Табуретка без ножки

Работа катилась по-старому. К середине месяца рассосался поток новогодних подарочков-торчков, и следующий пик ожидался только к середине февраля, под день Влюбленных, когда дилеры начнут сбывать парные наборчики в подарочной упаковке (!) – особой популярностью пользовалась коробочка-сердечко с двумя кругляшами экстази, но были и пакеты травы с бантиками, и даже парные шприцы, обязательно с розовыми колпачками на иглы. Петя вышел на парковку. Ночью Питер выл во дворах ледяным ветром, и теперь морось продолжалась, оставаясь на всем ледяной коркой. Петин Кадиллак был как соплями намазан. Брелок пискнул открываемой дверью, Петя дернул ручку. Кадиллак не открылся. Петя нажал на кнопку еще раз. Кадиллак исправно моргнул фарами, но дверь не поддалась. Петя подергал уже без особой надежды, понимая, что сраный ледяной дождь тупо приморозил дверь, и теперь у него не тачка, а леденец, и сосать Пете не пересосать. – Бл-ля… – Давай я, – Гром топтался за спиной, судя по наполовину выкуренной сигарете, уже некоторое время, видимо, зрелище было веселое. Петя сделал шаг в сторону. Гром примерился, подергал. Дверь держала оборону. Гром схватился получше. Петя отвернулся прикурить. Раздался треск. – Че за дверь дебильная, – пробормотал Гром. Петя чуть не выронил сигарету. – Дядь, ты ее че, отломал? – он выдернул из рук Грома обломки дверной ручки. Гром виновато потер затылок. Поковырял ледяную корку на месте стыка двери с корпусом, но безрезультатно. – Ну хочешь, выбью? Петя заорал: – Очко себе выбей, я на ремонт попал! – и, пока Гром пялился, обошел машину и стал дергать ручку пассажирского. Пассажирская дверь сперва тоже не поддавалась, но Петя попробовал враскачку, и о, чудо, лед пошел трещиной и все же сдался. Петя сердито залез внутрь и забрался на водительское, спотыкаясь об ручку рычага переключения передач. Гром уместился на своем месте. – Извини. Еще бы пальцем ладошку поковырял. – Ты че уселся тут вообще? – Петя все равно возмещения бы за сломанную ручку требовать не стал, но видеть сейчас боковым зрением эти мослы под торпедо было тошно. – Ты же на выезд едешь. – И что, сразу по коням, возможно, криминал? Гром поморщился. Петя усердно поливал лобовуху, покрытую той же ледяной соплей, омывайкой. Просторный Лиговский двигался плотно. Петя поерзал, удобнее устраивая жопу в кресле. Где-то кто-то сигналил, но в основном питерцы водили зубодробительно вежливо. И так же зубодробительно медленно, по меркам Пети. Вызов оказался интересный. Петя под присмотром двух понятых, пары ППСников и Грома, который за цепочку наручников держал пару обитавших на хате торчков, собирал по кухне мелкой фасовки пакеты с разной дурью. А спалились торчки на том, что курили на балконе какой-то вонючий гаш. С кухней было покончено, и Петя перешел в комнату. Просторное пространство с матрасом на полу и рейлом, увешанным дорогим гранжевым шмотьем, радовало голыми стенами, как попало крашеными, кажется, прямо поверх обоев серой краской и фотообоями с видом на Бережковскую набережную, Рэдиссон и Сити на горизонте. – Я не в Москве, это фотообои… – продекламировал Петя – Меня тошнит, – пробормотала девушка. Парень смотрел хмуро и на ее стенания внимания не обратил. – Убран в говно, я нуждаюсь в конвое. Конвой, держи крепче, – Петя незаметно для себя развеселился, забыв даже, что его цитатки из рурэпа будут обращены в текст расшифровщиком. – М-м-м, – девушка зажала себе рот руками, ломанулась в туалет, но Гром инстинктивно дернул ее, удерживая на месте. На голом паркетном полу осталась лужица в основном желчи, девушке следовало пожрать, как требовал гаш, и теперь ее немилосердно скручивало. Девушка закашлялась. Везти их в Управление Петя зарядил ППСников. – Заблюют мне еще тачку, – Петя снова хмурился, за время его отсутствия ручка на двери так