Табуретка без ножки

Март проходил скучно – для Пети и не только. В этом городе на восьмое нюхали мимозу, а не стафф, и “роза ветров” преступности сменилась в сторону романтики: ограбления на подарки, изнасилования, хулиганство. На оголодавшего по удачным погоням Грома было жалко смотреть. И Петя бы его даже жалел, если бы уже минут сорок Гром не трындел по телефону у окна в конце коридора рядом с “наркозагоном”. Пете как раз отлично было видно Грома, ванильно опирающегося жопой на широченный подоконник по соседству с цветком, потребляющим любую жидкость, кроме воды, но хуже всего было то, что вроде бы негромкий голос Грома звучал ровно в той тональности, чтобы перекрывать все гребаные звуки, так что подлизывания в адрес его блогерши Юли уже подзаебли. – Ну прости, – гулко мурлыкал Гром в трубку, – не получилось, задержался. Да-а-а, приеду. Извиняться приеду, а как же, – Гром заулыбался. – Сегодня приеду, как только смогу. Ага. Ага-а. Давай, да, целую… и не только целую… да. Гром наконец закончил сюсюканья. Петя не сдержался и довольно громко издал противное: – Мр-р-ау-у-у. Судя по тому, как уползли под прикрытие мониторов соседские макушки, Петя и правда сделал то, что всем хотелось, но все боялись. Гром в несколько шагов оказался у Петиного стола и приложил ладонями о столешницу так, что подпрыгнула кружка (и не ожидавший такого Петя). – Слыш ты, котик… на колесиках. Давно мордой об стол не получал? – Дядь, ты охуел? – Петя поднял взгляд. Гром пялился прямо Пете в глаза. У Пети проблем с игрой в гляделки не было никогда. Виктор Михалыч, понимая, что вот-вот рванет, прочистил горло. Гром выпрямился, приходя в себя, даже головой потряс и пошел на выход из загона. – Давай-давай, иди извиняться, пока не кастрировали. Гром явно слышал, но даже рукой махнул, как бы одергивая себя и не позволяя вернуться. Петя откинулся на спинку стула. Может, и жаль, что недонарвался. Может, Петя завидовал, что у Грома кто-то есть, а у него, Пети, есть только фар-ма и полное отсутствие желаний. Петя не любил март – еще в Мск. Почему-то в марте чаще всего происходила какая-нибудь херня, как будто, почуяв оттепель, все окружающее говно оттаивало. Как еще Горюнов не в марте откинулся с зоны. Петя в последнее время не сажал, максимум впаивал административку – приснопамятные упыри ею же и отделались – не попадалось ничего серьезного. Однако в начале апреля неожиданно вышел на связь Арамчик, предложил встретиться за городом. Немного омрачала перспективы необходимость каждый чих согласовывать с Виктор Мыхалычем, но ничего, Петя же не гордый. На этот раз Петя поехал уже с микрофоном. Разрываясь между все-таки стыдом перед тем, что это будут слушать свои, и понтами, Петя трындел не затыкаясь. Арам посмеивался. Он предлагал партию, небольшую – Петя хвастанул, что за время, прошедшее с первой беседы, якобы наладил пару контактов. – Я знал, что с тобой можно иметь дело, друг! – Арам хлопал Петю по плечу. Угоститься он больше не предлагал, Петя, в свою очередь, удержался от дегустации товара: во-первых, это было бы неуважением, а во-вторых, Петя не вечно видел себя за перекладыванием бумажек. Половину суммы – Петя уже отвык от того, через какую бюрократию проходит такая наличка – отдал сразу, еще половину обещал “по реализации”. Арамчик кивал с пониманием: город для них новый, срок реализации побольше. Петя не стал интересоваться, откуда партия. О, это забытое чувство – втыкать крючок поглубже, чувствуя чужой в собственных жабрах. За второй встречей последовала третья, Петя “показал” себя как хороший контакт. В итоге Арам доверился Пете настолько, что поделился: теперь у него в Питере есть место, где безопасно можно передавать товар: – Купил заведение, все свои. – Что, и хранишь там же? – “изумился” Петя. – Старое здание, там сам черт ногу сломит, – Арамчик все еще был падок на лесть, так что с удовольствием рассказывал. – Часть закрыта из-за аварийности, так что если не знать – не найдешь! На этой – триумфальной для Пети – ноте Виктор Михалыч принял решение сворачивать линию работы с Арамом и брать место и всех там за жопы. Петя, в свою очередь, мечтал хотя бы произнести заветное “Всем оставаться на местах, работает наркоконтроль!”, раз уж не вышло с полноценной долгосрочной работой под прикрытием. Клуб в их поле зрения уже попадал: не так давно через Петю провели целую партию взятых