Табуретка без ножки

На лестничной клетке пахло Эрмесовским Kelly Kaleche, любимым (надо же, запомнил) парфюмом Ксении Борисовны. Им до сих пор пах коврик под пассажирским, потому что однажды она разбила флакон прямо в сумочке, неудачно кинув туда телефон в титановом бампере, и потом вытряхивала мокрые дорого пахнущие осколки на пол. Тут пахло так же, как будто кто-то расколотил прямо об плитку. Зайдя в квартиру, Петя понял: пахло на самом деле валерьянкой. Капли отсчитывала тетка, вернувшаяся с суток раньше времени и обнаружившая дома квартиросъемщицу-студентку в веселой компании. Компания покидать неродные пенаты отказывалась, и тетка вызвала полицию. В квартире, помимо валерьянки, хорошенько пасло травой, комната студентки носила явные следы веселья. Девушка – красивая, кстати – со смазанным макияжем, в поясе и рваных чулках и в чьей-то футболке на босу… грудь, трое парней. Петя вполголоса пошутил, мол, а камера где, ему ответили, что камеру уже реквизировали в вещдоки. Вот стоит же у кого-то… Начинающая порноактриса раскаивающейся не выглядела, только закатила глаза, когда на пороге комнаты появилась хозяйка, охнула и снова ушла. Если заяву на износ не напишет, то уже вечером сможет вернуться домой – или на другую съемочную площадку. Девушку – Катю – Петя вез на своей, в патрульную машину она помещалась только к своим, э-э, друзьям на колени. Для порядка ее пристегнули за руку к ручке над дверью. Катя попросила закурить, Петя в приступе человеколюбивого похуизма разрешил, открыл окно, чтобы проветривалась. Кате велели собираться быстро, она в два движения мокрых пальцев превратила растекшееся лицо в обширные смоки айз, накинула платье-комбинашку, валявшееся на полу, влезла в сапоги на каблуках и пальто. В сочетании с Петиным Эскалейдом лук получался даже эпатажно дорогой, а рваные чулки, скрытые полами пальто, но показавшиеся на свет, когда Катя села, могли бы считаться сексуальными. Катя шевельнула коленками, обведенными черными кругами чулочного капрона. – Нравится, майор Хазин? Петя откинулся на подголовник. – Честно? Красиво, но похуй. Петя бы ее хотел хотеть… Мочь… хотел бы Петя ее мочь. Катя усмехнулась. – А, ты по мужикам? Такого поворота Петя не ожидал, но смог процедить: – Работа ебет во все щели. Разговор не клеился. Петя тоже. Катя заявление писать не стала, только потребовала отдать камеру. Петя не стал комментировать ее "для домашнего архива", но копию себе сделал. Вообще-то он должен был ее сделать в служебных целях, убедиться, что насильственных действий и в самом деле не было, что девушку не накурили до потери воли и так далее и тому подобное. Возня с формальностями отняла половину дня, но все равно всех пришлось отпустить. Отделались штрафом: употребление в таких объемах ничем серьезным грозить не могло, а уж взаимоотношения с арендодательницей были никак не Петиной компетенцией. Отдел постепенно редел, Петя вообще чаще всего уходил последним, но все знали, что это не трудоголизм. Почему Петя решил смотреть запись на рабочем компе? Потому что он не очень умный? Оператор у Кати был талантливый. Камера – навскидку двухкилограммовая конструкция из фотораппарата Кэнон и пафосного объектива Сигма (Сигму знал даже Петя, это было модненько и красивая картинка, про это заливали фотографы, которые снимали девочек, и которые снялись бы и Пете, но Петя только толкал стафф, он же не по этому делу) – в его руках шла плавно. Катя курила косяк, свет рисовал ее тело в складках того самого платья-комбинашки. Она улыбалась оператору: Петя забыл озаботиться наушниками, эирподсы к ПК не коннектились, так что кино у Пети