Teeth

Есть такие слёзы, которые надо выплакать обязательно, в любое время дня и ночи, выплакать, чтобы всё внутри перегорело.

Стивен Кинг

***

03/01/126 Храм Оками-но-Широ       За всю свою недолгую жизнь Шисуи совершил слишком много ошибок, за которые ему пришлось дорого расплатиться. За свою милость боги отнимали у него слишком много вещей, делающих его счастливым.       За пробуждение мангекье они заставили его лицезреть смерть лучшего друга.       За слепую преданность деревне ему пришлось пожертвовать отношениями с любимым человеком.       А за бессмысленную самодеятельность, одну лишь греховную мысль о том, что он всевластен над судьбой, отобрали его око.       Шисуи был никчемным грешником, который даже прощения сыскать не пытался. А потому каждое посланное на его душу наказание встречал с распростертыми объятиями.       Верил, что заслужил каждую рану, прибавившие линию шрамов, каждый заглушенный ладонью крик после бессонных ночей и каждую боль, неважно какого вида: душевную или физическую.       Потому что ей было во много раз больнее.       «И ты ничего с этим не делал».       Шисуи считал, что такому, как он, самое место в аду.       Так почему…       Почему ему продолжают дарить нежные прикосновения, приносящие блаженный покой и облегчение даже на том свете? Для чего ласково проходятся по его взмокшему лбу мокрой тряпочкой и утешают тихим «Скоро станет лучше»? Зачем пытаются помочь ему исцелиться? — Я… попал… в рай? — с трудом выдавливают из себя пересохшие мужские губы, когда в его горло попадает немного воды и он наконец-таки находит в себе достаточно сил подать голос. — Нет, всего лишь пригорный храм, — пускает снисходительный смешок неизвестный.       Голос у как оказавшейся на деле спасительницы спокойный и ровный. Таким впору хоку слагать, а не успокаивать разбушевавшихся пациентов. Однако чувства вызывает отнюдь не радостные.       Потому что он узнает его. — Сэ…чи… ко…       Шисуи слышит, как она вздрагивает, и наступившее за его словами молчание говорит яснее слов.       И так как он слабый…       Слабый, слабый, слабый мужчина.       Он осмеливается схватить ее за худое запястье, чтобы нащупать живой бьющийся пульс, с откуда-то взявшейся в больном теле силой. Живая, боже, она действительно живая.       Его захватывает неимоверное облегчение напополам со сдавленной злостью на самого себя, отчего Учиха в ту же секунду ослабляет хватку, сжимая пальцы в кулак. Ведь как бы ни было велико желание захватить ее в объятия, ощутить тепло родного, любимого тела в своих руках, ему нельзя. — Как… ты… — однако, не в силах закончить фразу, заходится тяжелым кашлем, с благодарностью принимая поднесенную к губам чашу с теплой водой. — Выжила? — предполагает она и, дожидаясь коротко кивка, отвлекается на размешивание лекарства, судя по заполнившему воздух запаху лечебных трав. — Я стала жрицей заброшенного храма Оками-но-Широ при горе Мисота, которому когда-то поклонялись Хатакэ. Сейчас, правда, я его уже восстановила.       Шисуи чувствует, как дрожат уста, когда выпаливает такое правильное для его ожившего сердца, но ужасное с учетом их сложных обстоятельств: — … люблю тебя.       Что только подтверждает ее последующая реакция, ведь вздрагивает Сэчико так, словно он дал ей пощечину, а не признался во все это время мучивших изнутри чувствах. — Прости, — с прерывистым всхлипом молвит Шисуи, вцепляясь пальцами в ткань чужого кимоно. — Прости, что понял это лишь после твоей смерти… Я должен был осознать это раньше. Я должен был ценить то, что мы имели вопреки всему… Я… я так сильно провинился перед тобой, Сэчи… ко… — Не глупи, — боги, ее голос дрожал.— Что ты вообще мог сделать? Пойти против приказа хокагэ? — Да! — он чувствовал, как жжет глазницы от невыплаканных слез, когда скрипнул зубами. — Ради тебя мне было бы не жаль предать деревню. — Шисуи… — П-просто послушай… — запнувшись, надсадным хриплым голосом продолжил шиноби. — С момента твоей смерти я много размышлял. О той ночи, о нас, о том, какой долг потребовала исполнить от тебя, двенадцатилетней девочки, Коноха… — презрительно скривил уста. — И осознал, каким слепцом я был. Я должен был… должен был сделать многое, но не сделал ничего… И за это, я прошу у тебя прощения.       Он не требовал многого, но все же внутри него теплился маленький отголосок надежды на что-то большее.       Но Сэчико молчала.       Молчала, когда вернулась к обрабатыванию и промыванию его ран. Молчала, когда протянула ему отвратительно пахнущий отвар, после которого его начало клонить в сон. И продолжала молчать, когда, аккуратно толкнув его обратно на футон, оставила одного.       Лишь когда за ее спиной затворились седзи, он услышал, как, не пройдя и трех шагов, Сэчико неуклюже упала на колени и, тщетно силясь приглушить поневоле вырвавшиеся рыдания своими руками, горько расплакалась.