тепленькими на улице обдолбышей, и у троих из них в карманах были чеки с названием Арамова места. Клуб был типично питерский – точнее, так бы Петя себе его представил, если бы спросили. Двухэтажный особняк прошлого века, починенный только до той степени, чтобы не обваливалась штукатурка, полностью отвечал названию “Тленъ”. Лепнину не восстанавливали, только загрунтовали, мебель потерли и местами подрали (в реальный антиквариат Петя верить отказывался, не тот уровень), даже радиаторы отопления были чугунные и с барочными завитушками. Местные строили из себя декадентскую богему, в отличие от Литл Будды никто ни к кому не клеился. Петя осматривался и водил носом. “Тленъ” позиционировал себя как лаунж, и вместо современной танцевальной музыки тут крутили танцевальную музыку восемнадцатого века – Петя был почти уверен, что это Вивальди, но шазамить, чтобы убедиться в своей правоте, не стал. Он медленно перемещался по зданию. На втором этаже все двери были открыты, и анфилада с одной стороны зеркальных комнат выглядела особенно эффектно. Петя дошел до бывшей бальной залы, освещаемой только настенными канделябрами – к счастью, с электрическими свечами. Здесь зеркала были по обеим стенам; местами амальгама отслоилась и металлическими чешуйками терялась во тьме зазеркалья. По широченной лестнице Петя спустился на первый этаж. Лестница укрывала за собой барную стойку, за которой… Петя сделал снимок, увеличил: волосы были другие, светлые и вьющиеся, но лицо было совершенно точно узнаваемо. В “Тлене” пила коктейли Юля Пчелкина, и что-то Гром рядом не болтался. Петя облюбовал банкетку у занавешенной французской шторой стены и открыл мессенджер. Контакт Грома показывался оффлайн. Петя кинул фото, сопроводив фразой с соцрекламы: “Ты знаешь, где сейчас находятся твои друзья и близкие?” и добавил: “У нас, вообще-то, тут сейчас операция начнется.” Гром появился онлайн практически сразу, начал что-то набирать, но ничего не отправил. Петя на всякий случай зафиксировал для себя Пчелкину в пространстве, но быстро отвлекся на Арама. Как и в прошлый раз, Арам делил с Петей банкетку, и они говорили об отвлеченных вещах. Петя был уверен, что в коктейле Арама, как и в его собственном, ноль промилле. Минут через пятнадцать краем глаза Петя увидел, как Гром, узнавший заведение по абсентово зеленеющему на фото прямо перед Пчелкиной логотипу, протащил ее, возмущающуюся, от барной стойки в сторону выхода. Ну да, ругаться тут было бы шумновато. Арам привел с собой двух “сопровождающих”, и Петя решил больше не тянуть с началом облавы – если (когда) Арам осознает, что вместо натуральной зелени Петя пытается ему втюхать не самого высокого качества “куклу” из поддельных банкнот, ему могут сломать ноги прямо там. Петя скинул в чатик условный смайлик (среди вариантов был и голосовой вызов, но это уже на крайний случай.) Их подвел размер клуба и его прежнее жилое назначение: публика, заслышав официальную часть (произнесенную, увы, не Петей, а безымянным спецназовцем в мегафон у входа; Петя делал вид, что не при делах), ломанулась в сторону стеклянных дверей в прежний “зимний сад”, который ныне оказался закрыт. Людская волна отхлынула от дверей, и в момент, когда она почти встретилась с силовиками, ручейком втекшими через главный вход, взорвалась барная стойка. Арама и его громил отбросило, Петю же спасла колонна, у которой он сидел. Его не откинуло взрывной волной, зато облако удушающего жара и пламени обогнуло колонну и обняло Петю сразу с двух сторон; Петя успел закрыть глаза, но ему казалось, что он уже горит. Петя пришел в себя на полу. В ушах звенело, он ничего не видел и даже не мог пошевелиться. Правая рука и щека остро пульсировали болью, Петя зашелся кашлем до тошноты. Пока его спасало то, что дым был наверху, но сил ползти к выходу не было. Наверное, вокруг были звуки, может, даже громкие, но шум крови в ушах не проходил, глаза закатывались, сознание то и дело уплывало. Петя ощущал едкий запах горящей синтетики и видел сполохи пламени, где-то совсем рядом, но из-за потери ориентации не понимал, куда пытаться двигаться. Его снова скрутило кашлем, а потом его очень больно дернули, не менее больно обо что-то приложили и понесли. Несколько отзывающихся болью толчков – ступени? – и в глаза ударил яркий свет, мелькнул фонарь кареты скорой помощи и… кепка Грома. Петю положили на мягкое, в нос