было немое. Умело обходя непрезентабельные части фона, камера наехала ближе, прошлась по пока что целому чулку вслед за рукой с темным маникюром выше. Катя потянула платье наверх: показалась резинка чулка, голое бедро намекнуло на отсутствие трусиков, рисующий свет обозначил сосок под шелком и кружевом. Мужская рука забрала косяк у нее изо рта, сминая губы большим пальцем – не оператор, еще один участник съемки. Катя выдохнула дымок, продолжая ласкать и поглаживать себя, прикрыв глаза, закусывая губы… А Петю с травки всего-то пробивало на пожрать. Действо развивалось неспешно, Катя не торопилась раздеться. Парень выдыхал ей в рот дым косяка, Катя притянула в поле зрения камеры третьего участника. Она лапала обоих за ширинки, но даже когда Катя запустила ладонь в расстегнутую молнию джинсов, камера не показала член: съемка не выходила за рамки жесткой, но все же эротики. Вероятно, это был не первый опыт совместной работы, оператор закрывал минет ракурсом, а складки платья маскировали интимные подробности – только по тому, как Катя оторвалась от минета и прикрыла глаза, было понятно, что в нее приятно вошли. Не снимаясь с члена, она освободилась от платья и снова вернулась к партнеру, лаская его руками и грудью. Даже без звука картинка была хороша, красивые в силу молодости люди не трахались со скоростью отбойного молотка, они действительно наслаждались происходящим. Косяк, почти докуренный, перешел к оператору, а трое в кадре отдались процессу. Катя задвигалась активнее, вращала бедрами. Она насадилась сильнее, давая кончить внутри – картинка не давала представления, используют ли участники защиту – и сползла с кровати на пол, работая уже только ртом, и лаская себя пальцами. Черный пояс чулок подчеркивал ягодицы, недосказанность оставляла простор воображению, не показывая товар лицом. Петя машинально отметил, когда Катины чулки не выдержали контакта с полом. Саму Катю доводили последней: оба парня в полурасстегнутых джинсах ласкали ее в четыре руки, и встряхивало ее совершенно натурально, Петя мог отличить порно-оргазм от “живого”. – Хазин, хорош законы читать, домой иди. Гром зацепился за Петю по дороге в свою “коридор-переговорную”. Петя оторвался от созерцания все еще не выпускающих расслабленную Катю из рук парней и осознал, что у него не только ебало скучное, у него и в штанах скучно так, будто он и правда УК РФ читал. Лучше бы по мужикам был. Старое воспоминание про Египет снова подкатило тошнотным комком к горлу. Нет. *** Пете намекнули, что ему бы как-то в отпуск, а то кадры обязаны, отчетность, ответственность. Петя не сходил в отпуск в прошлом году, но там еще как-то все списали и перенесли, а теперь его обязали не появляться на работе 30 календарных дней: можно частями, но одна часть обязательно не короче 14 дней. Петя торчал в курильном уголке, глядя, как на парковке управления две девушки из бухгалтерии возле мигающего аварийкой ламодовского фургончика выбирают туфли. Мечтал же Петя вернуться к нормальной жизни? Нормальные люди ездят в отпуск, выбирают туфли, общаются. Петя не был нормальным, и ему было нормально. Формально уйти в отпуск, но продолжать ходить на работу? Чего ради? Он не Гром, к которому все относятся как к природному, а потому неконтролируемому фактору. Незаметно для себя Петя стал распределять всех по шкале от Грома до Дубина. От ебеньких до омерзительно нормальных: Дубин даже не был вегетарианцем там или непьющим, он во всем был примером умеренности и твердого стояния на ногах. Может, кроме тачки. Может, даже в вопросах выбора тачки: Питер все еще не был рассчитан на Петину карету, а