Табуретка без ножки

Навалилась прежняя работа: бумажки пополам с нариками, к этим бумажкам прилагавшимися. С этого времени окружающие решили, что Хазин с Громом нашли общий язык, и, если требовалась совместная работа, их могли отправить вместе. Петя, правда, считал, что просто ни с ним самим, ни с Громом никто особо работать не жаждал, а они двое просто не особо залупались насчет напарника. Их совместная работа грандиозного успеха не приносила, конечно, но начальство было довольно, а кто на работе будет ворочать передознутые трупы и бегать за еще живыми, Петю не волновало. Они даже начали что-то вроде общаться, если можно так назвать то, что в тачке обоим было комфортно молчать, а Гром, ощущая вину за Петино купание, не особо реагировал на говнение. Постепенно Петя выучил, что Гром вообще мало на что действительно реагировал по жизни, но были вещи, разгонявшие его с нуля до сотни за секунду – справедливость там, несправедливо обиженные и тому подобное. Сам Гром был удивительно похож на свою квартиру, снаружи вроде нормально, а внутри такой пиздец, что не разгребешься. Петя и не пытался играть в психотерапевтов и учить, как жить. Петя со своей жизнью впритык справлялся, и разбирать чужие личные трагедии ему было не с руки. При этом почему-то другие считали, что Петя должен знать – про то, что отец у Грома погиб при исполнении, что Гром себя из-за этого посвятил работе, что с делом Чумного Доктора ему было работать сложно, потому что цели у них были одинаковые, а вот способы разные. Хотя бы Гром не жаловался сам. Петя не жаловался тоже – в гробу он видал рассказывать кому-нибудь, тем более Грому, свое прошлое. Они, кстати, нередко курили вдвоем, потому что вдвоем это можно было делать молча и не выслушивая жизненную позицию соседей по вредной привычке. *** – Дядь, я заеду, у нас дело наклевывается. Гром что-то невыразительно буркнул, и Петя сбросил вызов. Запарковаться нормально не вышло, но он же все равно курил рядом, смотрел вокруг. Май стремительно двигался к лету, Петя сегодня даже рукава водолазки поддернул, выставляя свой любимый Брайтлинг на всеобщее обозрение. Не часы патриарха, конечно, но тоже ничего, и красивые. Стрелки на черном циферблате ползли, Гром не спускался. Петя закрыл машину и сунулся в парадную. Вот что у Грома было, так это звонок с видеодомофоном – вообще-то Гром был тот еще параноик, просто у него это поразительно сочеталось со способностью срываться с места в карьер. Гром открыл молча. Вместе с Громом открыл перегар. Вообще тот еще вчера явился помятый и с выхлопом, так что Петя не удивился, что Гром квасит второй день. В конце концов, запой – это же тоже социально приемлемая херня. Петя оттеснил Грома плечом, входя в квартиру: – Дядь, ну ты собирайся уже, – и замолчал. На диване у Грома валялось тело. Тело было окружено бутылками из-под сорокаградусной алкашки разной степени приконченности, и было мертвецки пьяно. Настолько, что ни на звонок, ни на Петин нетихий голос не среагировало. Кстати, от самого Грома не пасло, всю атмосферу генерировал диванный обитатель. Мужик на диване немного похрапывал, со звуком втягивая воздух и тихо выпуская. Подо ртом у него уже было влажное пятно: спал он долго, и просыпаться на собирался. – Дядь, это кто? – Захочет – представится. Гром хмуро двинул на кухню, где сердито загремел посудой. Петя приподнял руку мужика и отпустил. Рука шлепнулась как у мертвеца, которого отпустило трупное окоченение. – Неа, не захочет. – Ну и отвали от человека, – Гром показался в проеме, прихлебывая кофе. Мужик показался смутно знакомым, и Петя присел на корточки, стараясь сильно не дышать. Несмотря на помятую морду и поросль на лице – а может, благодаря поросли – Петя вспомнил. В последний, точнее, единственный раз Петя видел его куда более ухоженным, в костюме и сопровождающем другую известную личность. В свое время – Петя все еще считал московский период золотым, его сегодняшнее “залечь на дно в Питере” было жалким подобием былого размаха – так вот, в свое время Петя благодаря знакомствам был вхож в тусовочную компанию вполне себе высокого круга, и встречал там и селебов, и номенклатуру, которой тоже хотелось порезвиться, и богатеньких отпрысков. Многим из них он был даже представлен. Сейчас Петя, наверное, мог бы сказать, что он в тех кругах был как яйца в сексе: участвовал, но не входил. Тем не менее, Сергея Разумовского Петя знал лично, даже жал ему руку. А за плечом у Разумовского маячил “друг детства и второе лицо компании”, Олег Волков. Волков Пете руку не жал, не представлялся и вообще больше выглядел охранником, чем совладельцем, но Петя запомнил, у него была неплохая память на лица, э-э, в трезвом состоянии. Впрочем, ничто из этого не объясняло, какого хрена Волков делал на диване у Грома. Он же вроде как пропал с радаров за пару лет до того, как Гром задержал Разумовского и упек в психушку. – Гром, это же Олег Волков. Че он у тебя делает, ты же его друга посадил. – Потому и пришел. Поговорить. Поехали, работа стынет. – И ты его тут так оставишь? – Ну спит же человек, – Гром пожал плечом, как будто у него ежедневно кто-нибудь валялся синий и с личной трагедией. – Эмпатии у тебя, как у табуретки. – Табуретка, – Гром одним глотком допил остатки кофе, – поддержать и дать опору может, а я – нет. Да уж, Гром был табуреткой без ножки, на которую опираться, только если вешаться. Гром буквально за плечо вывел Петю из квартиры и запер дверь. Петя не унимался: – И давно вы с ним знакомы? – Служили вместе. – О как. И с тех пор общаетесь? Гром дернул плечом и ляпнул: – Ну, сперва выяснилось, что он нормальный мужик, а уже потом – что пидорас. Петя остановился посреди лестницы. – Чего? Так про них с Разумовским правда? Гром поморщился: – Забудь. – Дядь, ты охуел “забудь”? Я думал, это слухи, и Разумовский только с соцсетью своей… – Не мое дело, – Гром продолжал спускаться. – Нет, подожди, – Петя догнал. – А почему этого еще нигде нет? А Пчелкина твоя знает? Петя раньше проводил свободное время среди сплетен, и от такого инсайда – Сергей Разумовский пидорас! Инфа из проверенного источника! – пришел бы в экстаз, но даже сейчас прибитый таблетками мерзотный интерес до чужого грязного белья радостно копошился. Гром резко остановился, развернулся и практически насадил набравшего скорость Петю на указательный палец: – Я сказал “забудь”, усек? – это прозвучало тем же тоном, которым Гром обвинял Звонцева в серии. Петя слышал этот тон редко, но ничего хорошего он не предвещал. Обычно после этого Гром кого-нибудь пиздил. В машине все-таки не выдержал. – И он пришел к тебе… морду бить? – Поговорить. – Поговорили? – Поговорили, – Гром отвернулся, показывая, что разговор окончен. Больше они к этой теме не возвращались, хотя Гром еще несколько дней появлялся невыспаным и дважды – с выхлопом.