ударил нашатырь. В голове немного прояснилось. Щеки коснулось мокрое и холодное, принося облегчение. – Повезло вам, молодой человек, – доктор смотрел поверх маски внимательно, убеждаясь, что пациент передумал терять сознание. Принесли кого-то еще, и доктор заторопился: щедро намазал щеку мазью, прихватывая марлевым куском, осмотрел руку. Руку пламенем лизнуло сильнее, но и ее полечили слоем мази с бинтами, предварительно срезав рукав водолазки. Петю сдали на руки полицейскому в спецназовской выкладке. – Св-кх-кх… Свои. Хазин… Петя сипел негромко, но, судя по тому, что его отпустили, кто-то внутри шлема его таки узнал. Петя отошел в сторонку, чтобы его не затоптал Гром, приволокший очередного спасенного. Петя оглянулся на клуб. Старое здание с деревянными перекрытиями радостно полыхало, зарево стояло уже выше крыши, слышались крики. Через выбитые окна и двери первого этажа то и дело сновали люди в форме пожарных и спецназовцев; ко второму этажу тянулась пожарная лестница. Снег вокруг освещался огнем и вспышками мигалок трех сортов. Петя прислонился к полицейской машине. Поток живых и полуживых постепенно схлынул, и в какой-то момент начали выносить уже не людей, а запечатанные мешки, узнаваемо и характерно пахнущие горелой человеческой плотью. К Пете подошел Гром – один, без Пчелкиной, та, небось, уже скакала вокруг пожарища со своим телефоном, чтобы выпустить новый ролик. – Спасибо, – Гром закурил и предложил Пете, тот взял. – Если бы не ты, моя бы дуреха так же, – он кивнул в сторону черных мешков, – валялась. Петя промолчал, затягиваясь. Горло укоряюще саднило, уже надышавшись на сегодня дымом. – И тебе. Спасибо, – спасение себя Петя без благодарности все же не оставил. Они стояли, глядя, как другие работают. Тех, кого скорая признала скорее здоровыми, грузили в автозаки. Несколько скорых выстроились в очередь за тяжело пострадавшими. Петя понял, что упустил из вида Арама и его ребят, но: – Я телефон проебал, – пожаловался он. Гром достал из кармана и протянул ему айфон. Петя недоверчиво разблокировал, но айфон и правда оказался его. Экран треснул, конечно, но по большей части еще работал. – Решил, что твой, – Гром сунул руки в карманы джинсов и пожал плечами. Петя позвонил Виктор Михалычу. – Хазин! Ты живой? – Да. Виктор Михалыч… – Карапетяна твоего взяли, и одного из его охраны. Второй ушел. Ты где? – Я тут… – Ты сам доберешься? Виктор Михалычу, судя по всему, было не до него, а Петя слишком устал, чтобы чего-то требовать. – Ага… Петя убрал телефон в карман. Сейчас-сейчас, он соберется. Ключ от тачки из кармана брюк никуда не делся, Петя, к счастью, додумался не оставить его в кармане пальто… – Гардероб сгорел, да? – Угу, там все внутри нахер сгорело. Петя вздохнул. Гром нагнал его у машины. – Ты ебнулся сейчас за руль? – А ты мне пешком идти предлагаешь? – Такси вызови. Гром, наверное, и Юлю свою так же лечил. И Юля так же слала его нахуй с его увещеваниями. Петя полез в тачку, но в тачку почему-то не лезлось. Петя попытался еще раз, и сообразил, что его держит Гром. – Иди на пассажирское. И адрес скажи, я поведу. – А Пчелкина твоя как же? Гром поморщился. – Поссорились. Петя пожал плечами и поплелся на пассажирское. Гром вел без навигатора. Не слишком плавно, какими-то незнакомыми улицами, и долго крутился у дома, пытаясь запарковаться, но в итоге это ему удалось. – Дальше я сам. Бывай, дядь. Пете осталось-то преодолеть 200 метров до подъезда, лифт и дверь в квартиру. Гром, видимо, уже исчерпал лимит добрых дел в отношении Пети, так что поднял воротник куртки и побрел прочь. Что ж, принимать гостей Петя в любом случае настроен не был. Зеркало в ванной отобразило перепачканного сажей, лишенного бровей и ресниц, с марлей, держащейся на полосках белого пластыря, и с обмотанной бинтами правой рукой Петю. Снимать повязки пока точно было нельзя, так что Петя с трудом досрезал с себя левой рукой водолазку – шевелить правой рукой тоже не хотелось – и скинул штаны. С посторонней помощью было бы проще раздеться и помыться, но не Грома же просить, в самом деле. Петя осторожно мылся, порой довольствуясь просто обливанием: одной рукой оказалось возможно помыть все, кроме этой самой руки. Под повязками все пульсировало. Петя добавил к вечернему коктейлю несколько таблеток нурофена (к счастью, им передознуться сложно). Он осторожно пристроился на постели, укладывая