потому парковался Петя как придется – дубинская же машинка была компактна, неприметна и вместительна. Две недели находиться дома тоже было той еще идейкой – Петя сойдет с ума в четырех стенах. Шататься по Питеру? По клубам? Музеям? Ага, провести отпуск, любуясь запуском фонтанов в Петергофе, мечта блять. Тур куда-то? Ну пусть не на Мальдивы, пусть, скажем, Канары? И? Ходить, как старичок, на пляж по расписанию? Отрывы в увеселительных заведениях Пете все равно не светят. А еще Петя не хотел быть один. Здесь его все время кто-то окружал: соседи, люди на улицах, коллеги, да хоть торчки в мутных квартирках. Оставаться одному не хотелось, снова начнутся какие-то мысли, загоны. Петя потер шею. Хоть в рехаб, блять, опять ложись, занимайся тонкой настройкой мозгов. Золушки закончили мерить туфли, и Петя, поняв, что курит уже минут сорок, потащился на рабочее место. Надо все-таки подумать насчет реха… Канар, в смысле. *** От отпускных метаний отвлекли дела. Петя аккуратно пробирался по набережной, которая далеко не всегда, оказывается, являла собой гранитное дно и чугунные парапеты, местами это был попросту галечный берег какой-нибудь речушки – Петя пока что безбожно путался в бесконечных Мойках, Невках и прочих каналах Грибоедова. Туфли все-таки промокли – Петя нашел глубокую лужу и макнул шнуровку. Ощущение было отвратительное. Еще отвратительнее было осознание, что вот-вот ему придется чистыми руками копаться в какой-нибудь грязище. До Пети, наконец, стало доходить, что Дубин одевается в свой немаркий пуховик на синтепоне не потому, что он офисный планктон, а потому что его можно стирать в машине, в отличие от Петиного пальто с только сухой чисткой. Задача в целом напоминала “пойди туда, не знаю, куда”: в заявлении указывалось, что неопознанные люди крутились на пустыре с неизвестными целями. Петя зашел по адресу заявителя, но ничего сильно полезного не выяснил. Из окна ему показали пустырь (в реальности – помойку) и сказали, что вот там. Пустырь, хранивший реликтовые отложения начала стройки где-то в девяностых, использовался ныне для выгула собак, о чем свидетельствовали не менее реликтовые отложения, а также для посиделок (см. реликтовые отложения банок от самого разного пойла). Петя крутил головой, силясь понять, что он тут должен был найти, и насколько ж должен быть мудак кладмен, чтобы использовать такое место. Он пошевелил ногой торчащий из кучи строительного мусора паллет, но ничего на свет не показалось. Петя, по-хорошему, понимал, что ему следует облазить тут все, перевернуть каждую растоптанную жестянку, а еще лучше позвонить и вызвать Нерона с человеком (он трезво оценивал, кто в паре “кинолог-собака” больше работает.) Петя осмотрелся: куда бы он стал прятать? Где бы стал искать? Нужно что-то, что не растащат неожиданно бомжи и что не разложится и не попортит закладку. Неплохой идеей показалось место между неровно прислоненных друг к другу полураскрошившихся бетонных перекрытий. К тому же – Петя прикинул – это место неплохо просматривалось со стороны ближайшего жилого дома, откуда и пришла заява. Петя посветил. Особо видно не было, но какую-то хрень фонарик выхватил. Пришлось встать на колени и засунуть руку (к счастью, он додумался взять с собой одноразовые перчатки) в темное нутро провала. Тут, правда, могла найтись, например, бомжацкая заначка, но Петя самоотверженно исследовал. Ладонь наткнулась на узел пакета. Ого, да ладно? Не закладка на одну порцию, а целая партия для курьера? Петя потянул пакет – увесистый. Пакет, конечно же, за что-то там внутри зацепился, но Петя все равно выдернул. Из разорванного пакета