и не отросла. Обратно Лиговский точно так же полз, только теперь в свете желтых фонарей, которые светили вроде бы теплым светом, но придавали лицам мертвенность. Петя в очередной раз подгазнул, не давая встроиться машине с прилегающей улочки. – Невежливо, Петь. – А я не святой. – Несвятой Петр в городе Святого Петра, – Петя аж воззрился на Грома, выдавшего не на шутку интеллектуальное высказывание. – Чет не устраивает, дядь? Дорога нахер без пробок, – в таких случаях Петя включал максимально быкующее быдло. – Ну ты и говно, Петь, – Гром качнул головой, как будто впервые с этим столкнулся. – Не твоя, вот ты и бесишься. – Да кто тебе жопу подпалил? Петя дернул плечом, ссутулился, не имея возможности отвернуться, потому что смотрел прямо на дорогу. Он неясно маялся. Совет доктора выходил боком. Оставшись практически без антидепов, организм испытывал ломку, которая, по правилам социальной приемлемости, очевидно, оказалась так дохера похожей на ломку обычную – особенно скачущим туда-сюда настроением. Возле Управления Петя остановился покурить. Гром тоже дымил. К вечеру Петю уже попустило – то ли правда попустило, то ли удовлетворение от того, что взятый парень оказался довольно крупным дилером с телеграм-каналом, сплошь полным отзывами в духе “снял в касание, спасибо, дядь!”, сыграло свою роль. С тех пор, впрочем, Петя чувствовал и вел себя нормально. До тех пор, пока начале марта не зарулил в очередной раз к Грому, и, пока тот спросонья собирался, не наткнулся в пыльных залежах на столе, в которых копался от нечего делать, фотки. Фоток было немного, в основном стандарт А5, след девяностых, либо уже мыльничные 10 на 15, на матовой и глянцевой бумаге. И на всех пацан, в котором безошибочно угадывался мелкий Гром, улыбался рядом с мужиком, на которого Гром был похож сейчас. Петя перелистал заново. Отец Грома явно любил, это читалось на каждой фотке. Очевидно, поэтому его смерть стала трагедией и для самого Грома, и для всех окружающих: на фото нашелся и полковник Прокопенко, пока еще не настолько круглый, и некоторые другие личности из Управления, все за новогодним столом чуть ли не в том же самом помещении, что и сейчас. Петя задумался, что, если бы умер Юрий Хазин? Мама бы расстроилась. Петя, наверное, испытал бы облегчение. Отношения с отцом у него всегда не ладились. Не настолько, чтобы со скандалом уходить из семьи (да и не хотел Петя уходить от преимуществ бытия генеральским сыном), но и жизнь Пете портили изрядно. Пожалуй, то, как все было сейчас, было оптимально. – Петь? – Гром благоухал почищеными зубами и был упакован в свою всесезонную кожанку. – Ты че там, фотки нашел? Петя запоздало сунул стопку на место. Стало как-то неприятно стыдно, что копался. Грома, кажется, этот факт совсем не задел – во всяком случае, рассказа об отце не последовало, а Петя этого опасался. Гром об эпизоде не упоминал и к себе пускать не перестал. Петя периодически наведывался за шавой по дороге к Грому, если предстояло что-то у Грома просить. Тот вроде никогда не отказывал, но мог много выспрашивать, если Пете что-то требовалось от его сети осведомителей. Спустя вот уже три года – Петя созванивался с доктором в годовщину переезда, и теперь не пил колеса совсем – Питер все еще оставался чужим, и Гром едва компенсировал этот факт в Петиной работе. *** Мальчик ныл. Мальчика взяли с дозой в клубе вместе с другими, кого Петя оформлял по очереди в порядке поступления. Мальчик был с деньгами и выкручивался как мог. Петя на него смотрел и думал, когда это среди пидоров завелись такие вот, почти-обычные. Чуть худее среднего, чуть розовее из-за использования гигиенички губы, чуть ровнее кожа на руках благодаря крему для рук. Гигиенический маникюр. Стрижка. Может, просто метросексуал, нежный офисный планктон, такого можно в равной степени представить