Приручи мою боль, любимый (18+)

Снова и снова стонал кто-то там, в дальней комнате, до которой ещё надо было добраться через тёмный коридор. Джисон шёл, насколько мог, быстро, но нога совсем разболелась, а ещё и ссаженный проклятым котлом живот ныл. Джисон двигался на ощупь, опираясь на стены, еле разбираясь в темноте, чтобы не налететь на мебель, поэтому когда на него из внезапно открытой двери выдвинулась тёмная фигура, он сдавленно вскрикнул и присел от ужаса. — Тш! — коротко скомандовала фигура. — Хорроэ, Хана. — Это... кто-то там... — залепетал Джисон, с облегчением узнав в слегка встрёпанной фигуре своего Обещанного. Он прислушался. Стоны прекратились на несколько мгновений, и вдруг вместо них послышались рыдания. Тяжёлые, низким голосом, прерываемые каким-то бормотанием, как будто кто-то оплакивал Гостя Серых сосен. По коже Джисона продрало дрожью, он вскочил и рванулся туда, откуда слышался плач. Только один человек... то есть... неважно. Только он мог там плакать. Однако почти на пороге комнаты, когда Джисон уже открывал дверь, его потянули за локоть и почти силой оттолкнули от неё. Хёнджин... Джисон чуть вздрогнул, когда про себя назвал своего Обещанного именно так, как тот сам себя назвал в его сне... Хёнджин резко рыкнул на него, видимо, запрещая входить, и быстро сам прошёл в комнату к брату. Но Джисон не стал слушаться. Он пошёл следом. Чонджин лежал на полу посреди комнаты и тихо выл, обнимая себя руками, свернувшись клубком, а Хёнджин, рухнув перед ним на колени, пробовал подтянуть его к себе, дрожащими голосом урча что-то ласковое и успокоительное. Младший не слушал — или не слышал — и снова в его вое отчётливо звучала мольба о помощи, о том, чтобы хоть кто-то спас его от раздирающей его душу, а может, и тело, боли. Хёнджин мягко уговаривал, упрашивал и, наконец, забрал брата в свои объятия. Чонджин продолжал плакать, судорожно вздыхать, всхлипывая и икая от плача. Джисон и сам не понял, как оказался на кухне, схватил большую кружку, налил воды и метнулся обратно. Когда он протянул воду Хёнджину, тот кинул на него исподлобья злобный взгляд, прошипел что-то неприятное, но не стал прогонять. Он поднёс кружку к губам младшего и заставил немного отпить. Однако зубы у того стали выстукивать о край кружки, и тогда старший альфа отставил её в сторону. — Умой его, — тихо сказал Джисон. — Лицо умой, слышишь, волк? И губы смочи. Хёнджин буркнул что-то невразумительное, продолжая качать на руках цепляющегося за него и тоскливо подвывающего юношу. Тогда Джисон сам встал перед ними на колени, полил себе на руку воды и осторожно провёл по горячему лицу Чонджина, оглаживая лоб, щёки, а потом, добавив воды, повёл по жестоко прикушенным губам. Старший, поначалу дёрнувшись, чтобы не дать ему это сделать, передумал. Потому что Чонджин вдруг затих под холодной ладонью омеги. А когда тот снова и снова стал отирать его лицо, задышал свободнее и легче. Он по-прежнему всхлипывал, по его вискам текли слёзы, но всё же обнажённая грудь свободнее ходила под пальцами старшего альфы, из дыхания исчезли мучительные хрипы. И когда в кружке не осталось воды, Чонджин уже крепко спал, утыкаясь мокрым лицом в шею брата, а Джисон мягко оглаживал виски младшего альфы, чуть надавливая, как когда-то показал ему Минхо — чтобы убрать ноющую боль, одно время мучившую Ликса, которому нужен был почти вот такой же уход в это время. Услышав спокойное дыхание с лёгкими, почти детскими причмокиваниями, Джисон улыбнулся и поднял взгляд на Хёнджина. Глаза старшего альфы были прикрыты, лицо бледно, а губы прикушены. И руки, держащие тело брата, подрагивали. Кажется, силы этого альфы были тоже на исходе. — Давай перенесём его? Волк? — негромко спросил Джисон и тронул плечо Хёнджина. Тот дрогнул от прикосновения холодных пальцев, зябко повёл плечами, и Джисон