42.
2 августа 2022 г., 09:00
Непонятно было, что делал на дворе у Минги Есан, но на следующий день Юнхо очнулся и обратился.
Джисон, которого Хёнджин из мести затрахал до полусмерти, когда тот — задумчивый и немного встревоженный — вернулся от друга, встал поздно. И так как Хёнджина рядом уже не было, омегу вывернуло в традиционные кусты под окном. На этот раз было мучительно много, больновато, и Джисон по-настоящему испугался. Он решил, что надо всё же сказать Есану об этой жуткой болезни, которая мучила его с недавних пор, хотя он всячески старался и еду внимательнее выбирать, и не есть много на ночь. Но спасали только объятия Обещанного, вернее не столько объятия, сколько кое-что другое, а если не срасталось, утро начиналось с поцелуя с кустом.
О том, что Юнхо к ним вернулся, сообщил прибежавший радостным и бодрым Чонджин, который по пути в мастерскую видел, как Минги и Юнхо яростно целуются в саду. И Джисон было рванул к двери, но Хёнджин удержал его, приподняв бровь, внимательно посмотрел ему в глаза и покачал головой. Джисон покраснел и кивнул. Целуются... Ага. Ну, хорошо, что всё закончилось, а уж как так вышло — это он потом выпытает у Минги в подробностях.
Однако Сон постоянно пропадал со своим альфой, они куда-то ходили, о чём-то говорили с Сонхва и Хонджуном (Джисон видел их, когда возвращался от Ликса, у которого пил чай, пока Хёнджин пропадал на стройке у Чанбина, решившего ставить дом). От Ликса он и узнал, что волки обнаружили какую-то человеческую деревеньку недалеко от высокого горного хребта, который они называют Синим скатом, и не сегодня — завтра пошлют туда разведку или даже сразу переговорников с дарами, чтобы наладить торговлю. И, видимо, Минги в этом будет как-то участвовать, потому что его Юнхо — друг вожака и ему часто поручают важные дела, а теперь они не расстаются, как будто боятся друг друга снова потерять.
— Мой Хёнджин тоже очень даже мог бы поучаствовать, — чуть обидчиво заметил Джисон. — Он тоже дружит с Сонхва.
— Нет, — робко возразил Ликс, — твой Хёнджин нужен Чанбину, пусть уж... строят.
— Надоело тебе здесь? — сочувственно спросил Джисон, оглядывая нехитрое убранство комнаты.
— Н-нет, не в этом дело, — неуверенно ответил Ликс. — Просто мне кажется, моему Чанбину очень важно, чтобы я был очень доволен. Понимаешь? Очень доволен и счастлив. — Он тихо засмеялся и удивлённо покачал головой. — Он так радуется, когда я чем-то доволен. Принесёт что-то, я его поцелую — а он светится, что твоя Большая Яркая на небе.
Джисон усмехнулся и потрепал мальчика по голове:
— Это ведь хорошо, да?
— Ну... Просто мне кажется, — запинаясь, произнёс Ликс, — что он боится чего-то. Иногда так, знаешь, застынет и смотрит на меня, смотрит... Как будто спросить о чём хочет — а не спрашивает. И мне так... — Он пожевал губу, покраснел и заговорил тише: — ...его жаль что ли... Я ведь, ну... А он ко мне так, с душой... И я очень бы хотел, и я его тоже, только... — Ликс явно сбился с мысли, начав отвечать уже на свои какие-то вопросы, а потом спохватился, виновато глянул на Джисона и закончил: — Мне ещё вот кажется, что он от меня что-то скрывает.
— А ты от него? — негромко и осторожно спросил Джисон.
С некоторых пор все разговоры о волке, с которым Ликс встречался на камне, прекратились, а если вдруг речь его касалась, младший тут же опускал голову и начинал плакать. И что произошло и почему — Джисон не мог понять. И не решался пытать дальше. Вот и сейчас: стоило намекнуть, как у Ликса задрожали губы, в глазах появились слёзы, и он молча помотал головой, не столько отвечая на вопрос, сколько отказываясь на него отвечать.
— Ликси... — Джисон нерешительно приобнял мальчика. — У тебя точно всё в порядке?
— Точно, — шепнул тот, всхлипнув и шмыгнув носом. — Вот... Сегодня большую стирку затеял. Пойду сейчас на реку, а то корзины полные... Давно не стирал...
— Хорошо, — тяжело вздохнул Джисон, поцеловал румяную щёку брата и стал прощаться.
— Почему ты не хочешь к Минхо ходить? — спохватившись, крикнул ему вслед Ликс.
— Меня снова мой леший сегодня ночью кое за что разукрасил, — мрачно ответил Джисон, невольно касаясь слегка саднящего засоса на шее. — А Минхо всех этих следов жутко боится. Мне кажется... — Он нерешительно замялся и сказал тише: — ...они, кажется, напоминают ему о Сонгэ...