ему под ноги вывалилась рука: ладонь и предплечье. – Блять сука нахуй! – громко прокомментировал Петя, отскакивая от находки. Рука была, можно сказать, свежая, еще даже не воняла особо, потому Петя и не понял сразу, на что наткнулся. – С-сука бля, – он матерился уже тише, тщетно пытаясь прикурить трясущимися руками. Расчлененку он ненавидел. Не боялся, не испытывал отвращения, но буквально бесился на куски тела. К счастью, до этого он сталкивался с подобными вещами только мельком. К несчастью, в Питере это была какая-то местная особенность. Петя таки зашелся дымом. Ебаный город и ебаная достоевщина. Спустя пару минут матерный поток в сторону Петербурга и его нравов поутих. Петя собрался с мыслями и набрал номер. – Дядь, я тебе щас точку скину, мне кто-то из убойного нужен. Я тут труп нашел. Ну, не весь труп, кусок только. Ага. Ща. Петя отправил локацию и принялся ждать. Просто ждать было скучно. Петя закатил очи горе, но все-таки положил телефон со включенным фонариком в пакет для вещдоков, куда собирался складывать найденные закладки, и посветил в дыру, откуда извлек руку, еще раз. Нормально туда одновременно Петина рука с телефоном и взгляд не помещались, и он в итоге просто сделал несколько фото со вспышкой. В дыре было пусто. Вытаскивая руку, он зацепил торчащую арматурину, которая до того порвала пакет. Чуть не уронил телефон и испугался, что пропорол кожу и теперь ему грозит заражение крови, но нет, обошлось пятнами ржавчины. – Привет, – Гром поздоровался технически с Петиным задом. – При-вет, – Петя уже был без пальто, во-первых, потому что конец апреля, а во-вторых, потому что пальто жалко. Рядом с рваным пакетом с рукой было еще два: плечо, отрубленное настолько криво, что Петя не понял, от этой руки или от другой, и чертов пакет с пакетами: внутренности были расфасованы отдельно кусками в два слоя целлофана, и сложены в большой брендированный пакет. Петя разворошил четыре мусорных кучи, нашел то ли колодец, то ли гнездо под столб, куда чуть не свалился головой вперед, доставая очередной кусок тела. – Что у тебя тут? – Слушай, ты перчатки не привез? А то неохота голые руки в мертвечину совать, – Петя фатально порвал одну перчатку в районе пальцев, и у второй уже была пара дырочек на тыльной стороне ладони. – Я даже криминалистов привез. И судмеда. – О, супер, значит, я кончаю строить из себя CSI. – Да нет, у тебя неплохо получается. Только у меня руки длиннее. Гром оттер Петю плечом и сам почти по пояс сунулся в дыру в недостроенном коллекторе, откуда только что вылез Петя. Из дыры Гром достал кусок торса. – Никогда не понимал, что заставляет людей прятать трупы так тупо. Ну почему нельзя было хотя бы за город в лес вывезти? – они с Громом все расширяли круг поисков, постепенно забирая к воде и оставляя находки криминалистам. Гром высказал надежду, что раз бОльшая часть тела здесь, то где-то могут найтись и вещи или что-то еще, что поможет опознанию. Голова, например. – Не у всех есть машина, а везти труп и лопату в сумках электричкой хлопотнее, чем в несколько ходок рассовать тут все. Гром сказал это предельно серьезно. Петя покивал – ну да, действительно, лопату неудобно… – Шмотки тут же выкинули, или на другую помойку? – размышлял Петя вслух. – А мы сейчас спросим, – Гром кивнул в сторону работников ЖКХ, которых, по Петиному мнению, от бомжей отличали только оранжевые жилетки. Мужики напряглись – Гром шел к ним, не скрываясь. – Ребят, я у вас тут обыск проведу? – Гром помахал корочкой и протянул руки к тележке с лутом. Как всякий уважающий себя мусорщик, эти собирали все, что можно было сдать на