я знаю, вы с ним не ладите, но он точно согласится помочь, он говорил, что собирает портфолио.       — Нет, мы уже договорились с остальными, что ставим "Perfect Man". Плюс у твоего Юнги хёна сейчас дела поважнее.       — О чем ты?       — Он... не рассказывал? Его мама скончалась в больнице, я был на похоронах вчера, — Чимин произнес это настолько ровным и повседневным тоном, что Чонгук не сразу понял, что он имеет в виду.       Юнги всегда был закрытым и отчужденным, Чонгуку иногда казалось, что он терпит его только из-за Хосока. Но порой, когда он забывал о своих проблемах и рассказывал ему о музыке, ритмах и гармонии звучания разных инструментов, он немного опускал свои тщательно выстроенные стены. Он, наверное, абсолютно разбит...       — Я... не знал об этом. Это мило с твоей стороны... поддержать его.       — Это долгая история. Я хотел сходить сегодня в торговый центр и взять что-нибудь из одежды для видео. Пойдешь со мной?       — Я только что отдал тебе последние деньги, — Чонгук зарыл лицо в ладонях.       — Ты всегда можешь вернуться на сайт, подписчики скучают по твоей заднице.       — Мне... не нравится этим заниматься.       — Слушай, мне тоже не нравится, но эти извращенцы оплачивают наши счета. Никто нас за просто так кормить не будет. Через пару месяцев финальный отбор, нам понадобится хренова туча денег, чтобы нас не выкинули в последний момент, поэтому глотай свою гордость и просто сделай это.       В горле Чонгука застрял ощутимый ком, лоб покрылся холодными росинками нервного пота. В прошлый раз он заработал около четырехста тысяч вон, но гложущее чувство вины и отвращения к себе набрасывалось на него по ночам, в купе с параноидальным страхом, что кто-то - родители, компания, или кто-то из его знакомых узнает про его "подработку". Он выходил в эфир всего пару раз, и только тогда, когда у него абсолютно не оставалось альтернатив, но это ни на йоту не приглушало стыда, который грыз его изнутри. Глаза Чонгука наткнулись на испытующий взгляд Чимина.       — Нет. Я придумаю что-нибудь.       — Ты же знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне за помощью, да, Чонгук-а? К своему любимому хёну? — Чимин потрепал Чонгука за щеку.       — Д-да... Наверное, да... — Чонгук мягко убрал руку парня от своего лица.

***

Чонгук провернул ключ под аккомпанемент жалобного скрипа замочной скважины и толкнул дверь в свою комнату в общежитии. Он сморщил нос, когда почувствовал затхлый запах залежавшейся грязной одежды и пыли - он не занимался уборкой больше месяца. Глубоко вздохнув, он собрал в себе силы не рухнуть на пол у двери.       — Это место - помойка.       Небольшая кровать, постельное белье лежит мятым комом у тумбочки, последние пару недель он спал на голом матрасе и ткань начала желтеть. Стол завален разным хламом, учебниками и пустыми коробками из-под пиццы и рамена. Стены голые, за исключением нескольких плакатов, которые начинают отклеиваться.        Он бросил сумку на пол и опустился на кровать, истощенный, физически и эмоционально. Последний год он жонглировал стеклянными шарами - семья, учеба, бесконечные подработки, уроки вокала и подготовка к дебюту. Зажмурив глаза, он уронил голову на подушку, тщетно игнорируя шум из коридора: смех, болтовня, жалкие попытки парня из комнаты напротив читать рэп, женские голоса в мужском крыле общежития, что было строго запрещено. У компании нет денег зарывать предебютные скандалы своих айдолов.       Чонгук закрыл глаза и попытался абстрагироваться от шума ребят из коридора и соседних комнат. Многих просунули сюда родители. Они оплачивают им частные уроки, дорогие процедуры пластической хирургии, нанимают хороших фотографов, дают взятки директорам их школ, чтобы частые пропуски не отразились на их оценках.       