48.
6 августа 2022 г., 09:00
— Спрячься, — сказал Чонхо, быстро осматривая поляну, на которую привёл притихшего и задумчивого Джисона.
— Зачем? — насупился тот. От слёз он ослаб, да и шли они долго, как будто обходя по кругу слободу.
Джисон не понимал, зачем Чонхо его сюда притащил, почему ему нельзя было остаться в уютном и приятно пахнущем шалаше Хонджуна, но Чонхо был непреклонен: Джун не должен был увидеть Джисона. "Чтобы всё не испортить своим сердобольем", — как таинственно "пояснил" загадочный донельзя альфа.
Джисону же просто хотелось лечь прямо посреди поляны и лежать. В голове роились мысли, какие-то обрывки разговора с Чонхо, слова Хёнджина, слова Есана... Он так много говорил в последнее время — и всего этого оказалось недостаточным, чтобы не быть здесь, на этой непонятной поляне, и сейчас, в предзакатный час очень трудного дня.
— Спрячься так, чтобы тебя нельзя было найти по запаху, — настойчиво повторил Чонхо. — Ну, по крайней мере, постарайся. И не спрашивай зачем. Скажем, здесь иногда проходят то граничники, то просто левачи свободные гуляют. Тебе оно надо — чтобы тебя они нашли?
Джисон вяло покачал головой и тяжело привалился к стволу дерева, у которого успел сесть. Чонхо заворчал недовольно, а потом вдруг достал из заплечного мешка небольшую деревянную охотничью флягу и подал её омеге.
— Выпей. Это должно немного помочь и дать силы.
Не задумываясь, Джисон хлебнул. Какой-то настой. По вкусу — смесь сушёных ягод шиповника, трав, мёда... Вкусно, но сладковато для Джисона: он кисленькое больше любил.
— Обещай мне, что никуда отсюда не денешься, — сказал Чонхо, ловя его немного расплывающийся взгляд.
— А куда мне?.. — Джисон горько усмехнулся. — Мне теперь вообще некуда...
— А вот и посмотрим, — загадочно улыбнулся альфа и потрепал его по макушке. — Вода — по тропинке чуть вверх и от трёх коротких сосен направо. Попить, умыться там, ещё что. Кореньев здесь много, дикого солонца есть недалеко заросль. Вот тут... — Он достал из небольшой привесной сумки на поясе маленький коробок. — Это можно будет съесть, если вдруг поплохеет. Или вдруг тягость какая душевная накроет. Это Есан мой делает. Не бойся, я опробовал на себе: эти — безопасные. — Он усмехнулся и кинул коробок Джисону на колени. — Но не все, и не больше трёх подряд. А то уснёшь тяжким сном. Ты и так скоро вырубишься от усталости, но сначала... — Он тяжело вздохнул и закончил неожиданно печально: — ...надо бы подумать, да, Сонни?
— А можно не нужно? — тихо спросил омега, чувствуя, что больше всего на свете не хочет, чтобы альфа уходил сейчас и бросал его на растерзание мыслям.
— Подумай, и тебе станет легче, малыш. — В голосе Чонхо была неподдельная теплота и даже нежность. — Ты такой славный, такой милый... Мне не хотелось бы отдавать тебя Есану. Прошу... Я буду молить мати Луну, чтобы она всё же послала, кому надо, разум, кому надо — волю и желание, а кому надо — послушание.
Джисон вздохнул. Он мало что понял из этой занятной, как всегда, речи лекаря, но за этот день, проведённый рядом с Чонхо, он научился тому, что не на все вопросы можно и даже нужно получать ответы. Интересно, поможет ли ему это дальше хоть как-то? Вряд ли. Вряд ли, да.
