Твой глупый экзорцизм

Когда Хёнджин говорил о том, что им обязательно нужно обновить гардероб перед знакомством с родителями, Чанбин не думал о том, что поход в торговый центр затянется на несколько мучительных часов. Он не сказать, что прямо большой фанат слоняться среди вешалок и тряпок, у него буквально мигрень начинается от всей этой темы. Сложно выбрать что-то нормальное, в примерочных жарко, людей вокруг полно, на кассе стоять триста лет приходится. Но когда он видит горящие глазки своего чудесного чудовища, на душе становится так тепло и хорошо. Светлая макушка мелькает среди текстильных рядов, смеётся, словно ребёнок, дорвавшийся до сейфа со сладостями, восторженно кричит: «ты посмотри на это, дорогой! какая красота». Изящный ангел расхаживает перед зеркалами в широких светлых джинсах, бессовестно скрывающих его шикарные бёдра, поправляет длинными пальцами неброский, но дико дорогой джемпер кофейного цвета, на ногах красуются недавно купленные белоснежные кроссовки. — М-да, обувь надо сменить, — с видом профессионала изрекает Хёнджин, а потом критично оглядывает своего парня — и вот вам, господин Со, не помешало бы сменить аутфит. Почему ты ничего ещё не выбрал? Он выглядит немного смешно, когда его густые брови так сильно изгибаются в порыве свирепой эмоциональной агрессии, поэтому Чанбину приходится притвориться, что он кашляет в кулак, а не ржёт. — Хорёчек, это мои родители, а не президент Южной Кореи, — сладко поёт брюнет — им без разницы в чём я приеду, главное, что целый и с женихом. Хёнджин не выглядит убеждённым, только топает ногой по тёмной плитке, сложив руки на груди. — Джинни, мы можем купить тебе всё, что захочешь. Любой каприз за ваш отли… То есть, мне совершенно не жалко, ты же знаешь. Ты человек творческий, модный, тонко чувствуешь вот это вот… — Чанбин обводит глазами периметр магазина и манекены — ну вот это всё… а мне вещей хватает, мне хорошо живётся с прошлогодними джинсами. Хёнджин почти пыхтит, из-за чего Чанбину хочется либо зацеловать его вредную мордашку, либо спрятаться в помещении для персонала. Но оба варианта сейчас не подходят для обезвреживания особо серьёзного и опасного шопоголика. — Приговор обжалованию не подлежит, — нарочито строго произносит Хёнджин, стуча воображаемым молотком по воображаемому столу, как судья — Со Чанбин, вы приговариваетесь к пожизненному шопингу строгого режима без права на апелляцию. Чанбин явно впечатлён, его брови двигаются вверх по лбу, а небольшие смоляные глаза расширяются до планетарных масштабов. Если бы вы знали, сколько в этом хаотичном сгустке паранормальщины актёрского таланта, вы бы охуели с такой мыльной оперы. Ни чем не хуже тех, что крутят по «русскому роману». — Мы не будем больше смотреть «Суд присяжных», ты просто издеваешься надо мной. — Не строй вот эти свои щенячьи глазки, Бинни, — вздыхает блондин и берёт Со за руку, направляясь к стенду со свитерами — мы всё равно найдём тебе наряд для семейного ужина. После семи или восьми вариантов различных охристых, оливковых и горчичных оттенков, Чанбин хочет залезть на стену и завыть благим матом. С него течёт так, будто он пару секунд назад выбежал из финской баньки, где воздух раскалился до 80 градусов. Хёнджину ничего не нравится — то фасон не тот, то стежки небрежные, то нитка торчит, то слишком полнит, то слишком стройнит, то дешёвый свитер, то дорогой, то акрил ему в составе не угодил, то «о, Бинни, это свитер из Бангладеша. Ты не понимаешь, это катастрофа! Бедные женщины и дети сидят в подвалах и за миску риса делают эти самые вещи. Это буквально рабский труд. Мы не будем спонсировать эти сраные корпорации, построенные на крови, поте и слезах бедных людей», то горловина не подходит под мощную шею Чанбина… Бедный (теперь во всех смыслах) Бин