Лицо Ликса исказилось гримасой ненависти, он кивнул и больше ни о чём не спрашивал.
***
Вечером у Есана омеги гудели и беспокойно переговаривались: из уст в уста передавали они рассказ о том, как избил невысокого и милого Чхе Юсона его альфа. Юсон был тихим мальчонкой, забитым, никогда ни на что не жаловавшимся. В морве его ожидала участь стыдного омеги, так как отца его убили в одном из последних набегов, а сам Юсон не был красавцем, да и золота ему отец никакого не оставил. Более того, всегда жалел, что у него единственный сын — омега, а то, что Юсон тянул всё их хозяйство, что в шатре у Чхе всегда было чисто, что повозка всегда была с толком уложена, а лошадь сыта, — всё это альфа никогда не ценил. И сам, насмехаясь, говорил под брагой, что хочет сделать из сына стыдного, чтобы приносил в дом заработок. Все посмеивались и предлагали для начала перестать прятать его на Ночь добычи, чтобы альфы племени попробовали товар Чхе и оценили. Волк достался Юсону вроде неплохой, и раньше омега никогда не жаловался. Правда, приходил пару раз с синяками, но, честно говоря, этой части общения с волками ведь мало кто избежал. А тут... Говорили, что альфа Есана, которого звали Чонхо, еле вырвал щупленького мальчишку из рук обезумевшего и пьяного, видимо, мужчины, который бил своего омегу прямо на крыльце, прикладывая головой о стену и крича на него. Что случилось, чем так не угодил Юсон — никто не мог сказать. Но Есан, в доме которого отлёживался сейчас избитый юноша, вышел к ним мрачнее тучи и попросил разойтись: — Сегодня отдыхайте, омеги, — сказал он. Потом горько усмехнулся и добавил: — И прошу вас: никогда не напоминайте вашим альфам о том, что было между нашими племенами... Это никогда, видимо, не будет нам прощено... Он ушёл, а омеги разошлись, тихо и испуганно переговариваясь. Джисон шёл вместе с Сонхуном, который тревожно лепетал что-то о том, что Сухёк, слава Звёздам, вообще не пьёт, а если и пьёт, то омега его пьяным не видел, что он всё время работает, что он ласковый, что, когда Сонхун гладит его шрамы, он замирает и ластится, как щенок, а ещё поёт жалобные песни, от которых у Сонхуна сердце умирает. — Он, кстати, сделал уже тебе стакан, — вдруг вспомнил омежка и горделиво добавил: — Красивучий! А уж как раскрасит, так и вообще будет загляденье. — Спасибо, малыш, — рассеянно улыбнулся Джисон. Он, честно говоря, плохо слушал воркование омежки, потому что напряжённо думал о Соёне и о том, что завтра кровь из носу надо будет переговорить с ним и Юсоном по поводу обращения к Сонхва. Пока был один, Соён мог отговариваться, и Джисон его понимал: признать, что ты не справился один из всех, что именно у тебя ничего не вышло, когда у других всё так удачно складывается, и даже Енджун выглядит в последнее время каким-то задумчиво спокойным, — так вот быть в таком положении одному очень трудно, страшно, даже стыдно, наверно. Но вот теперь, когда Соён не один... Сегодня он был у Есана, и снова у него на лице была царапина. И когда Джисон обнял его, он снова тихо заплакал, но ничего не сказал. Так что ни лешьего не изменилось, просто его мерзавец-альфа стал, видимо, осторожнее и бьёт его теперь втихую. Джисон ласково попрощался с Сонхуном и вернулся домой притихшим и сосредоточенным.***
Как ни странно, и Хёнджин с Чонджином были странно тихими. Даже мрачными. Вечером, когда они собрались за столом, в кухне царило молчание. Привычными, ставшими уже обыденными движениями они обменивались мисками, наливали друг другу то похлёбку, то взвар, и, в конце концов, Джисон заметил это, отвлёкшись от своих мыслей и планов, и удивлённо оглянул братьев. Но те смотрели в разные стороны и явно думали о чём-то сильно своём. Ночью Хёнджин к нему не пришёл. То есть Джисон лёг раньше, потому что альфа пошёл обхаживать животных позже, чем обычно, почему-то задержавшись в чулане. А когда омега посреди ночи проснулся от того, что ему жутко хотелось пить и блевать, Хёнджина рядом не было. Джисон изумился, пошёл на кухню, попил, и сразу тошнота прошла, а вот беспокойство — нет. Он крадучись прошёлся по комнатам: не было не только Хёнджина, но и Чонджина. Он в доме был один. И во дворе, куда он выбежал от испуга, — тоже. Но когда, дрожа от ночной прохлады и растерянности, Джисон присел на крыльцо, то услышал вой. Далёкий, где-то правее и дальше, чем это было раньше, но такой же отчаянно горестный и — двойной. Выли оба брата. Выли где-то в новом месте. Джисон содрогнулся и, опустив голову, пошёл в спальню. Если и изменил он что-то в жизни этих альф, то, очевидно, не очень-то сильно, раз всё ещё надо им вот так рыдать под лунным светом. И как нельзя кстати вспомнились ему слова Есана, сказанные так вовремя: "...