с такой же интеллектуально ухоженной девушкой – и с мужиком. – Майор, я же только для себя. И вообще, меня угостили, – он пожал плечом. – М-м, – покивал Петя, делая вид, что верит. Да он даже верил, наверное. – Иногда, знаете, хочется чего-то дорогого, но бесплатно. – Могу предложить хуй, – совершенно серьезно пошутил Петя. И вдруг понял, что мальчик ему чуть улыбается. Согласно. Бля. – Шутка. Десять суток и административка. Паша, давай следующего, – позвал Петя, закрывая тему. На место мальчика посадили девочку. Что касается хуев, кстати, то тут у Пети все было ни шатко, ни валко. Доктор спрашивал, что у Пети с личной жизнью, Петя честно ответил, что ничего и никого. – Тогда все в ваших руках, Петр. Не стесняйтесь заново исследовать свою сексуальность. Что делать с этим советом, Петя не особо представлял. У него почти всегда было, с кем потрахаться, так что дрочить практически не приходилось, а если и приходилось, то хватало чисто технически справиться за пару минут в душе. Пете хотелось – но пока не моглось. Он пробовал смотреть порно безо всякого результата, пробовал себя ласкать. Дыхание сбивалось, соски сжимались, было приятно, но недостаточно, недостаточно до такой степени, что начинало раздражать, и скорее щекотало, нежели реально приносило удовольствие. Накануне Петя лежал в постели, задумчиво перебирая яйца, которые одни из немногих отзывались пока что на стимуляцию. Он пытался думать о чем-то приятном: о сиськах или о минете. Вспоминал те хоум-видео, что снимал с Ниной (последнее оказалось херовой идеей, и он перестал). Петя подтянул колени и провел по внутренним сторонам бедер, сгибая пальцы, царапая ногтями для остроты ощущений. Это было уже что-то. Ощущение прокатилось под кожу и сфокусировалось внутри – Петя прекрасно понимал, где, но пока не хотел признавать, что ему придется до этого дойти. Он еще раз процарапал по бедрам, и это отозвалось ярче. Петя повторил, сильнее, проводя до самых ягодиц, выгнулся, зажимая предплечья между бедер, сжался, подтягивая колени к груди. Это было странно, но, кажется, работало. Петя шлепнул ладонью по яйцам, так, чтобы пальцы достали до входа, провел к ложбинке – кожа там стала такой же чувствительной, как на члене. Он попробовал ногтями вокруг, сперва слегка, потом сильнее – и это наконец сработало, он так и дрочил себе, натирая второй рукой от мошонки чуть ли не до копчика. Первый за три года оргазм перетряхнул, пережал горло, вырывая чуть ли не всхлип. – Блять… – прошептал Петя. Утром видеть багровые следы ногтей на бедрах было неловко – к счастью, кроме Пети, их было видеть некому. Такой странноватый способ дрочить не был идеальным, но хотя бы стояк у Пети не отсох окончательно, что радовало. *** Петя скинул свое бежевое пальто, стряхнул с него мокрые капли питерского неба, которые затруднился бы квалифицировать в привычные осадки, повесил на плечики. Прошел в комнату, уселся на диван, потом лег, вытянул ноги. В квартире было полутемно, окна желтили мелким бисером дождевых – или каких там – капель в отсвете фонарей. Петя сегодня сделал неприятный в своей очевидности вывод, который игнорировал уже с месяц. Он перестал пить колеса – как всегда, наполовину исполняя указания врача, оставил себе ноотропы, но тем не менее – и полагал, что за месяц их эффект должен был рассосаться. И вот, месяц спустя, Петя понимал, что не так уж сильно он изменился. Заторможенность, с которой Петя последние три года нес себя через жизнь, чтобы не расплескать, почти рассосалась. Почти вернулся прежний задор. Только применять его было больше некуда. Не то, чтобы Петя собирался делать какие-то свершения по жизни, но обнаружить себя вдруг в середине никчемной карьеры было разочаровательно. Не то, чтобы он мечтал, как Гром, всю жизнь провести на средней должности майора и майором же выйти на пенсию. Да