сидит на пуфике, пока светловолосый ураган на ножках замуровывает его в куче вязанных изделий. — Вот! — восторженно кричит Хёнджин, хлопая в ладоши — это точно оно, сладкий. Самый лучший оттенок для тебя - винный. Выглядишь как конфетка, я бы тебя так и с- — Выгляжу как пидорас, — перебивает брюнет, недовольно смотря на виновника сего торжества. — Извини? — парень комично распахивает глаза и выглядит супер оскорблённым — ты и есть, если ты не забыл. — Нет, это другое! Ты придираешься к словам. Это убогий свитер, я не буду его носить. — Чанбин, теперь ты реально пидарас. Я выбрал лучший свитер в этом дурацком магазине, потратил полтора часа, подбирая его к твоим брюкам и туфлям, а ты… Ты говоришь такое… — он почти задыхается от негодования и машет руками неопределённо. — Какое? Я говорю правду, Джинни. Этот. Свитер. Уродский. — Знаешь что? — с вызовом выдаёт Хёнджин. — Что? — так же с вызовом, подойдя почти вплотную. И Хёнджин молча исчезает. На пуфике всё ещё валяется гора из одежды, какие-то девушки у крайней примерочной весело щебечут и крутятся, разглядывая вечерние платья. А Хёнджина след простыл. Только миллиард брендовых пакетов с его шмотками остался стоять рядышком. Чанбин чувствует, как закипает. Этот дурацкий семейный ужин доводит его до ручки, а теперь они ещё с Хёнджином поругались. Прекрасный день. Просто отличный. — Засранец, ну-ка стань видимым обратно! Мы ещё не закончили наш разговор, — рычит Со. Некоторые люди неподалёку наблюдают за каким-то сумасшедшим мужчиной, который кричит и пинает воздух. Потом этот низкорослый псих кидает кучу свитеров на стойку для сдачи вещей, перекидывает через руку один бордовый, собирает пакеты с пола и направляется к кассе. На выходе из магазина его под руку берёт высокий блондин в голубой просторной рубашке. Они смотрятся странно, но до жути правильно. Такие разные, но гармоничные, кидают друг на друга медовые взгляды и перешёптываются. — Прости меня, Джинни, — виновато тянет Чанбин и трётся щекой о чужую — сегодня я правда веду себя как последний мудак. — Я тоже был хорош, извини и ты меня, — Хёнджин быстро клюёт в искусанные губы и сильнее жмётся поближе — не люблю с тобой ругаться, мне становится так плохо на душе. Чанбин останавливается, заглядывает в лицо и тонет в пучине огромной нежности и ещё более огромном чувстве вины. Он должен стать умнее, мудрее, лучше. Потому что ему так повезло въехать в эту проклятую квартиру и встретить там того, кто дарит жадному до ласки и внимания Бину и любовь, и заботу, и поддержку, и украшает все его серые будни, сковывает в удушающих объятьях среди ночи, готовит простенькую яичницу с беконом так, словно он повар Мишлен, утягивает в горячую ванну с пушистой и вкусно пахнущей пеной, целует очень трепетно в плечо или спину, потому что чувств так много. — Я обещаю быть более сдержанным и соглашаться с тобой во всём, правда. — Ты имеешь право на своё мнение, дорогой. Не нужно бессмысленно потакать мне во всём. Мне тоже нужно научиться слушать других и быть более… проницательными, — Хёнджин нервно теребит шнурки чанбиновой толстовки — ты ведь ненавидишь все эти торговые центры, а я потащил тебя, водил по магазинам часами, ещё и свитер этот! Бин берёт его ладони в свои и делает из них два больших замочка. Улыбается так мягко, расплываясь от счастья. Ветер раздувает в разные стороны светлые прядки, малиновые пухлые губы выглядят очень вкусно, потому что Хёнджин остервенело мажет их гигиеничкой каждые 10 минут. Солнце освещает его силуэт, над головой расходится лёгкое свечение, будто бы он - ангел, а не особо опасное существо. Он и есть. Он охраняет Чанбина от грусти, печали, слёз, одиночества. — Ну я пригляделся к нему, и, знаешь, ничего. Не пидорский, с пивком потянет. И они оба хохочут, звонко