переработку. Тяжелая телега для стройматериалов, как караванный верблюд, была увешана мешками и пакетами, которыми Гром по очереди гремел. По звукам он перетряхнул стекло, жестянки, пошуршал картонками. В самой тележной корзине покоился негабаритный груз – пока еще не раскуроченные чайники, микроволновки, поролон, тряпки. Гром поворошил тряпки. Петя подтянулся ближе, на всякий случай держа в поле зрения всех насторожившихся и резко забывших русский оранжевых юнитов. В сторону отправились рваная мягкая игрушка, явно женский халат (труп принадлежал мужчине), пакет детских шмоток. – Вот это все, – Гром обвел жестом оставшиеся шмотки, которые, в целом, могли бы принадлежать одному человеку. – Откуда? Где нашли? Он всматривался в лица почуявших неладное коммунальщиков. – Отвечайте, или поедем в отделение. Нужная помойка нашлась быстро. Одежду извлекли из мусорного бака у жилого дома. Гром велел выкатывать все баки из загончика, открывать. Он взял метлу из арсенала дворника, пошуршал в мусоре. – Вывозили, – Петя заглянул в бак осторожно, как будто кровавые вещдоки должны оттуда на него выпрыгнуть. – Может, ты у них вообще чужие шмотки отнял. Гром пинком загнал мусорный бак обратно в загон. Вид у него был страшно разочарованный. Он сел на бордю… поребрик, достал сигареты, свежую пачку. Задумчиво скатал фольгу в шарик, погонял в пальцах, выкинул в сторону мусорного бака. Промахнулся. Что, Гром, зубы щелкают на пустом месте? От ржавого ведра на автостоянке за мусорными баками тянуло бензином. Петя смотрел в небо. Зря они сюда поперлись, конечно: мусор вывозят ежедневно, а части тела, которые нашли на пустыре, выкидывались явно не за один день. Шанс, что пакет с одеждой выкинут последним – и что у дворников они конфисковали нужные вещдоки – был мизерный. Дворники помялись – работать-то надо, это Гром мог задумчиво курить тут часами. Петя махнул им идти. – Запросите пропажи по району, – Петя тоже закурил. – И надо бы еще наведаться к заявителю, вдруг что вспомнит. Нередко заявители сами являлись преступниками. Почему-то им всем казалось, что заявление сразу же исключает их из списка подозреваемых. Поиски осложнялись тем, что личность жертвы до сих пор не установлена, голову попросту пока не нашли. Наклевывался очередной висяк, которых уже и так была необозримая уйма. Не то, чтобы Петя когда-либо нуждался в напарнике, но в случае с убийством вдвоем оказалось работать проще: пока Петя задавал дополнительные вопросы, Гром совал свой нос во все углы кухни и балкона. Из квартиры заявителя ушли все же ни с чем. – Собачников надо опросить, кто на пустыре собак выгуливает. Вообще странно, что собаки мясо не учуяли. – Может, учуяли, но большинство же в намордниках гуляют. Пакеты с руками никому в зубах не принесли, а лаять могут и на дохлых кошек, – Петя пожал плечами. Гром посмотрел с поребрика снизу вверх. – Собаки не едят трупы. Но в дохлятине любят валяться. Ага, ну Петя вообще заметил, что Гром любит во всяком… возиться. Новость о том, что на пустыре работает полиция, разнеслась быстро. Сперва любопытствующим пытались не давать никакой информации, потом стало понятно, что знают про версию о закладках, а когда опросили собачников, тот факт, что на пустыре лежит труп, стал и вовсе секретом полишинеля. Местных гоняли, но местные все равно перли. Большинство – нормальные люди – ретировались, как только на них обращал внимание Гром со своими вопросами, меньшинство – городские сумасшедшие, как окрестил их Петя, совершенно бессовестно не помогавший Грому с допросами – начинали нести чушь вплоть до заверений, что слышат, как сосед по ночам от жены