только сейчас понял, что Хёнджин был обнажён. Совсем. На нём не было ничего. Омега быстро зажмурился и отвернулся. По возне за спиной он понял, что Хёнджин поднялся и уложил брата на постель. Он ничего не сказал Джисону, просто прошёл мимо и скрылся за дверью. Но потом омега услышал, как скрипнула входная дверь. У него мелькнула дикая мысль, что Хёнджин сошёл с ума и пошёл гулять по слободе голым. Он быстро, насколько мог, вскочил и кинулся обратно в сени. Альфы там не было. Однако, когда он выбежал на крыльцо, увидел, как к лесу, опустив голову, трусит большой белый волк. "Куда? — в ужасе подумал он. — Ночь же... Куда?!" Торопливо спустившись с крыльца, он хотел было уже бежать, чтобы остановить волка. И был уже на середине пустой и спавшей мёртвым сном улицы, когда услышал его. Далёкий, долгий, полный неизбывной боли вой понёсся над слободой — и острой иглой ткнул в сердце Джисона. Он вспомнил, как выл его волк уже там — на дороге от разорённого становища. Сейчас в его вое было не отрывистое горькое отчаяние, а тоска. Мерная, тяжёлая, бесконечная. Как его брат выплакивал человечьими слезами внутреннюю свою боль, так Хёнджин исходил этой болью в вое своего волка. И может, так и надо было. Может, так выходила из него эта боль? Джисон остановился и повернул обратно. Было холодно, он взял с крюка лёгкую накидку из плотной ткани и снова вышел на крыльцо. Вой повторился снова, заканчиваясь горестным скулежом, высоким, отозвавшимся в душе Джисона горечью. Он ведь всё понимал. Оба брата пострадали от его племени. У них явно убили кого-то из родных. И может, не одного. И может, Чонджин даже видел эту смерть. Поэтому и мучают его ночные обманки и сны-ужасы. И плачет он ночью, выливая, выдавливая из себя, как гной из раны, своё отчаяние. Чтобы шире была улыбка днём. Чтобы мог он смехом и добротой своей поддерживать сломленного своего брата, которому в этой милости — утешаться в слезах — было отказано всевидящими Звёздами. И — нет — Джисон не чувствовал себя виноватым в том, что случилось с этими двумя, потому что ни одного хоть сколько-нибудь дорогого ему человека не было на том набеге, что устроило его племя на слободу волков, но всё же... Если бы он мог сделать хоть что-то для этих двоих... Он бы сделал, не раздумывая. Кажется, уснул он прямо на крыльце, скрутившись в комочек от холода. Ему почему-то надо было увидеть, как вернётся белый волк из леса — живой и невредимый. Но усталость взяла своё.

***

Он проснулся от того, что ему было тяжело дышать. Обычно он спал, раскинувшись на своём ложе, с руками и ногами в разные стороны. Ликс не раз шутил по этому поводу, да и Минхо тоже. Но сейчас у него было ощущение, что его опутали горячими верёвками и он не может пошевелиться. Недовольно сморщившись, он завозился, пытаясь выпутаться, и от страха распахнул глаза, когда услышал рядом недовольное мычание, похожее на угрозу. Не сени. Это были не сени! Не было жёсткой лавки под спиной, не было милого тонкого одеяла, лёгкого, как пух. Он лежал на широком, мягком, безумно удобном ложе, а рядом, обнимая его и перекрывая ему все пути побега, опутывая своими руками и ногами, лежал его Обещанный. Он спал. Джисон почувствовал, как его сердце заполошно заколотилось в рёбра, пытаясь выбраться и убежать отсюда нахер от страха, и, в общем-то, он его вполне себе понимал. Скосив глаза на лицо альфы, прекрасное и в своём сонном покое тоже, он тихо взмолился, чтобы тот спал глубоко и не проснулся, а сам стал осторожно выбираться из его рук. "Как?! Сука, да как я здесь мог?.. — билось в голове, пока он осторожно стягивал с себя цветастое пышное одеяло. — Как неудобно, пусти же... — Его рука была полностью под плечом альфы, так что он вынужден был почти силой вывернуть её из-под него, из-за чего Хёнджин ткнулся носом в подушку, оставшись без