Петя вообще не хотел “как Гром”. Как кто угодно. Но не равняться хоть на кого-нибудь не получалось. Просто раньше равняться приходилось в основном на отца, теперь же… Мда. Петя причесал мокрые после душа волосы, потряс головой, чтобы рассыпались, как пострижено. Пете было нечем заняться. И это становилось проблемой. С которой, правда, пока что вполне успешно справлялся мелаксен. *** – Дядь, погнали, – отвратительно бодрый и энергичный (самому противно) Петя шлепнул Грома по плечу парой листков-распечаток, найденных на клавиатуре. – Будем проводить следственные мероприятия. Гром за ним таскался безоговорочно. “Тесное взаимодействие отделов” (слова Прокопенко), за глаза называемое “близкими контактами третьей степени” на деле не нравилось ВикторМихалычу, но Петя не парился. То, что он припарковался слишком тесно, и к задней двери за пальто хрен проберешься, Петя понял, уже выйдя из машины. – Да оставь, тепло, – махнул рукой Гром. Действительно было тепло – для начала апреля и вовсе неестественно тепло, уж дойти без пальто от машины не замерзнет, и Петя действительно забил. Возможно, и к лучшему: притон, оформленный под киберпанк, был чудовищно грязным. Нормальных ламп в трешке с низкими потолками не водилось, а все имеющиеся осветительные приборы не давали нормального света. Петя включил фонарик на айфоне после того, как вписался бедром в какую-то мебель, грязный след от которой безуспешно попытался стереть с брючины. – Полиция Петербурга, – помахал корочкой Гром. – Туда, – махнул в сторону большей комнаты участковый в обширной фуражке. На покрытом белесыми в свете ультрафиолета, светившего хрен пойми откуда, пятнами диване лежал сам Петя. Отросшие волосы рассыпались по обивке, начавшие мутнеть глаза противно подсвечивались ультрафиолетом, и в окружении голубеющего белка казались искусственными. Полы бежевого пальто раскрылись, как на блюде выставляя на обозрение тонкую фигуру в облегающей торс и шею водолазке. Над Петей склонился Гром, заглянул в глаза, оттянул подбородок, проверил, в каком состоянии слизистые и язык. Слизистые были синюшные, язык прилип к нёбу. Петя сглотнул, отлепляя язык от неба и шагнул ближе. – Конечно, давай светить мне прямо в глаз, – проворчал Гром. – Изи ваще, – ядовито парировал Петя, поднимая фонарик выше и засвечивая Грому лицо еще сильнее. Труп на диване был одет в длинный бежевый вязаный кардиган, штаны на нем были мягкие, а кажущиеся мутными глаза – просто имели серую радужку. Да и волосы были крашеными. Петя потряс головой. Привидится же. – Петь? – В порядке все, дядь. – Угу, – с сомнением согласился Гром. Петя дернул плечом. Местечко оказалось квартирой богемного тусовщика-художника (неплохого, кстати, насколько мог судить Петя) и его пассии, которая, собственно, и обнаружила тело. Пассия, возрастная дива, которая даже на Петю посмотрела как опытная заводчица молодых щенков, сидела на кухне, мрачно курила в окно и выглядела абсолютно спокойной. – Употребляете? – Петя пододвинул себе табурет. Дива, которая при ближайшем рассмотрении оказалась годной Пете в матери, пожала плечом: – Иногда. – Сейчас под дозой? – Нет. – Когда последний раз упоребляли? – В среду, у Алексея был творческий вечер. – Где были вчера? – Дома, – дива вздохнула. – У себя, разумеется. – Петь, – в дверном проеме возник Гром, неся какую-то книжку. Дива кинула взгляд – неудивленный – на книжицу. Гром раскрыл страницы, исчерканные острыми буковками, то мелкими, то истерически большими, с вкраплениями зарисовок, каких-то вклеек, перемежающихся пустым пространством, как верстка в “Эсквайре”, и положил перед Петей. – Я уезжаю в Америку, – прочитал Петя последнюю запись в этом художественном дневнике. Дива прикрыла глаза и покачала головой. Петя кинул на нее взгляд, нахмурился. – Это Лепс, что ли? Гром закатил глаза и