куски отрезает и на этом пустыре прячет. *** Петя шел мимо, но зацепился взглядом за Грома, который, сверяясь с записями и фото с пустыря ставил на карте точки. На пустыре было людно до самого вечера, всю ночь и утром: к криминалистам присоединились люди из наркоотдела, которых Виктор Михалыч все же выслал, укомплектовав Нероном. Нерон закладок не нашел, но сделал стойку на очередной пакет с куском – Петя уже даже не смотрел, что там, пусть судмед в пазлы играет. Дело вел Гром. Ни головы, ни документов, ни чего-либо, могущего пролить свет на личность убитого, не нашлось. Строго говоря, то, что это один убитый, еще предстояло доказать, но вроде примерно сходилось в единый труп. И вот теперь Гром злился, дело выходило нединамичное, а свалить его было не на кого. Петя заглянул Грому через плечо. Тот, ощутив присутствие, мельком глянул, но продолжил ставить точки. Тело в общей сложности было разделено на 15 частей, может, больше, если убийца разделял их несимметрично. Нашли они только одиннадцать, плюс пакет ливера. – Может, недовынес пока остальное? – Гром сказал под нос, но Петя посчитал нужным ответить. – Если и недовынес, то теперь на прежнее место уже не сунется. Но вообще останки же за короткий период выносились, тело взрослого человека мало в какой холодос влезет. Оба проследили за россыпью точек, которые в эпсилон окрестности залегали вдоль основной дорожки через пустырь. Убийца ходил через него именно насквозь, у него не было повода, как у собачника, углубляться в местность в сторону от тропы. Однако, скорее всего, больше он по этой дороге ходить не стал бы. Поняв, что все дельные мысли у них с Громом в целом сходятся, Петя отвалил, у него еще своей работы хватало: питерские наркоманы в честь убийства траур не объявляли и меньше не употребляли. Нельзя сказать, что история с Арамом и его клубом сильно положительно повлияла на репутацию Пети, строго говоря, ее уже ничто не могло обелить. Петя не старался выяснить, а как же изменилось отношение коллег к нему после этого дела. Их отдел в целом не был особо дружным – вместе пить пиво, как ребята из убойного, не ходили, общались в основном в рамках работы. Как правило, в их загоне никто сильно не болтал, и всех это устраивало и заодно избавляло Петю от душевных метаний по вопросам вливания в коллектив. Гром позвонил Пете, когда тот курил перед последним вечерним кофе. – Ты где? – Привет, – ответил Петя неторопливо. Когда в его присутствии кто-то торопился, Петя неизменно говнил и медлил. – Курю. Гром отключился, и пока Петя пару секунд удивленно смотрел на телефон, возник рядом. – Погнали, – Гром разве что за локоть его не потащил. – Куда? – На пустырь, там… – по дороге расскажу, поехали. Это уже звучало интересно. Гром, вопреки ожиданиям, шею не вытягивал, ногами-руками не дергал, и вообще, вел себя удивительно неподвижно для человека, который вот-вот готов броситься в погоню. Он весь собрался, приготовился и только смотрел вперед. Или в козырек, Петя не был уверен, что из-под так низко натянутой кепки Гром что-то видит. – Я свой телефон оставлял, и мне позвонил парень один. Говорит, задержал кого-то, просит приехать. – Задержал? – Петя попытался представить себе ситуацию. – Он спортсмен. – А. “Спортсмен” представлял собой гору татуированных мышц лет двадцати семи, затянутую в майку и кожанку. Рядом в практически такой же кожанке носился за палкой пес: серый с белой полосой от пасти куда-то под пузо и с мордой убийцы. Они вообще с хозяином были похожи не только кожанкой, но и шириной плеч (пес был поперек себя шире и больше напоминал танк на ножках, чем собаку), даже