опоры. — О, нет, нет..." Но альфа уже открыл глаза и, подняв голову и медленно мигая, уставился на него, а потом заскользил сонным взглядом — изумлённым, надо сказать, но не возмущённым — по его лицу, шее, груди и плечам. Пухлые губы волка приоткрылись, и влажно блеснул язык, обегая их юркой, развратной — о, Звёзды, вы бы это видели! — змейкой. Джисон быстро отвёл глаза, чувствуя, как дико краснеет, и стал выбираться из постели альфы уже ничего не боясь. И тот вроде как почти отпустил его, и Джисон уже почти выдохнул, одной ногой ощутив пол, но леший его попутал после неловкого движения, из-за которого его проклятая лодыжка снова дала о себе знать, невольно взглянуть на Хёнджина. Он тут же утонул в тёмно-сером, как предгрозовое небо, взгляде. Ни капли солнечного голубого не было в нём — там надвигалась буря. Джисон в панике замер, только сейчас понимая, что его руки упираются в бёдра альфы — именно они стали ему опорой, когда он, охнув, снова дёрнул свою многострадальную ногу. Вцепился он в них неосознанно, чтобы не упасть — и так ведь удачно вцепился... Не упал. А лучше бы. Потому что стоило ему понять, за что он держится, и снова поднять на Хёнджина растерянный взгляд, как по губам альфы скользнула торжествующая улыбка и он дёрнул только и успевшего, что пискнуть, омегу и мгновенно умял его под себя, заставив повернуться на живот. Налёг сверху и, крепко обняв под животом и грудью, заурчал в ухо. — О, нет, нет! Пусти, пусти, пусти! — в отчаянии заворочался Джисон, тут же понимая, что на альфе снова ничего нет. — Ох, нет! — Губы Хёнджина уже опустились на его загривок, всасывая кожу и пуская по напряжённому, как струна, телу несчастного омеги сотни искристых иголочек. — Альфа... альфа! — выстонал он, ощущая, как втирается своими сильными ногами Хёнджин между его ног, раздвигая их и не прекращая посасывать и покусывать предательски сладко ноющую кожу. — Подожд... Под... Ах! — Он выгнулся, потому что волк нашёл пальцами его сосок и сжал его, чуть заваливая омегу на бок и освобождая свои руки от тяжести его тела. — Не смей! — успел крикнуть Джисон. — Леший волк! Нет! Нет... Не... т... О-о-о... Тяжёлое тепло опустилось на его естество, начиная ласкать через тонкие штаны, а потом, через несколько мгновений — и нырнув в них и обхватывая ствол полностью. Джисон широко раскрыл глаза, вскрикнул и невольно снова хрипло застонал. Было невыносимо, остро-приятно, а главное — необычно! Джисон только раз трогал вот так себя по-настоящему — в течку, ту, свою единственную. Пару раз его пытался приласкать Минги, но был с ним очень робок, движения его были неуверенными, и Джисону становилось жаль своего бедного друга, который искренне хотел ему отплатить за своё удовольствие, но при этом так мучительно стеснялся своих действий, что не мог даже просто по-настоящему возбудить Джисона, не то чтобы что-то ещё. Поэтому Джисон задохнулся от ощущений, когда почувствовал уверенную силу альфьей ладони, которая повела по его естеству, и пальцев, которые обласкали кончик, а потом обхватили — и задвигались с такой упоительно правильной скоростью, держа так жёстко, действуя так решительно, что омегу затопило жаром, и он, не выдержав и нескольких мгновений таких огненных ласк, закричал отчаянное, пронзительное "О, да-а-а!" и почувствовал, что готов на всё, лишь бы это никогда не кончалось. И было уже всё равно, что шикнувший на него альфа крепко зажал ему рот, ворча что-то хриплое на ухо, было наплевать, что он сладострастно выгибался в руках того, кого ещё так недавно твёрдо собрался ненавидеть и доводить, чтобы он сам отказался от омеги. Всё это было так неважно, что этому совсем не осталось места в сознании Джисона, чьё тело пылало и плавилось от удовольствия, от ощущения горячих поцелуев на шее, от потока текущего через всё тело наслаждения, отдающего сладкой