захлопнул дневник. – Лепс, Петя, это в Лондон, а в Америку – это Свидригайлов. Петя пожал плечом: в олдовых русских певцах он не очень разбирался. – Алексей любил это произведение. Но я не думала, что… – дива прерывисто вздохнула и отвернулась. Гром ушел встречать дежурного судмеда. Квартира наполнилась какой-то суетой, из которой Петя почувствовал себя вытесненным, и только со стороны наблюдал, как тема с Америкой передается из уст в уста, и все качают головой. Через некоторое время он сдался и погуглил. Свидригайлов оказался не певцом. Петя никогда не любил уроки литературы. Следственные мероприятия, над которыми Петя в итоге стал зевать от скуки, наконец закончились. Дива укатила на собственном авто, подписав протокол с показаниями и взяв повестку на явление в участок. Петя проследил, чтобы квартиру опечатали. Петя открыл подъездную дверь. Питерская погода швырнула ему в лицо горсть мокрого снега и закрыла подъездную дверь. – Тепло, говоришь, оставить? – саркастично осведомился Петя. – За это я надену твою куртку. – Ладно, – Гром покорно потащил с плеч кожанку. – Че ладно, прохладно, я не спрашивал! – Петя влез в рукава, накрылся кожанкой с головой, благо, ширина позволяла, и выдвинулся в непогоду. Как Гром добегал до машины в одном свитере (интересно, у него в гардеробе вообще что-то, кроме свитеров и футболок, есть? Хотя нет, не интересно.), Петя гордо не смотрел, только в машине сунул ему куртку в руки. Вышло как-то тупо. Дело оказалось муторное, неожиданно много бумажек наплодившее, и Петя в каком-то отупении пялился в очередную, свидетельствовавшую, что погибший в психдиспансер не обращался, на учете не состоял, не привлекался, не был, не замечен. Не был. Не замечен. Петя отложил бумажку, потер глаза. Гул вокруг нихера не помогал сосредоточиться, наушники без музыки намозолили уши, и Петя их раздраженно отшвырнул. Все раздражало, но не тем привычным уже за годы на антидепах ощущением царапающей одежды, которое можно было пересидеть, а просто бесило невыносимо, до желания на кого-то наорать, но даже поехать было некуда, Петя незаметно для себя разгребся по работе до состояния “можно уйти домой пораньше”. Он откинулся на кресле. Да кто ж придумал этот ебучий опенспейс, этот человек вообще хоть раз бывал тут? В охренеть высоких потолках, под которыми была оперная (чего только не бывает в отделении полиции, пусть и центральном) акустика, совершенно неоперные разговоры множества людей роились как мухи над гнилым мясом, щекотали изнутри черепную коробку. Петя встал со своего места и попытался спастись где-нибудь в менее шумном уголке. Или коридоре, или хоть где-то. Тишина нашлась в туалете. Петя оперся жопой на подоконник, разблокировал телефон, смахнул шторку уведомлений. На него оттуда посмотрела Нина и подпись “Моменты 20**”. Петя ткнул. Под негромкую музыку перед ним плыли моменты из прошлого. Счастливые фото, как будто даже отфильтрованные в какой-то цвет веселья, теперь Петя так не снимал, у него вообще в последнее время все фотки были грязно-питерского цвета и с каким-нибудь мусором с места преступлений. Петя смотрел на себя – смеющегося, даже приобнимающего за плечо отца, фотографировавшегося на фоне каких-то блестящих интерьеров. Инстаграм-то Петя почистил, а галерею нет. Что от этого всего осталось? Отрихтованный кадиллак, постепенно засираемый об вечную питерскую грязь? Петя чувствовал себя таким же засираемым, впустую проебывающим время. Чего ради? Раскрываемости? Да кому она нахрен сдалась? Карьеры? Какая нахер ему теперь карьера? Уж точно полковничьи – да наверное уже вообще никакие другие, кроме текущих – погоны ему не светят, так какого хера? Он впервые пожалел, что не остался там, на Трехгорке. Сдох бы, а то и вовсе Горюнов бы его в мусорный бак или в люк какой-нибудь засовал, его бы крысы сожрали раньше, чем