движениями. Хозяин при виде Грома заулыбался, и пес, принеся палку, “заулыбался” так же, виляя хвостожопой. – Вы извините, я вроде аккуратно. Парень встал с колен, и под ним обнаружился мужик, которого, по всей видимости, парень все это время держал на болевом. Мужик, кряхтя, поднялся на ноги. Псина шлепнулась жопой хозяину на ботинок и ткнулась мордой в ладонь. Тот гладил широкий лоб, трепал по купированным ушам. – Ну и что тут у нас? – Дядь, погоди, – Петя включил камеру. – Майор Хазин, майор Гром, полиция Санкт-Петербурга, представьтесь. Мужик позыркал по сторонам, но понял, что бежать бесполезно. – Алексей Звонцев. – Документы предъявите. – Нет с собой. Петя перевел камеру на собачника. Тот сообразил: – Андрей Достоевский, – Петя поднял бровь. – Правда, у меня вот документы есть! Гром обошел Звонцева по дуге, заходя со спины, отрезая путь к бегству. – Что случилось-то? – Мы с Лексом, – он потрепал собаку по голове, – гуляли, и я увидел, как он, – кивок на Звонцева, – что-то прячет. Я подошел, спросил, что, а он кинулся бежать. Мы с Лексом его догнали. Петя присмотрелся: Звонцев вроде берег одну ногу, видимо, Лекс тяпнул. Вот никогда Петя не одобрял выгул без намордника. – Куда прятал? – Гром огляделся. – Там, – Достоевский махнул рукой. – Я покажу. Звонцев, которого Гром подтолкнул в спину, молчал. Они дошли до поваленного дерева, служившего скамейкой для пикников. Многолетние отложения мусора были недавно перекопаны полицией, но в целом все было как всегда. Лекс, все время шедший в ногу с хозяином, на подходе к бревну заволновался. Достоевский даже пару раз повторил “к ноге”. – Там, с той стороны. Петя обошел бревно. Блять, даже пакет такой же. Звонцев дернулся, но стих под надавившей на плечо Громовской рукой. Петин Кадиллак как нельзя лучше подходил на роль автозака. Гром подозреваемого вез на заднем, а впереди Пете соседствовал Достоевский. Пса он посадил между колен. Оба вели себя прилично. – Эт же у вас питбуль? – Гром перегнулся вперед. – Американский булли, – псина почуяла, что говорят про нее, и подняла башку. Хозяин стал почесывать Лексу шею, соря серыми, на фоне обивки казавшимися белыми, шерстинами. – У них характер мягче, и они не так зависимы от постоянных тренировок, для города лучше подходят. – А-а, понятно, – Гром улыбнулся, глядя на собаку. – Хороший пес, внушительный такой, – пожал плечами, намекая на мощь животного. – Но они добрее питбулей, кстати… – Приехали, – Петя притормозил перед въездом на парковку. Это всегда было самым скучным: обязательный допрос главного подозреваемого, чистосердечное, акты, протоколы. Звонцев отпираться не стал: прирезал друга по пьяни, решил избавиться от тела на пустыре, где срезал дорогу на работу. Про шорох, наведенный полицией, был в курсе (Пете даже казалось, что он этого мужика видел в тот день), решил, что снова там же искать не будут. Расчет оказался бы верен, если бы не бдительный собачник-Достоевский. Гром признание выслушал со сложным лицом. Когда Звонцев замолчал, Гром подвинул к себе листок из папки с делом и наклонился над столом. – А теперь, сука, – Петя такого вкрадчивого тона от Грома еще не слышал, – рассказывай, как все было на самом деле. Потому что тел, – Гром постучал пальцем по листку, в котором угадывалась форма заключения судмеда, – было больше одного. Ты, тварь, плечи перепутал. От такого Грома, тихо говорившего, с ласковыми вкрадчивыми интонациями, у Пети становилось очень неприятно где-то в поджилках, потому что такой Гром был опасен, как горящая спичка над лужей бензина, и от него – как и от такой лужи – хотелось оказаться максимально далеко.