болью в кончики пальцев. Альфа ласкал его яростно, вовсе не нежно, стремясь сломить его сопротивление — которого и не было уже, потому что впервые Джисона именно ласкали, доставляли удовольствие ему — умело, со знанием дела, стремясь разрушить до конца, растереть в порошок его независимость и гордость. И это получалось: омега отдавался волку отчаянно, потому что этого — страсти, похоти, наслаждения — было слишком много, чтобы бедный, неопытный и излишне самоуверенный Джисон мог этому сопротивляться. Кончил он быстро и бурно, задёргался в крепких руках, укусил изо всех сил зажимающую ему рот ладонь, ощущая с наслаждением, как вздрогнул от этого альфа, сжимая его естество плотнее, — и выгнулся дугой, заходясь криком и сходя с ума от острых, пробивающих низ живота огненными змейками, ощущений. Ещё какое-то время он задыхался, постанывая в объятиях так и не отпустившего его альфы. Осознание произошедшего надвинулось серой тучей посреди солнечного дня, пришло, сменив сладостное бездумье, овладевшее его усталым сознанием, заставило вздрогнуть и сжаться, когда до него дошло, что он лежит не только в следах своего семени, зажатый под альфой. Он лежит ещё и с совершенно мокрой задницей, потому что потёк! Бесстыже, не сумев остановиться вовремя. Правда, он не совсем понимал, как это случилось и как можно было этого избежать, но ведь это неважно! Мокрый, полуголый (штаны с него альфа умудрился стащить), воняющий своей смазкой и семенем, словно последняя шлюха — в постели ненавистного... ладно, пусть не ненавистного, но всё же мало пока знакомого альфы, который мучил его и, кажется, и до этого презирал, а уж теперь... Можно ли было представить себе более жалкую картину? И чего, кроме презрения, заслуживает он? И не надо себе лгать: хотел бы — смог бы вырваться. Кусаться, царапаться, биться до последнего! Но нет. Стоило проклятому Обещанному его чуть приласкать — и вот пожал... Не дав ему закончить с праведным самобичеванием, над ним, зажмурившимся и закрывшим своё лицо от стыда руками, склонился альфа. И ещё больше сжавшийся от ужаса Джисон услышал его голос: он заговорил с омегой, хрипло и, кажется, немного сердито, а потом попытался оторвать ладони Джисона от его лица, но тот лишь всхлипнул и не дал. Тогда в голосе альфы появилось лёгкое раздражение, его явно злило поведение омеги, но Джисон не мог, просто не мог заставить себя посмотреть на него. Он чувствовал лёгкие и нежные поцелуи Хёнджина на руках, лбу, шее, слышал его мягкое урчание-просьбу, но лишь вздрагивал и — не мог. Альфа ласково поглаживал его спину и бок, проходился по бёдрам, продолжая целовать и ластиться, притираясь к нему, — это лишь ухудшало положение, потому что до Джисона внезапно дошло: теперь волк хочет получить удовольствие с его помощью. И каким способом — это большой... Альфа был сильнее. Гораздо сильнее. Так что он просто силой развёл руки Джисона, а потом, приподняв голову омеги, заставил его уткнуться в свою шею. Прямо над выпуклым следом от вчерашних Джисоновых зверств. И на омегу обрушился запах. Он дымом от пожара забил ему грудь, проник тонким ядом под кожу, наполнил Джисона до кончиков пальцев — и заставил, беспомощно застонав, обессилеть в руках альфы. Руки безвольно упали на простынь, а ноги разъехались, когда альфа, уложив его снова на ложе, мягко повёл по ним, заставляя раздвинуть. Огромное, томное, горячее желание овладело омегой, он застонал и выгнулся навстречу альфе. Альфа... Прекрасный, сильный... Защитит, не даст больше в обиду... Только надо покориться, надо просто дать ему то, чего он так хочет, — и он возьмёт слабого и такого уязвимого омежку себе... Будет жалеть, будет вылизывать — как сейчас, когда он страстно метит извивающегося под ним от удовольствия тело своим языком — горячим, немного шершавым — таким прекрасным и нужным! Альфа