Он только что потратил двести тысяч. Его зарплата за две недели. В кармане осталось около семи тысяч вон, но он может попросить у хозяина магазина аванс. Желудок заурчал. Он нехотя подумал о столовой, питаться в которой было "дурным вкусом" среди остальных. Другие трейни обычно заказывали доставку несколько раз в день, прямо в общежитие, чего Чонгук не мог себе позволить. Родители просили его бросить все, еще несколько лет назад. Перспектива дебюта не становилась четче, а долг за его обучение и проживание давно перевалил за десятки миллионов вон. Если он не дебютирует, если его группа не будет успешной, его родителям конец.       Он медленно выудил из кармана телефон и нашел контакт Юнги. Он потерял маму, а я думаю только о том, что мне стыдно есть в столовой.       Чон Чонгук: Юнги-хён, я слышал про твою маму... Мне очень жаль. Скажи, если я могу чем-то помочь?       Палец завис над кнопкой "отправить".       Что за жалкое, идиотское сообщение?       Удалить.       Чонгук швырнул телефон на матрас и обхватил себя руками. В комнате резко стало нечем дышать. Звуки шумной жизни вокруг стали оглушительными. Чонгук почувствовал себя ничтожеством.       — Чон, открывай сейчас же! — кто-то резко забарабанил кулаком по двери и неистово задергал ручку. Чонгук подскочил, резко вынырнув из своих мыслей и с колотящимся сердцем заглянул в глазок. Менеджер Кан. Он выглядел разъяренным.       Едва парень успел отодвинуть щеколду, мужчина вихрем влетел в комнату. Черные пряди прилипли к потному лбу, ноздри расширены, губы сомкнуты в тонкую, белую линию. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки и пальцем расслабил галстук. Его глаза судорожно бегали по стенам, пока не наткнулись на трещину, которую обещали заделать еще при предыдущем трейни, который жил здесь до Чонгука.       — Менеджер Кан, что...       — Это ты? — рявкнул мужчина, достав телефон из кармана брюк телефон и чуть ли не впечатал в его лицо экран.       Во рту Чонгука пересохло, желудок прилип к позвоночнику и колени резко отказались поддерживать его вес.       — Менеджер Кан, это...       — Какого хрена, Чон?! Я еду домой, к жене и детям, и мне присылают видео, где один из моих подопечных засовывает себе в задницу всякую хрень?!       Чонгук задыхался, глаза жгли горячие слезы. Его родители узнают. Все узнают.       — И ладно ты делал это как хобби! — в голосе мужчины проскакивали нотки истерики, — Сам по себе, а не транслируя, блять, тысячам людей! Смотри, я сказал! Кан схватил Чонгука за волосы на затылке и как собаку ткнул его лицом в экран.       — Сколько, тут, блять, зрителей, Чон? — каждое слово сопровождалось унизительным и болезненным тычком в экран.       — Д-девять с... с п-половиной тысяч, — голос парня сорвался на рыдания. Он захлебывался в слезах. Ноги окончательно отказали и он рухнул на пол. Кан склонился над ним, не отпуская его головы.       — И ты, тупая мразь, не догадался снимать эту грязь в другом месте? На фоне видна мебель нашего общежития! Видно даже эту сраную трещину! — Кан поднял Чонгука на ноги и потащил к стене, впечатав его лицо в бетонное покрытие. Чонгук почувствовал вкус крови во рту.       — Та же, сраная, комната, из которой ты ведешь прямые эфиры, безмозглый ублюдок! Всем привет, меня зовут Чон Чонгук!, — его голос резко сделался издевательски высоким и писклявым, — Познакомьтесь с макне новой айдол-группы MKB Entertainment! Поддержите наш дебют!       Кан плюнул в его лицо и наконец отпустил его волосы. Чонгук свернулся калачиком и закрыл уши. В этот момент он хотел оказаться где угодно, только не здесь. Он хотел, чтобы земля под ним разверзлась и поглотила его жалкую и мерзкую душу. Он хотел умереть.       — Я вложил в тебя столько денег! — мужчина уперся кулаками в стену и впечатал ботинок в бок Чонгука. Весь воздух в его легких со свистом вылетел наружу, и у него не получалось вдохнуть вновь. За первым ударом последовали еще два.       — Если это хоть как-то вылезет наружу, мне конец, всему проекту конец! Компания на грани банкротства! Если начнется судебное расследование мы просто рассыплемся и десятки людей потеряют работу, ты это понимаешь, Чон?! Чонгук не мог ответить, он не мог дышать. Второй и третий удары пришлись на грудную клетку. Одними губами он смог просипеть "Простите, я не хотел", что еще больше разозлило Кана. С его лица пропали все эмоции, в глазах не осталось и капли от доброго менеджера, который в тайне от руководства проносил им кимпабы в комнату для тренировок. Чонгуку никогда не было так страшно. Кончики пальцев побелели, во рту появился вкус желчи.       — Я убью тебя, Чон, — ледяным шепотом произнес он, и сомкнул пальцы на шее Чонгука, — Мертвый айдол - беспроблемный айдол.       Чонгук пытался вырваться из железной хватки, расцарапав ладонь, сжавшие его шею, но, казалось, мужчина не замечает боли.       — Твоим родителям придется платить за твои похороны, а потом выплачивать нам долг за твое обучение. Знаешь, сколько там уже набежало, Чон? Знаешь? — он приподнял его голову от пола, мертвыми глазами заглянул в глаза парня, в которых плескался животный страх и с мерзким глухим стуком впечатал её обратно в пол. Затылок пронзило острой болью.       — Девяносто миллионов вон. И они отдадут все, Чон, до последней копейки, даже если я сдеру с них последние носки.       Его голос стал пугающе мягким, почти ласковым. Чонгук почувствовал, как сознание начинает ускользать от него. Перед глазами расплывались черные круги.       — Не суди меня строго, Чон, я не жадный. Но... как я буду спать по ночам зная, что я тратил на тебя столько денег, пока ты снимал порнографию у меня под носом? А твоим родителям я скажу, что их блядский сыночек покончил с собой, не выдержав стыда, когда руководство узнало о его маленьком увлечении.       — Я верну вам все до последней воны, умоляю, не говорите родителям. Я уйду из компании, вы больше никогда не увидите меня, только умоляю, не говорите им, — еле выдавил Чонгук сиплым голосом, — Мои... мои родители никогда не смогут заплатить вам такие деньги, мне есть восемнадцать, вы можете повесить счет на меня, я... дайте мне немного времени и я верну вам все!       Из залитых кровью глаз потекли горячие, соленые слезы. Хватка на его шее слегка ослабла. Лицо Кана приобрело уставший, задумчивый вид.       — Чем они зарабатывают на жизнь?       — Они готовят и продают кимчи и другие традиционные закуски в местные магазины.       — Жалкий, нищий ублюдок. Ты подвел всех. Господина Чхве, госпожу Сон и других учредителей. Ты подвел своих друзей... — его голос резко прервался, взгляд нервозно забегал по лицу Чонгука, — Кто-нибудь еще из группы этим занимается? Клянусь, если я узнаю, что ты кого-то покрываешь, я переломаю тебе обе руки. Чимин Чонгук сглотнул.       — Нет. Только я. Я нашел рекламу в интернете и сам зарегистрировался на сайте.       Кан облегченно выдохнул, однако его брови были настороженно нахмурены. Он наконец отпустил его шею. Чонгук шумно вдохнул. Холодный, сухой воздух расцарапал его горло.       — Господин Кан, дайте мне пару лет и я все верну. Только, умоляю, не говорите никому. Я скажу всем, что ухожу по личным обстоятельствам.       — Девять месяцев. Если не успеешь к началу подготовки к дебюту, я засужу тебя и всю шваль, которая с тобой связана.       Слова полоснули его, словно пощечины. Его дух, гордость и последние крупицы самоуважения треснули, пылью осев в пустой грудной клетке.       —Выметайся отсюда. У тебя десять минут на то, чтобы собрать вещи, — бросив последний презрительный, полный разочарования и омерзения взгляд, Кан развернулся, и двинулся в сторону двери, задержавшись на секунду, чтобы бросить последний кинжал напоследок:       — Мне жаль, что так произошло, Чон. И я хочу, чтобы ты знал и полностью впитал в себя тот факт, что у тебя реальный талант. Он мог бы стать тем катализатором, который помог бы нашей группе быть замеченными. Чего тебе не хватало, Чон? Все знали, что ты точно дебютируешь. У тебя были друзья, карьера и перспективы. И ты. Все это. Потерял.

