Teeth

Мы все вскипаем при разной температуре. (У каждого человека своя точка кипения.) Ральф Уолдо Эмерсон

***

14/02/124 Академия ниндзя, Конохагакуре-но Сато.       На самом деле, она знала, что мнимый покой не будет длиться вечно.       Просто отсрочка неизбежного — единственное, что было в ее силах.       Проваливая один экзамен за другим, Сэчико притворялась глухой к насмешке окружающих и редко происходящим издевательствам со стороны ничего не понимающих детей, глядящих на нее не иначе как с презрением.       Знала ведь, что те перенимают манеру поведения от других.       Более ответственных, уважаемых и зрелых…       «Учителей».       Чудом выживших после особо опасных заданий чунинов, которые либо добровольно вступили на должность в академии ниндзя, либо были насильно сосланы сюда из-за какого-нибудь неприятного ранения.       И тех, и этих объединяло одно — ничем не прикрытая, подпитываемая годами ненависть к ленивой сироте.       Еще одному позорному пятну на выбеленной репутации деревни.       «Родителей».       Жестоких людей, которые воспитывают любимых дочерей и гордых сыновей с пеленок. С улыбкой дарят игрушечные кунаи и сюрикены вместо нелепых плюшевых игрушек. С улыбкой стирают слезы после первого ранения. С улыбкой посылают на передовую, стирая лживые слезы.       Самые бесчеловечные, самые жестокосердные создания на всей планете.       Шиноби, которые растят цветы жизни только за тем, чтобы продолжить замкнутый круг убийства и напрасных смертей.       «Деревни».       Место, что подобно состарившемуся, плетущему паутину пауку ждет, пока ты окрепнешь. Начнешь подавать признаки жизни, угодив в ловушку его хитросплетений. Только затем, чтобы откусить голову, когда ты будешь меньше всего этого ожидать.       Твоя смерть никогда не будет быстрой и безболезненной.       А мучения длиною в жизнь будут преследовать и на том свете.       Генины в этих сетях все равно что корм на съедение.       Поэтому Сэчико никогда не питала к ним гнев.       Она молча наблюдала за тем, как один поток студентов сменялся другим. С каким волнением они забирали свои налобные протекторы, оборачивая вокруг своего тела подобно какому-то клейму. И с какой вымораживающей внутренности наивностью ступали на шаткую дорожку наемного убийцы.       Сэчико смотрела и… радовалась.       Купалась в этом трусливом, омерзительном чувстве неземного облегчения.       Роковой обличительной фразе, снимающей с ее плеч натужное напряжение.       «Это-не-я… Это-не-я… Это-не-я».       Она знала, что где-то там гибнут дети.       Но человеческие смерти давно стали для этого отвратительного мира обыденностью. А она стала хоть и невольным, но его жителем.       Поэтому ей было эгоистично все равно.       У Сэчико, никому не нужной сироты и бездарной будущей куноичи в одном лице, не было ни одной привязанности. Благодаря чему вести о чьих-то смертях никогда не трогали ее очерствевшую душу.       И плевать, что во время второй мировой войны она тратила непомерные суммы на покупку новостных газет. Плевать на то, сколько раз она нарушала собственное вето, посещая квартал самого ненавистного клана во всей деревне, выспрашивая у его наследника детали о состоянии одного легкомысленного весельчака. Плевать, что у нее сохранился целый альбом из вырезок газет и мрачный портрет, нагло сворованный из книги бинго.       Она ни за что не признается в этом Шисуи.       Слишком много чести.       Слишком много… страхов.       А их и без того достаточно.       Судьба никогда не благоволила ей. Имя ее было злой насмешкой, неудачной аллегорией самого ужасного «счастья» на всем белом свете. Поэтому Сэчико никогда не теряла гнетущих опасений о том, что скоро все просто-напросто закончится.       Она даже не могла объяснить «что», пока однажды пользующийся уважением престарелый учитель истории ниндзя и физики, Исигуро Изао, не попросил ее задержаться после уроков, чтобы помочь отнести кипу тяжелых учебников.       Осознавая бедственность своего положения перед педагогическим составом, Сэчико старалась не отказывать им в безобидных поручениях вроде этого.       Отчего тот день казался в чем-то даже обыденным.       Спокойным. — Я закончила, сэнсэй, — задвинув последний корешок на заполненную полку, она вздохнула из-за осевшей в архиве пыли и подняла на подозрительно затихнувшего мужчину вопрошающий взгляд, заправляя упавший серебристый волос за ухо. — Что-то не так?       Если подумать, то на какой-то срок Сэчико позволила себе забыть о том, какое плачевное влияние на мужчин порой могут оказывать хрупкие, маленькие девушки в самом расцвете сил.       Она успела только нахмуриться, когда заметила его противно оседающий на ее нежно-розовых губах взгляд, прежде чем он грубо толкнул ее к опасно зашатавшемуся стеллажу и прижался всем весом своего большого тела. — И-исигуро-сэнсэй, что вы…!       Шершавая сухая ладонь больно впилась в ее челюсть, затыкая любые протесты, грозившиеся сорваться с ее языка. Толстые мужские пальцы обхватили чуть ли не всю нижнюю часть ее лица, и на какой-то миг напряженно замершая девочка перестала дышать.       Всегда ли у него был такой маслянистый взгляд?       Сколько месяцев, а то и лет это длится?       И наконец… почему именно она? — Тш-ш, Сэчико-чан, тш-ш, — осклабился он, склоняясь ближе. — Ты ведь всегда так тихо себя ведешь. Побудь хорошей ученицей для своего сэнсэя и помолчи еще немного… Сделай хоть что-то полезное для этой деревни.       «Это происходит не со мной», — судорожно пронеслось в ее голове утешающей стрелой.       Она зажмурилась, ощущая, как все тело охватывает противная липкая дрожь из-за руки, поползшей с ее шеи до небольшого, еще не сформированного холмика груди. Он трогал ее, сжимая до едкой и острой боли.       Могла ли ненависть к этому проклятому миру стать еще сильнее?       Могло ли клокочущее в груди отчаяние вырасти до всеобъемлющих размеров?       Наглядность ее опыта подсказывала, что да, могло.       Однако в тот кратчайший миг оглушительного треска ткани ее рубашки, позволившей холодному потоку воздуха вдохнуть в ее обнажившуюся грудь зерно ядовитой ярости, Сэчико увидела красный свет.       Она зарычала, как сорвавшееся с цепей животное, дико вгрызаясь в кожу его ладони, и, дотянувшись до спрятанного у увлёкшегося шиноби куная, рассекла им его глаз, а после шею, отказываясь закрывать глаза, даже когда остатки хлынувшей крови попали ей на лицо.       Вместо этого она крепче вцепилась в рукоять и слепым движением пронзила его грудь.       А после еще…       И еще…