***
Лежбище он себе соорудил быстро, даже не задумываясь: выломал у тесно прислонившегося к огромному дереву густого куста волчанки, которая уже была покрыта бледными, лиловыми, ярко и медово пахнущими цветочками, заднюю часть, осторожно сложил ветви и отнёс подальше, к другому кусту, чтобы они не привлекли ненужного внимания. Натаскал себе туда травы-духовицы, которая, смешиваясь с волчанкой, давала просто убойный по своей силе аромат, да ещё и мягкой была, так что можно было устроиться очень даже удобно. Он сходил к ручью, который был бурливым и весёлым, прыгал по камешкам, брызгал в Джисона белой пеной. Присев рядом и подставив бездумно ему свою руку, он от своих рваных мыслей плавно перешёл к любованию суетливым потоком. Вода толкалась в ладонь, скользила между пальцами, дарила холодную дрожь по всему телу и освежала, бодрила, не давала утонуть в печали. Джисон скинул с себя рубаху и, ахая и покрикивая от холода и удовольствия, обмылся, с особой, боязливой осторожностью огладив свой живот. Он умылся, долго и с усердием плескал на лицо. Волосы мыть не решился: уж очень зябко было. Быстро обтёрся рубахой и с сожалением понял, что озябнет, но — делать нечего — надел влажную. А потом решил обмыть ноги. Вот только не удержал в руках один лапоток — и ручей с шаловливым плеском подхватил его и тут же унёс. А сил догонять и отбирать у воды потерю у Джисона не было. "Пусть, — безучастно подумал он, проводив обувку, уносимую белым бурливым течением. — Куда мне идти? Некуда". По дороге к своему "гнезду" он неудачно оступился — и поцарапал ногу. Но было почти не больно. И Джисон лишь горько усмехнулся: "Лесной человек? Эх, альфа... Такого нескладёху лес порвёт в клочья. И как я только до этого выживал". Его мутило, ныл живот, но от мысли о еде подташнивало. Он достал коробок — подарок Чонхо. Там лежали зелёные шарики, от которых пахло немного мёдом, немного живичной сладью, а так в основном травой. Они были странно знакомыми — эти шарики. Как и запах. И Джисон даже было попытался понять, откуда он его знает, но не смог. Так что он просто закинул в рот шарик и прикрыл глаза. Вкусно. Очень вкусно! Он быстро рассосал один и съел ещё два. Очень хотелось ещё — шариков было штук десять — но Джисон удержался. Чонхо сказал: не больше трёх. На самом деле ему полегчало. То есть как. Тяжесть в теле, усталость и печаль никуда не исчезли. Но стало как-то до странного легче дышать. И мысли прояснели. И потекли глубоководной, полной рекой. Джисон смог сосредоточиться на главном: что ему делать дальше? И возможностей было всего две, одна другой краше. Первая — очевидная. Сидеть, как сказано было, думать и ждать Чонхо. А там уже положиться на эту его таинственную помощь. Тихо, мирно, спокойно. Ибо нечего было хамить своему альфе, да? Тому самому, к которому его, скорее всего и отправят обратно. И что будет дальше, Джисон представлял себе смутно. Потому что — ну, да — Чонхо говорил о том, что Хёнджин вроде как неравнодушен, вроде как даже готов быть рядом, но это когда было? До всего интересного в их жизни. Джисон тяжко вздохнул и прикрыл глаза. Было и ещё одно решение. Сейчас сбежать, нарушив обещание, данное Чонхо, уйти в лес, попробовать миновать граничников и пойти, куда глаза глядят. Потому что, что бы там ни говорил Чонхо, Хёнджин его прогнал. Последними словами, как бешеную собаку. И так при этом смотрел, так... У Джисона снова дыхание перехватило от обиды и страха, когда он вспомнил, как мутные от возбуждения глаза покрылись льдом брезгливого презрения. Голубые, самые прекрасные на свете глаза... А сможет ли он смириться с тем, что Хёнджин умеет так? Только что готов был трахать до беспамятства, а потом пара слов — и он уже мерзко кривит губы и — "Пошёл вон, дрянь кочевья..." Израненный несчастьями, больной своей ревностью, ничуть не понимающий Джисона — сколько он выдержит омегу? Натрахается, насытит свои альфьи желания — и что? Выкинет, как того самого котёнка. А дети... У Джисона внезапно до боли сжалось сердце. Он старательно прятал все мысли о своей беременности далеко, глубоко и надолго. Хотя вот что — дети? Нет, не откажется, конечно, потому что взял себе омегу именно чтобы тот ему волчат принёс. Но ведь он может и оставить их себе, а неугодного, дрянного омегу — вон! Дети — его, а Джисон... Джисон... Джисон может попробовать быть послушным или хотя бы более внимательным к желаниям альфы — может. Он может научиться держать столь обожаемый им дом в том порядке, который нужен Хёнджину, может даже перестать обниматься со всеми подряд, чтобы не будить зло в нём — может! Но никогда — никогда! — Джисон не сможет перестать быть кочевником, перестать принадлежать морве, проклятому племени, которое отняло у Хёнджина всё, чем он жил, чем дышал, с чем связывал