***

      Чонгук сидел на бордюре у поминального бюро. Дрожащие руки обнимают прижатые к груди колени. Небольшая спортивная сумка, которую он едва наполнил до середины валялась на асфальте рядом. Пришлось спросить у Хосока, где именно находится Юнги. Парень сразу уловил по голосу Чонгука, что произошло что-то плохое и он смог отделаться от него только пообещав рассказать все завтра. Он... не хотел ничего рассказывать.       Он не знал, куда идти, он не мог попросить помощи у родителей или родственников и на Чонгука в одночасье навалилась реальность ситуации. Девяносто миллионов вон. Некоторые за всю жизнь столько не зарабатывают. И ему надо найти эту сумму меньше, чем за год.        Чонгук не смотрел на себя в зеркало, но знал, что выглядит он, должно быть, плачевно. Он не хотел пугать Юнги своей битой физиономией, но среди его знакомых Мин был единственным, кто жил без родителей. Ему нужен только один день. Пережить эту ночь и завтра он что-нибудь придумает. Он обязательно что-нибудь придумает.       Часовая стрелка медленно заползла на потертую десятку на его старых часах. Телефон давно разрядился, но велосипед Юнги стоял у фонаря и хозяин еще не выходил.       Его внутренние органы скручивало при мысли о том, что будет, когда истечет срок, данный ему Каном, но еще больше он трясся над мыслью о том, как он расскажет Юнги о произошедшем.       На крыльце появилась тень знакомого силуэта. Белая кожа, масляным призраком витала в темноте, лицо Юнги на секунду озарилось оранжевым пламенем, затем растворилось в облаке густого дыма. Скрученные органы, казалось, рухнули в пятки. Нет. Нет, это плохая идея. Зачем он вообще сюда приперся? О чем он, черт возьми, думал?! Юнги хоронит свою маму и ему хватает наглости заявиться прямо к поминальному...       Чон Чонгук?       Блять.       — Нет, Юнги-хён, прости, я не должен был приходить, я просто... я просто хотел выразить соболезнования, прости, что не позвонил и не написал, я узнал об этом только сегодня и я хотел прийти, но я уже ухожу, прости меня, — в панике бормотал Чонгук, пока Мин медленно шагал в его сторону. На лице читалось беспокойство и непонимание. Его глаза стали еще тяжелее, круги под ними стали глубже, а фарфоровая кожа стала землянисто-серой. Чонгук никогда его таким не видел.       — Что ты здесь делаешь? — Юнги сделал очередную затяжку. В голосе нет ни враждебности, ни интереса. Ничего нет.       — Я хотел проведать тебя, хён, но если сейчас неподходящее время я приду позже, — Чонгук низко поклонился, лишь бы избежать взгляда мертвых черных глаз.       — Что с твоим лицом?       — Я просто...       — Правду, — обрубил Мин.       — Я облажался, Юнги, я колоссально облажался. Меня выгнали из компании, мне негде жить и я должен им девяносто миллионов вон, — на одном дыхании выпалил Чон, и тут же пожалел об этом.       Уголок губ Юнги приподнялся в кривой усмешке, затем линия расплылась в широкую улыбку. Юнги издал кашляющий смешок.       — Прости, Юнги, я не должен был... Я уже ухожу.       — Нет, постой. Дай мне минутку, — Мин уперся руками в колени и издал длительный, граничащий с истеричным вопль, который медленно перетек в маниакальный смех. Он поднял на Чонгука пустые глаза, в которых плясали смешинки:       — Теперь это, блять, моя жизнь, да? Вселенная хочет этого от меня?       — Юнги, ты меня пугаешь.       — Погоди, я... сейчас, — он выудил из кармана мобильный и набрал неизвестный Чонгуку номер. Немного выровняв дыхание, он коротко произнес в трубку: "Намджун, обстоятельства поменялись. Я в деле."
Отношение автора к критике
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Укажите сильные и слабые стороны работы
Идея:
Сюжет:
Персонажи:
Язык:
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.