***

…       В себя она пришла только при звуке отпирания замочной скважины.       Престарелый ублюдок предусмотрительно запер дверь, чтобы не дать ей сбежать в случае неприятной оплошности.       Сэчико рассеянно моргнула, выпрямляя спину, и опустошенно уставилась на красное мясо перед своими глазами.       У нее не было ни сил, ни желания вставать с его распоротого брюха, от которого несло невыносимым, тошнотворным запахом железа, мочи и прочих неприглядных вещей. — Чудовище… — Я всегда знал, что с ней что-то не так… — Нам надо что-то с ней сделать! Мы не можем оставить… — Сандаймэ-сама, что прикажете?       Хирузен одарил ее, вопреки поднявшемуся ажиотажу нервных злых голосов, добрым взглядом и, затянувшись дымом из курительной трубки, изрек задумчивый, в чем-то даже одобрительный хмык: — Сэчико-чан, ты никогда не думала о вступлении на службу «соблазнения и убийства»? Что-то подсказывает мне, ты бы отлично туда вписалась…       Сэчико испустила глухой, неверящий смешок.       Они предлагали стать медовой куноичи девочке, которую едва не изнасиловал собственный сэнсэй.       С полным пониманием того, что у нее не было выбора, она согласилась.

***

Примечание

Налобный протектор (яп. 額当て, Хитай-ате) — повязка на голову, состоящая из металлической пластины, на которой выгравировано символ скрытой деревни, и полоски ткани. Их носят большинство шиноби, так как это своего рода «опознавательный знак», по которому можно узнать принадлежность к какой-либо деревне. Впервые их начали носить во времена Асуры Ооцуцуки, хотя тогда на них отсутствовала гравировка.