Птичка в клетке

— Заходи, — Кейа открывает дверь, в которую тут же пролетают две феи, а вот феникс остаётся стоять на пороге с озадаченным и глубоко задумчивым выражением лица, — тебя что-то беспокоит? — Мы договаривались, что ты меня покормишь, — с претензией выдвигает феникс, всё ещё не переступая порога и поднимая глаза на личного надзирателя. — Я голоден. — Мы договаривались, что ужин будет при условии хорошего поведения, — напоминает Кейа, пожимая плечами, и ненавязчиво демонстрирует ожог на щеке, до конца не зажившими руками он хвастаться не стал, — а ты сегодня меня допёк. Запёк. Буквально и переносно. Это не похоже на хорошее поведение. — Я позволил тебе связать себе крылья, — феникс скрещивает руки на груди и поднимает бровь. — То, что было до разговора считать плохим поведением абсурдно! Я думал, что ты мне крылья вырежешь. — Сойдёмся на том, что думать — это не твоё. И в графе "разумность" всё ещё стоят вопросы. Заходи в квартиру или верну в клетку, — совершенно не серьёзно угрожает Кейа, раскрывая дверь шире, а после гадко растягивает улыбку, словно дёргая за поводок в нужное ему направление, — там холодно и нет одеяла. Примешь разумное решение? Феникс фыркнул, но порог в конце концов переступил. Ночевать на ледяном полу без собственных сил снова не хотелось, да и усталость, навалившаяся на него вместе с узлом верёвки отнимает последние силы к сопротивлению и бунту. Кейа заходит в квартиру последним и закрывает дверь. В домашней обстановке он тоже кажется фениксу изрядно потрёпанным и уставшим. Даже не переодевшись из провонявшей гарью и пропитанной кровью одежды, Кейа удаляется в свой кабинет и там достаёт новую бутылку вина. Открытию она поддаётся с трудом, подглядывающий за этими потугами феникс даже немного злорадствует на временное бессилие охотника перед простой закупоренной бутылкой вина, но, когда Кейа разливает вскрытую с громадным трудом бутыль по двум бокалам, Дилюк забывает о злорадстве и поддаётся любопытству. А Кейа просто предполагает, что фениксу тоже не помешает разрядиться. Ему плевать на его спектр эмоций, размахом с его же крылья, он просто пытается приятно, для себя по крайней мере, завершить этот дерьмовый день. — Ты можешь попробовать, — негромко предлагает охотник, отчего-то уверенный, что дикий феникс вина в своей жизни не пробовал и отпивает первый глоток сам, чтобы показать глупой птице, что травить его раньше времени он не собирается. Дилюк делает первый смелый глоток и перекатывает вкус тёплого, яркого винограда на языке. Не сказать, что ему не нравится, но что-то в напитке обожгло горло, наконец принося тепло в тело извне. Пусть оно и отличалось от солнечного, но тоже приятно грело изнутри. Покрутив, понюхав и всячески разглядев жидкость в бокале, Дилюк пристально смотрит сквозь стенки стекла, как пьет Кейа, а потом выпивает весь бокал до дна и ставит его на стол опустевшим. — Вкусно. Похоже не переспевший виноград. Иногда детвора им балуется. А потом буянить начинает. Кейа с потеплевшей улыбкой наливает ещё один бокал и подпирает необожжённую щёку основанием ладони. — Можно и так назвать. Вино делают из винограда. Но не стоит... — не успевает Кейа договорить, как Дилюк и второй бокал опустошает почти залпом, — не стоит пить вино так быстро. Его медленно растягивают. Иначе скоро опьянеешь или, как ты выразился, будешь буянить. Ты по молодости не занимался таким? — Нет, не занимался, — резко отвечает феникс, словно проглатывая то, что ещё хотел сказать, но не в адрес Кейи, — не доводилось. А сейчас я голоден. Солнца нет, ничего нет и у меня совершенно нет сил, — пожаловался феникс, снова ставя бокал с неозвученным требованием налить ещё согревающего тело, облегчающего душу и развязывающего язык виноградного сока. — Это из-за того выброса. Можно сказать, всё это время ты не прекращал выпускать свою магию, но её поглощала верёвка. Она что-то вроде амулета, который призван сдерживать твою силу и использовать её. Когда ты начал паниковать, ты стал интуитивно выпускать огромное количество пламени, чтобы защититься, а когда я перерезал верёвку, она, вся твоя накопленная сила, нашла выход и устремилась во все стороны, — заметив потупевший