поверх одеяла пострадавшую руку. Утром Петя полчаса сидел на кухне над чашкой кофе, ожидая, пока подействует обезбол, а после двинул в больничку. Его перевязали, наконец приведя все в более-менее удобоваримый вид. Руку просто смазали мазью и перебинтовали так, что рука даже гнулась. Лицу со вчерашнего дня тоже слегка полегчало, его промыли там, где грязь еще оставалась, и заклеили поэстетичнее. Так, буквально в виде с поля боя, Хазин явился в управление, по дороге понимая, что на этой тачке он теперь, видимо, обречен ездить: за время вчерашнего пути он умудрился провонять ее гарью и чем-то еще, чем вчера у клуба воняло. Петю провожали удивленными взглядами, кто-то даже присвистнул. О взрыве в клубе все были, конечно же, в курсе, и на Петю смотрели с любопытством: выжил же. В наркозагоне все были на месте, значит, Петя с чистой совестью мог считать себя наиболее пострадавшим, больше никто не сидел же в нескольких метрах от взрыва? В конце коридора у цветка опять обосновался Гром, но на этот раз он был занят яростной перепиской, хмурясь и с максимальной для себя скоростью тыкая в клавиатуру. С Пчелкиной своей он общался с нормального телефона, современного, с камерой и тачскрином. Интересно, долго у него такие живут? Виктор Михалыч собрал совещание. Карапетяна – помимо не полностью сгоревших складов в здании – взяли с партией в тачке, так что с обвинением проблем не возникнет. Личность второго охранника устанавливалась, а вот первый вместе с Арамом сейчас находился в больнице. Арам просто с ожогами, охранник – с закрытой черепно-мозговой: влетел в колонну, соседку той, что спасла Петю. “Тленъ” сгорел дотла, старые перекрытия не удавалось потушить до самого утра, и они горели, пока могли. Точное количество жертв пока устанавливали, как и причины взрыва. На причину взрыва Петя свет пролить тоже не мог. Виктор Михалыч раздал указания, в том числе Пете: рапорты никто не отменял. На пожарище нашли такие залежи порошка, что Арамчику светило, но не грело, а Виктор Михалыч мог рассчитывать если не на следующее звание, то уж точно на премию. После совещания Петя вышел покурить. Гром все еще ругался по переписке, только с другой стороны окна в коридоре и с сигаретой в зубах. Петя хотел задать вопрос, но не придумал срачного аналога слову “секстинг”. В свитере и легкой ветровке (минус еще одно пальто, плюс критическая необходимость пошопиться) было холодно. Как таким образом существовал Гром, Пете было неясно. Гром наконец сунул телефон в карман. – Скандалите? Гром махнул рукой. – Хоть кол на голове теши. Петя подумал, что, в общем, Пчелкина ведет себя точно так же, как Гром, только в другой области, но лечить, опять же, не стал. – Ты как? – Гром жестом обвел Петины травмы. – Жить буду, – больно, неудобно и плохо, но жаловаться Петя не станет. Ожог заживал нудно. Отек спал относительно быстро, но кожа все же слезла, и Петя несколько раз в день мазал лицо, меняя повязку, чтобы не осталось совсем уж шрамов. Петя считал себя симпатичным, и обрастать брутальными шрамами на видных местах в его планы не входило. Брови вскоре отросли, даже вроде такие же, как раньше. Ресницы стали тоньше, но чуть длиннее – или Петя зацикливался. Когда Петя уже был скорее местами в пластыре, а не в цельных повязках, он все же выбрался на шопинг в галерею на Большой Конюшенной. На третьем бутике Петя осознал, что, возможно, стоит выбрать что-то попроще, но сегодня он к переходу на масс-маркет определенно готов не был. Компромисс удалось найти в Max Mara – на Праду он больше не зарабатывал, а новых внезарплатных поступлений не планировалось. Через неделю Виктор Михалыч отмахивался от полковника Прокопенко заключением пожарных, что взорвался газовый баллон, а не гранаты спецназа, и это еще один пункт в обвинение по делу Карапетяна: преступная халатность со стороны собственника заведения, а не со стороны спецслужб. Петя постепенно переставал мерзнуть по дороге с работы домой. Он не проникся какой-то особой любовью к Питеру, но признавал, что жить тут было норм, как до того норм было в Мск – все работает 24/7, доставка, сервисы, Москоу невер слип. Питер в целом делал все то же самое, только не выпендривался. Где-то там, где Петя не появлялся, была та самая особая питерская атмосфера, но Петя не стремился и не ценил, лексикон пышками и бадлонами не обогащал. Он ценил круглосуточную аптеку по дороге.