и долго. А потом бегут наперегонки к машине. — Кто последний, тот моет посуду! Весна даёт людям шанс на что-то новое, более глубокое, цветущее, эмоциональное. Хёнджин говорит, что весной погода становится лучше благодаря тёплой текстуре наших чувств. *** Минхо в тысячный раз цепляется длинным рукавом за кусачую ветку и матерится сквозь зубы. Он ненавидит ходить поздней весной в лес. Душно, слишком влажно, ноги устают, если путь неблизкий. Нет, не так. Если бы он отправился с Феликсом на кэмпинг с палаткой, всё было бы просто отлично. Они бы лежали, читали старые справочники по травам и сухоцветам, ходили бы ранним утром до реки и умывали лица холодной водой, к вечеру развели бы костёр и пожарили сочную свинину с грибами и… — Кстати, милый, насчёт костра! — весело щебечет Феликс, оглядываясь на недовольного мужа, ползущего позади — ты только вспомни нашу первую Вальпургиеву ночь. Признай, нам было дико интересно. — Ах, это когда я почти оглох от звона колоколов? — улыбается старший Ли и останавливается, чтобы перевести дух. Ликс надувает щёки, но тоже притормаживает, потому что идут они уже несколько часов без перерывов. Кто знает, сколько придётся пройти ещё. Мартовское солнце в этом году не щадит никого, поэтому голубоглазый маг чувствует, как по его спине под накидкой потихоньку сползают капельки пота. Пора переходить на более лёгкую одежду из хлопка. Они усаживаются на поваленное дерево бедром к бедру, и прислушиваются. Пытаются уловить разговоры старых сосен и мысли друг друга. Давно не говорили о чём-то важном и глубоком вслух. Когда можешь слышать то, о чём думает другой человек, необходимость говорить о чём-то уходит на второй план. Вы просто понимаете друг друга на другом уровне. Не нужно подбирать верные слова, правильные интонации, искать подходящий момент. Просто ловите настроение друг друга, чувствуете его на языке и в воздухе. Читаете друг друга по прикосновениям, взмаху ресниц и малейшему изменению в атмосфере. Феликсу всё равно не хватает разговоров вслух. Он обожает слушать мягкий и мелодичный голос Минхо, его смешки и громкие возгласы. И после того, как он упомянул Вальпургиеву ночь, он с щемящим от нежности сердцем вспоминает ту самую встречу в конце марта. Вальпургиева ночь, ах! Для одних - праздник весны, любви, плодородия, возрождения природы, для других - сборище ведьм и прочей нечисти, чьи адские пляски и песнопения освещают кроваво-оранжевые языки пламени. Горожане сквозь года берегут истории о шабашах, майских деревьях, гигантских кострах до самых серых облаков, перезвоне тяжёлых колоколов, разносящемся по всей округе. Но нынешним студентам академии экзорцизма не нужно кидать ведьминские чучела в огонь и устраивать хороводы. Юные маги и изгонятели ходят по лесным тропам, опушкам и берегу реки, чтобы найти главное сокровище этого праздника. В ту ночь Феликс и его однокурсники насобирали полные корзины душистых трав, наполненных магической силой. Из хорошего улова можно было сделать много полезных заготовок для противоядий и целебных настоев. Юный Ликс обожал засиживаться в крохотной и тёмной лаборатории в самом конце левого крыла кампуса, где с огромным усердием засушивал небольшие дикорастущие букетики. Он уже предвкушал бессонную ночь, которую проведёт за отбором и сортировкой, потянулся за медуницей и почувствовал чужую руку поверх своей. — Прости, забирай её. Ты первый увидел… — доносится сверху. И тогда белокурый юноша совсем потерялся в зелёных переливах кошачьих глаз. Ему показалось, что он попал под самое страшное заклинание, которое был ещё не способен распознать и снять. В общем-то, не может до сих пор, вот уже второй десяток пошёл. Только ему и не хочется избавляться от чар. Младший любовно вспоминает их неловкие переглядки в столовой или