кто-нибудь хватился. Очередная фотография со счастливым лицом. Петя точно помнил, где это было, и точно помнил, что он тогда был напудренный по самое не балуйся. Как же хотелось хотя бы не того прежнего веселья, а хоть нормального состояния. Состояния стояния, by the way. Петя нервно засмеялся. А когда он последний раз смеялся нормально-то вообще? – О, Петь – кто-то, Петя даже не посмотрел, кто, принялся расстегивать ширинку у писсуара. – Тебя Игорь ищет. Петя повернул голову к окликнувшему его человеку и раздельно сказал: – Да пошло. Оно все. Нахуй. Он встал с подоконника, шарахнул с ноги по двери ближайшей кабинки. – Нахуй, – досталось второй. – Нахуй, ясно?! – третья дверь чуть зацепилась щеколдой, но все равно открылась, мелко дрожа и скрипя в том же, сука, ритме, что дрожали петины руки. Петя въебал по двери еще раз, вышел нахер, хотел хлопнуть дверью, но не вышло – та была оборудована доводчиком, который теперь аккуратно закрывал ее. Видимо, как раз на такой случай. Весь мир на всякий случай был пиздец каким уравновешенным, только Пете эта уравновешенность уже поперек горла была. Так же поперек горла стояло желание вмазаться. Да как будто Петя не знал, где взять. Как будто не всем было похуй, сколько порошка отправится на уничтожение, как будто кого-то ебало, сколько на самом деле снюхивается порошка по дороге. Петю колотило от того, что дежурному было похуй, в какой ящик Петя полезет. Что никто так и не озаботился тем фактом, что в спецхран сдавались только партии, а толпы пакетов, коробочек, конвертиков и прочей хуерги с белым валялись в свободном доступе. Петя даже расписался, что сдал все на место. Синенькой шариковой ручкой рядом с подписью дежурного, который все принял. Может, реально принял, кстати, свихнешься же работать в этих архивах, спецхранах, кладовых с вещдоками, в вечно промозглых, темных, вонючих пылью и всякой херней, вплоть до трупной вони из холодильника с биологическими материалами. Петя дошел до дома пешком. Никто не схватил его за руку, никто не возразил, когда Петя уходил. Петя же сам собой распоряжался. Потому что всем по-хуй, ха-ха. Дорога получилась бедная, но после такого перерыва хватит. Без купюры было неудобно, но в целом Петя справился. Он потер стол, пытаясь смахнуть следы. На лакированном дереве было полно микротрещинок и фактурных щербинок, которые Петя постепенно переставал излишне четко ощущать. Вот только порошок их забил насмерть. Петя наклонился и провел по поверхности языком, язык тут же защипало, и Петя сообразил, что лизать стол так себе идея. Он потер язык об рукав, поддернул оба, как любил делать раньше, сел, откинувшись. Вот так нормально. Расслабленно. Похуй, но в другом эмоциональном значении. Какого хера? Зачем вообще все это было? Он три года пытался справиться со своей жизнью, а все было просто. Все всегда оказывается куда проще. От созерцания заоконного Питера Петю оторвал стук в дверь. Он лениво стек с дивана. Кокаин попался бодяженный непонятно чем, так что Петю пока не разогнало, а скорее размазало. По ту сторону двери нашелся Гром. – Петь, ты в нор… – выражение лица Грома из взволнованного стало нахмуренным, он буквально вдавился в квартиру, так что Петя вынужден был отступить. – Ты че? Ты обдолбанный, что ли, Петь? Гром взял Петю за предплечья – Петя успел отметить, как горячо ощущаются ладони по голой коже – и довыдавил на кухню. – Петь, ты охуел? Ты че творишь вообще? – Гром всмотрелся в расширенные зрачки и как-то брезгливо выпустил петины руки. – Дядь, а ты следить за мной приставился? А? И че делать будешь? Побежишь сейчас своему батезаменителю Прокопенке докладывать? – бычить на высокого Грома было не особо удобно, но Пете сейчас любой слон был по силам. Молчавший на всю тираду Гром сжал кулаки. – Ну? Что, изобьешь? Гром осмотрел его с ног до головы