взгляд напротив, Кейа по доброму усмехнулся и подлил ещё, но меньше половины. — Сложно, да? Не заморачивайся тогда. Последний бокал тебе и пойдёшь спать. Последний бокал Дилюк пьёт медленно, стараясь подражать Кейе, не спешить, но, когда тот заканчивается, просит налить ещё. Совсем скоро Кейа открывает вторую бутылку вина, но на её половине спускает их скучную пьянку на тормоза, и несильно ударяет по руке протянувшегося уже самостоятельно к бутылке феникса. — Так, всё, — твёрдо начинает Кейа, но старается эту строгость смягчить, снисходительно глядя в совершенно шалые, искрящиеся, не понимающие его мотивов (вообще никаких его мотивов. Он — сплошная загадка) глаза, — теперь тебе точно хватит. Иначе потом болеть будешь. Можешь подняться? Феникс обиженно надувает губы, словно его уводят с самого жаркого солнца в антарктический холод, но поднимается и чувствует, как из-под ног уплывает земля. Он словно на льдине балансирует в неспокойном море, пытаясь устоять на ровном полу, ненадёжно удерживаясь за спинку стула. Кейа быстро подходит к перебравшему фениксу и предлагает своё плечо в качестве опоры. Дилюк неуверенно меняет одну ненадежную опору на другую и к собственному удивлению отмечает, что Кейа не такой уж и холодный, если не трогать его руки, а ещё пахнет огнём. Промелькнула шальная мысль погреть его ладони в своём пламени, но почему-то Кейа отрицательно покачал головой, не то негодуя от состояния нестояния диковинного зверя, не то своим каким-то мыслям, не то феникс сболтнул свою мысль вслух и Кейе не понравилось его предложение. И причина интересует феникса меньше, чем гложущая в районе солнечного сплетения обида на отвергнутую доброту и заботу. Кейе пришлось поддерживать Дилюка всю дорогу, удерживая не только за руку перекинутую через его плечо, но и с другой стороны за торс, чтобы Дилюк не вписался в стену и не стёк по ней, всё-таки проводя эту ночь на полу, пусть и не таком холодном, как в клетке. Отвести пьяного феникса до спальни, сшибающего всё, до чего дотягивался распластавшимися за спиной на манер плаща крыльями, оказалось целым приключением с неразборчивым сопровождением из чужого пьяного бормотания, в котором чаще можно было услышать воробьиное чириканье, нежели человеческую речь и ударами опрокинутых предметов. Кейа мог бы понегодовать, что не связал крылья фениксу, но вслух ничего из своего недовольства не высказал, погружённый в недосягаемые Дилюку мысли. Когда до кровати остаются последние метры и Кейа сбрасывает руку Дилюка со своих плеч, в голове феникса всё это выливается в вопиющий акт предательства. Неожиданно прытко феникс вырывается из неготовых к бою рук охотника и опрокидывает Кейю на пол, надёжно припечатывая того к полу собственным весом. А ведь до кровати оставалось всего ничего. — Эй, напился, веди себя прилично, — усмехается Кейа и в шутку пихает феникса в плечо, пытаясь с себя его скинуть, но когда вокруг его шеи сжимаются пальцы, прилипшая усмешка сползает с губ Кейи, сменяясь отстранённым, практический пустым выражением, — а-а... Понимаю. Дилюк смотрит несколько секунд в один единственный глаз охотника, видит в нём такое чёткое его "понимаю", читает его идеально выведенным почерком и сам не понимает совершенно ничего. Ни Кейеного "понимаю", ни его покорного принятия, ни собственных обид на него, ни своих же мыслей, ни действий. От злости захлестывающей и сердце и остатки нетрезвого сознания буйными волнами пальцы сжимаются на чужой шее сильнее. — Я же могу убить тебя прямо сейчас... — Дилюку кажется, что собственную мысль он произнёс с вопросом, будто просит разрешения, которое Кейа безмолвно ему даёт и прикрывает глаз, позволяя сделать всё и обещая не подглядывать. Словно ему подарок готовили. Что творится в его голове? Дилюк встряхивает Кейю за плечи, чтобы тот смотрел на него, силясь разглядеть в открытом глазу ответы, и снова сжимает пальцы на шее, как только ловит взгляд, но по его рукам не ползет иней. Кейа вопреки представлению Дилюка, что его могут быстро скинуть и наказать, медленно поднимает руки, чтобы не спугнуть трусливого зверя, и гладит того по волосам, забираясь пальцами к корням волос, но не натягивая их, а только массируя