сможет ублажить его и подарить настоящее счастье — как сейчас, когда выцеловывает сзади шею, наверно, собираясь поставить метку — самую настоящую! Обещающую довольство и покой! Его губы так сладко ведут по спине прогибающегося омеги, который хнычет и выставляет для него свою текущую задницу — только бы взял, только бы сделал своим... О, как же пахнет... Как же звёздно, сладостно обволакивает Джисона этот запах, не даёт отвлечься от горячего, страстного языка, ласкающего уже там, в самом сокровенном месте, и омега снова кричит от наслаждения — так это жарко и приятно. И с огромным, до слёз, счастьем, слышит, как отзывается ему мучительно-сладким рыком его альфа, которому нравится Джисон. Нравится! Вкусный... сладкий... нежный... мой... только мой омежка... И Джисон ощущает огромную, невыразимую гордость от того, что он нравится сво... сво... о, Звёзды... Так приятно, когда длинные, такие правильные пальцы ныряют в мокрое, готовое принять их нутро и двигаются там, доставляя странное, чуть болезненное наслаждение. У Джисона закатываются глаза, он стонет не переставая и с восторгом слышит собственные стоны: они обязательно понравятся альфе, тот совершенно точно сочтёт их красивыми и правильными и будет рядом всегда! И даже когда альфа дёрнул его на себя, заставляя опереться на локти и колени, и вошёл в обильно сочащееся нутро — быстро, достав сразу до самой глубины, а потом, не дав привыкнуть, нетерпеливо и жадно стал двигаться, откровенно рыча, толчками насаживая омегу на себя, присваивая его, опьянённого, скрученного и смирённого его запахом — даже тогда Джисон, хотя и ощущал боль, только и смог, что сладко вскрикнуть — и, чуть продохнув, послушно застонать: — Аль... А-а-а... О, хорошо... как же... хорошо... да, да! я твой... твой! Альфа!.. Джинни, мой Джинни, Джинни! Джи... ни... О! — и продолжить послушно поддавался альфе, опустившись грудью на ложе и готовясь с наслаждением (когда привыкнет) принимать и принимать такой большой, сильный, крепкий — такой прекрасный ствол своего самого лучшего, самого нужного на свете... своего... аль... что? Но альфа, который вначале на этот стон ответил своим рычанием — отчаянно сладким, победным, громким — и задвигался яростнее, вжимая омегу в постель, вдруг замер, когда услышал своё имя. Он сжал бёдра Джисона так, что даже в затуманенное сознание омеги пробилась боль, и он обиженно коротко простонал. А потом волк осторожно вышел из податливого, услужливо подставляющегося для него тела. Он быстро перевернул ничего не понимающегося и блаженно улыбающегося Джисона на спину и что-то сказал — кажется, попросил смотреть на него. Омега улыбнулся шире, счастливо заморгал и залепетал: — Мой альфа... Джинни... Возьми меня, я так... так хочу, Джинни! Джинни... Что-то было не так. Сознание медленно яснело, и Джисон растерянно умолк. А Хёнджин быстро встал и, подойдя к окну, резко распахнул его. Острый весенний ветер ворвался в комнату, и только тогда Джисон, который было с жалобным стоном потянулся за альфой, оставляющим его, замер. Туман в голове расходился, как будто кто-то протирал запотевшее стекло во времянке... в... доме... Что он здесь делает?.. Аль... Что... Что?.. Что?! Он с ужасом приподнялся и тут же с мучительным стоном рухнул на спину: болело всё тело, особенно бёдра и поясница, а задницу пекло так, что... Его поимели... Джисон зажмурился и горячо взмолился, чтобы это было сном. Ну, пожалуйста! Пожалуйста... Но рядом прогнулось ложе, и, распахнув глаза, Джисон столкнулся с растерянным и, кажется, напуганным взглядом голубых глаз. Альфа! Проклятый альфа! — Мерзавец, — сквозь зубы процедил Джисон. — Какой же ты мерзавец! Ненавижу! Преодолевая боль, он быстро слез с ложа, подхватил свои штаны, которые валялись рядом, и, не оглядываясь, побрёл из спальни Хёнджина. Куда вот только? Куда?