и выплюнул: – Я помои не пинаю. Петя осекся. Гром неторопливо развернулся и пошел к выходу. – Дядь, ты куда?.. – получилось нелепо, и как-то очень высоко. Пете вдруг показалось, что если сейчас Гром свалит, то это будет вообще конец. Эта каланча вообще последний и единственный человек, который к нему нормально – даже тепло, наверное – относится. К нему новому, к никчемному, к такому вот. К помоям. – Дядь, не уходи, – Петя сделал пару шагов к выходу из кухни, который казался теперь не дверью в полутемный коридор, а порталом в небытие, в котором пока еще виднелась спина в извечной кожанке. – Если ты сейчас уйдешь, я вообще один останусь. Петя бессильно опустился на табуретку, ему сопливо было жалко себя, жалко всего того, чего он тут в Питере… Достиг? Обрел? Реальность сделала нехороший оборот, и Петя зашарил рукой в попытке дотянуться до стены. Под рукой было пусто. Пол показался далеким, будто Петя не на табуретке сидел, а на вышке, а под ним был бассейн без воды. Петя хватал ртом воздух, и руками тоже хватал воздух. Петя вспомнил, когда смеялся нормально – в квартире у Грома, слушая очередную дурацкую байку, над тем, как Гром пародировал чье-то кунг-фу и в конце концов облился своим чаем. Пете захотелось туда – хоть кипяток пить. Но Гром наверняка уже ушел, и Петя остался один. Насовсем. Петя махнул руками еще раз, уже неотвратимо заваливаясь в подтабуретную бездну. Под ладонь попалась кожанка. Гром держал его лицо в ладонях, что-то говорил, но Петя не слышал. Сперва думал, что из-за того, что Гром ему руками закрывает уши, но на самом деле потому, что в ушах звенело. – Дядь, – Пете показалось чрезвычайно важным признаться прямо сейчас, – я не читал Достоевского. Гром внимательно слушал историю о петиной нелюбви к литературе вообще и к русской литературе в частности, параллельно разминая уши. Было приятно, и Петя прикрыл глаза, на что Гром тут же его потрепал за плечи. – Чего? Да в норме я, – Петя и правда был в норме, только ощущал себя уставшим. Петя ощутил возню в районе брючного ремня: Гром расстегивал его, надо признать, ловко. – А… – начал Петя. Лицо Грома резко приблизилось, он смешно сложил губы трубочкой, будто собирался Петю поцеловать. Петя рассмеялся. Во рту стало солоно. Он опустил взгляд, фокусируясь на вернувшемся под ноги полу, считая красные капли. На седьмой к лицу прижалось холодное полотенце, на контрасте с громовскими горячими руками пробравшее ознобом, Петя буквально ощутил, как водолазка липнет к спине. Гром прислонил Петю боком к столу, а сам принялся собирать кровь салфеткой. Наверное, Петя не хотел, чтобы Гром видел его в таком состоянии. Но был пиздец как благодарен, что тот остался. Утром Петя пытался делать вид, что вчера ничего не было. Что Гром не держал его за плечи, пока Петю полоскало над унитазом, что не раздевал, не держал за локоть, пока Петя кое-как мылся, а потом не укладывал в постель – и снова не держал поперек тулова своей длиннющей рукой. От Грома было тепло. Вчера это было главное. Петя мерз как тварь. Вообще он до сих пор мерз, потому что стоять босыми ногами на кухонном керамограните это так себе идея. К счастью, Гром не пытался поговорить. К несчастью, он и вправду теперь будто контролировал Петю, таскаясь за ним и таская его за собой, и Петя не хотел признавать, что терпеть отходняк в присутствии Грома было легче. Как будто часть ответственности за то, чтобы Петя не затарился в вещдоках еще раз, теперь лежала на Громе, а Петя ему доверял. Петя безрезультатно пошуршал аптечкой – обезбол да ноотропы, ни то, ни другое не поможет, когда ничего не болит, но все не в порядке. Наверное, Пете надо было написать доктору, пожаловаться, выслушать отрезвляющее “я не сомневался”, но Пете хотелось еще некоторое время сохранять иллюзию, что хоть кого-то он в этой жизни еще не разочаровал.