кожу. Пальцы против воли теряют прежнюю гневную хватку. — Ты действительно очень красивый и редкий экземпляр, — осипшим голосом тихо произносит Кейа, вдыхая, пока есть такая возможность, и продолжает так, словно ничего и не происходит, словно Дилюк всё так же сидит перед ним со связанными за спиной руками и крыльями в клетке, а не имеет прямой доступ к его шее и возможность её сломать одним неосторожным движением, — Совершенно дикий, свободный, необузданный. — Ледяные пальцы заправляют несколько выбившихся непослушных прядей за горящие уши и спускаются по шее ниже к плечам, совсем быстро пробегаясь подушечками пальцев по ошейнику, — И несмотря на всю твою строптивость, тебя можно было бы надрессировать, хотя лучше было бы сказать "научить". Тебя не нужно приучать к действиям, достаточно попросить, ведь ты умный птенчик. Ты стал бы отличным компаньоном какому-нибудь богачу или его семье, стал бы чудесным охранником для какой-нибудь леди. Я бы благодаря тебе заработал. Ты нашёл бы новый, достойный тебя дом. Но всё обернулось печально по вине того, кто решил, что использовать чужую силу можно ценой чьей-то жизни, что можно так легкомысленно относиться к живому существу. — Не от него, охотника, Дилюк хотел бы слышать эти слова, но Кейа притягивает за плечи феникса ближе к себе, заставляя согнуть руки в локтях и ещё ниже и тише произносит, чтобы фениксу приходилось вслушиваться в каждое его слово, как в откровение. — Я знаю, что ты меня не убьёшь. Как бы сильно ты не ненавидел всю эту ситуацию, как бы сильно ты не ненавидел меня, того из-за кого ты оказался в этой ситуации, у тебя не хватит сил убить меня. Хватка на шее сжимается сильнее, но Кейа продолжает хрипеть. — Ты не жестокий. Это вне твоей природы, но если очень хочется, выпусти свою обиду на меня.. — голос всё-таки срывается и Кейа заходится коротким кашлем, потому что даже он не пробирается сквозь хватку на горле, — Я приму. Давление с шеи исчезает так быстро, словно феникс ошпарился его кожей, но сразу после Кейю хорошенько встряхивают за грудки, от чего он снова, кажется, уже в третий раз, ударяется головой о пол. — Я всего лишь хочу вернуться домой и никогда не знать тебя, — хрипит сквозь злость и обиду феникс так, словно это его сейчас душили, — Ненавижу тебя. Кейа обнимает его за голову, гладит по волосам, притягивает к груди, заставляя слушать пустившееся в неровный ритм сердце и его тихие, словно из этой же груди раздающиеся слова «я знаю... я тоже». И пусть Дилюк не понимает этих слов, но прекращает трясти охотника и замирает прижавшись ухом к его груди, силясь услышать что-то ещё настолько же искреннее, лишённое полуправды и лжи, так сильно въевшихся в каждое слово Кейи. Его так прижали — оправдывается про себя феникс и слушает частые удары сердца, успокаиваясь вместе с ним, почти засыпая под мерное поглаживание спины и плеч. От Кейи всё так же пахнет костром и чем-то ещё и Дилюк, в поисках тепла забирается руками под узкую рубашку и греет еле теплые пальцы о чужие рёбра, задевает ногтём узел швов на незажившей с прошлой ночи раны и поражается, как же Кейа даже не дёргается от боли под его весом. — Отпускай меня. Поверь мне, ты не захочешь со мной проснуться, — насмешливая интонация отгонят сон и вышвыривает все мысли из головы. — Мне плохо... — внезапно признается Дилюк и не понимает, его тошнит от вернувшихся неискренних ноток во всё ещё сиплом голосе или по какой-то иной причине, но рот ладонью прикрывает. Кейа с тяжёлым вздохом великомученика помогает Дилюку подняться и, так же терпеливо и бережно отводит его в туалет, где и без крыльев развернуться не много места, а с ними вообще не пройти не наступив на перья. Но Кейа умудряется, обступает вдоль стены, собирает крылья в одну сторону и гладит между лопаток, между крыльями. — А я тебе говорил, надо было останавливаться на первых бокалах, — недовольно бубнит Кейа и прихватывает охапку огненных волос. — Расслабься. Будет легче. После Кейа уже совсем без лишних комментариев помогает умыться и всё-таки укладывает Дилюка на кровать, а сам добирается до кабинета и падает в кресло, укладывая голову поверх сложенных прямо на отчётах рук. Ему тоже нужно отдохнуть.