никогда не напоминайте вашим альфам о том, что было между нашими племенами... Это никогда, видимо, не будет нам прощено..." На следующее утро он не застал никого из братьев дома: оба ушли по делам, решив, видимо, не будить его вовсе. Так что его привычно вывернуло, он еле дошёл до кадки с водой, умылся и присел на бревно, пережидая, пока чёрные назойливые мушки перестанут виться перед глазами. Ему безумно хотелось вернуться в постель, завернуться с головой в одеяло, пахнущее Хёнджином, и прореветься — непонятно от чего. Но надо было вставать и идти. Что же... Он встал и пошёл. Уговаривать Соёна, которого привёл в свой дом Есан под каким-то там благовидным предлогом, и Юсона долго не пришлось. Шаман тревожно оглядел Джисона, коротко поинтересовался его самочувствием, налил ему какого-то жутко горького отвара, который Ли выпил с трудом, чуть не проблевавшись второй раз, но зато после него вдруг прояснело в голове и стало на самом деле легче. Решили, что Есан проводит омег, с Джисоном они придумали, что и как юноши скажут вожаку, шаман пообещал, что подождёт их рядом с домом Сонхва, чтобы помочь, если что, а Джисон заверил, что если волк откажет им в обещанной помощи, то он на самом деле подумает, как их пристроить в лесу. На это Есан отмахнулся и сказал, как-то странно подёргивая губами, что выход в этом случае есть и получше, но объясняться не стал. Они ушли, оставив Джисона в доме Есана. Он прилёг на небольшой топчан, укрытый мягким и очень уютно пахнущий чем-то вкусным, мясным, одеялом, и мгновенно провалился в сон. Ему снился Минхо. Брат стоял на каком-то утёсе, растрёпанный, босой, плакал и что-то кричал, воздевая руки к небу. Джисон испуганно окликнул его, но тот не услышал. Его лицо, залитое слезами, было искажено отчаянием, он бил себя в грудь, а потом упал на колени недалеко от края утёса. Джисон в ужасе хотел бежать к Минхо, рвался, пытаясь выпутаться из вязкой трясины, которая засасывала его, не давала двинуть ни рукой, ни ногой — и не мог. И главное — он почему-то точно знал, он был уверен, что страдания брата напрасны, что он не должен быть сейчас там, на утёсе, таким несчастным! Он должен быть рядом со своим альфой — мрачноватым и неулыбчивым, но с живыми, добрыми и умными глазами, — альфой, который ту беду, на которую так жаловался небу и Звёздам Минхо, отведёт. И Джисон яростно закричал, умоляя брата услышать его, но тот лишь всё ближе и ближе подползал к краю утёса. И от этого бессилия, мучительного, жуткого, выпившего из него все силы, Джисон и проснулся — в слезах и с сильной головной болью. Всё ещё будучи под воздействием этого ужасного сна, он, не сообразив, где он и что тут делает, пошатываясь, пошёл домой. Дорогу эту он почти не запомнил: у него кружилась голова, несколько раз он склонялся, чтобы выплюнуть вязкую горькую слюну, пару раз чуть не упал, хватаясь за заборы и останавливаясь, чтобы нагнуться и переждать дурноту. Больше всего ему хотелось лечь на землю и заплакать от странного, убивающего его душу бессилия. Он страстно хотел увидеть Минхо — но не понимал, как до него добраться. Он умолял хоть кого-нибудь попасться ему на пути — но никого, как назло, не было: все дневали или были заняты домашними делами, дворы были пусты. Но до своей улицы он всё же дошёл. А когда мутным взглядом нашёл знакомые ворота и сухими губами тихо прошептал благодарность Ветру-попутчику, почувствовал, как на него неприятно пахнуло кисловато-острым ароматом чего-то кожаного. Через несколько мгновений в его плечо вцепились чьи-то пальцы, а над ухом зазвучал злобный голос, полный ненависти. Он вздрогнул, попытался уйти из захвата, развернулся, но альфа был сильнее. — Хогё... — прошептал он с изумлением, глядя в искажённое бешенством лицо. — Что... Договорить он не успел. Жестокий удар по лицу отправил его в мрачное и холодное забытье.