на занятиях, первые глупые ночные свидания после отбоя в саду академии. Самая вредная преподавательница по некромантии застукала их целующихся на дереве, а потом устроила разбор полётов на воспитательном собрании. Она была крайне возмущена тем, что молодые люди их лет увлечены «каким-то мерзким слюнообменом, а не изучением новых полезнейших кровных заклятий». К слову, они честно учили всё, что задавала эта карга. Только вот тёплые украшенные венами руки, гуляющие по голой спине, нравились Ликсу гораздо больше. Совершенно «разного поля ягоды», как выразился бы чересчур строгий и властный отец Минхо, они тянулись друг к другу, как цветы стремились к солнцу и свету. Минхо — из богатой и уважаемой семьи, где каждый обладал каким-то важным для общества, но не для единственного сына семейства, чином. Минхо по горло уже были правила, нормы, мысли об осуждении со стороны общества. Чем ему поможет статус, если он не понимает, что с собой делать? У юного мага заряды молний проносились по венам, бегали от сердца до кончиков пальцев, разливались бушующей стихией по ногам и ступням, а в голове стоял пугающий штиль. Бутон его души иссыхал, тух и погибал. Академия стала для него некой отдушиной. А потом он встретил своё солнце, дарящее исцеление и силы. Феликс Ли был из семьи среднего достатка. Ходили слухи, что он — полукровка, оттого никакими талантами похвастаться не мог. В те времена полукровок уже не презирали, но и не жаловали. Так, есть и есть, главное, чтобы другим не мешали. А у Феликса в роду были сильнейшие целители, вполне серьёзные маги и даже один экзорцист. Но маленького Ликси с детства учили помогать добром, избегать жестокости и чёрствости. Он был залюбленным, окружённым заботой, как и две его сестры. Совсем зелёный Ликси муштровал новые книги, впитывал знания, высекал заклинания и заговоры в своей памяти. И к концу пятого курса он покидал стены академии в качестве одного из лучших студентов. Грубый и жёсткий с виду Ли Минхо, вечно пускающий колючки и отталкивающий окружающих, сделал исключение в виде тихого и застенчивого целителя с младших курсов. Ли Феликс никогда бы не подумал, что найдёт свой дом в таком пугающем и мрачном человеке. Но это столкновение оказалось неизбежным, необходимым, предначертанным. А за тёмной аурой прятался пугливый цветок, скрывающий свою внутреннюю красоту и мягкость. Они вросли друг в друга настолько сильно, что ни один учебник по старинным заклятиям не смог бы разрушить этот союз. То самое неброское кольцо с гранатом и тихое «я ненавижу всех этих существ, не люблю людей, но ради тебя без раздумий отдал бы жизнь». Тогда они соединили и переплели нити своих судеб. Минхо целовал бледную россыпь звёзд на худых щеках, а Феликс просил: «Лучше пообещай беречь свою жизнь для меня». — Ох, милый, ты до сих пор помнишь то, что я тогда наговорил в Священном лесу, — воркует Хо и поглаживает острое колено Ликса. — Такое нельзя забыть, любовь моя, — мечтательно отвечает тот и жмурится, как довольный кот, греющийся на окне — оно всегда будет со мной, прямо под грудной клеткой. Минхо качает головой и тихо посмеивается, встаёт с дерева и протягивает руку. А когда Феликс принимает её, резко тянет на себя и заключает в крепкие объятья. Он приподнимает миниатюрного целителя, кружит слегка и звонко целует в веснушчатый нос. С этим мужчиной он готов идти на край света, даже если точных координат нет. Они не потеряются, пока держатся вместе и хранят то, что никто отнять у них не сможет. — Но всё таки, эта ведьма Юджин забралась так далеко! Какого чёрта, а? — гундит Минхо — я уже не в том возрасте, чтобы разыскивать её столетиями. — Знаю, милый, ты устал, — Ликс хлопает его по плечу и сочувственно вздыхает — но я чувствую, что осталось совсем немного. Мы почти пришли.