всё в своём будущем. И в этом будущем не было и не могло быть его, Ли Джисона, омеги-кочевника, который по какой-то прихоти глумливых к непослушным детям своим Звёзд, оказался его Обещанным. Откуда? Откуда вообще могло всё это взяться? Столько Обещанных омег морвы среди волков, природных, давних и кровных врагов кочевников? Что за странности? Если бы альфы морвы не ошиблись так жестоко и не напали на эту стаю, никогда не увидеть бы своих Обещанных ни Джисону, ни Минги, ни малышу Сонхуну, ни Соёну. Впрочем, для последнего... мхм, да. Хотя... Субин-то ему понравился сначала, так что... Но не об этом сейчас! Нет! Дело в том, что появление омег-кочевников в этой стае — это такой дикий, такой невозможный, невероятный случай, что просто диву даёшься прихотям Ветра-попутчика! Впрочем... что касается его, Джисона, то даже Ветер оказался не в силах помочь ему, и он, видимо, смог порушить эту удачу, разругавшись с таким вот чудом обретённым Обещанным. При мысли об этом у Джисона снова потекли слёзы. Он уложил голову на скрещенные руки и не стал их вытирать. Пусть. Когда, если не сейчас, ему оплакать то, что он, наверно, никогда не сможет быть отличным, правильным омегой для своего Обещанного. Такого желанного... такого яркого, сильного, мужественного... С такой улыбкой и такими крепкими и надёжными руками. Когда Джисон прижимался к Чонхо сегодня — да, грудь у альфы была тоже крепкой и руки были тёплыми, но там, в этих объятиях, Джисон ничего, кроме приятной уверенности и покоя, не испытывал. И это было прекрасно, и ему было так нужно! Но... В руках Хёнджина он горел и плавился, он чувствовал, как топит его в своей трепетной нежности, в своей жажде овладеть им полностью, до дна, его альфа. Он задыхался от счастья в этих руках. Он умирал от страстного желания прикосновений этих рук. О, он знал, как много могут делать эти руки, какие они ловкие, умелые, как поддаётся им всё, что попадает в них. И он тоже... Он тоже не мог не поддаваться им, не желать их власти, не... влюбиться в них... И разве только в руки? А глаза? То, что они безумно красивы, слишком быстро стало для Джисона не самым важным. Они могли быть злыми и холодными — и всё равно рождали в душе восхищение. Но когда они были полны нежности, когда, сладко урча, его альфа смотрел на него, как на самую прекрасную звезду на небе — о, Хёнджин умел смотреть, — в них столько всего было, в этих глазах. Джисон видел в них небо, до которого Хёнджин поднимал его своей страстью, видел глубину горной реки, покойную и мглистую, когда Хёнджин брал его, укрывая собой, своим телом и запахом. Видел тишь и марево утреннего леса, когда Хёнджин смотрел, как Джисон занимается каким-нибудь делом, загадочно молчал и лишь иногда улыбался своими невозможными, сладкими, манящими губами... Так же он смотрел на него, когда прижимал к себе перед тем, как уснуть. Столько всего обещал этот взгляд, столько всего прятал в себе... Как? Вот — как от этого всего Джисону отказаться? Как просто встать сейчас — и уйти? Нет, нет... А ведь был ещё Дом, ставший омеге самым надёжным и желанным пристанищем за всю жизнь. А был ещё Чонджин. Как можно его бросить — вот так, ничего не сказав, ничего не объяснив? А уж о Минги, Ликсе и Минхо (о, пусть всё у него будет хорошо, Ветер-попутчик, Звёзды-сиялицы, мати Луна — пусть!) и говорить не приходилось. И потом... Как бы это ни было горько... Рука его снова опустилась на живот и мягко огладила его. Ему надо было думать теперь не о себе, не только о себе, точнее. Так что никогда прежде не был Джисон настолько связан в своих решениях, как сейчас. И он просто закрыл глаза. Солнце уже попрощалось с землёй до утра, и первые звёзды замигали сквозь кроны огромных сосен. Звёзды... "Прошу, — подумалось само, отстранённо и далеко, как будто и не ему, — прошу... Пусть он простит меня и придёт за мной. Звёзды, молю... Мне не надо много счастья, пусть просто придёт за мной! Он хочет быть нужным — так никому и никогда он не будет так нужен, как нам! Как мне! Он хочет, чтобы я вёл себя иначе — да пусть просто скажет, как он хочет! Разве я не понимаю? Новая жизнь, новое племя, новое всё — значит, надо по-новому как-то. Только вот один я не справлюсь, нет! Ты так мне нужен, мой волк! О, Звёзды, как же ты мне нужен! О, мати Луна! Приведи ко мне моего волка! И я научусь делать его счастливым, я обещаю тебе! Просто, понимаешь... Я потеряюсь, я с пути собьюсь, если ты не найдёшь нас... Если не закинешь меня, как тогда, на своё плечо, не утащишь к себе, чтобы хотя бы просто согреть! Мне так холодно... Холодно... Так... Холодно без... тебя..." Запах... Тревожный, болезненный. Он кружит рядом и не может найти. Воет... кто-то рядом воет, умоляет отозваться, умоляет вернуться. Но Джисону тяжко, он придавлен каким-то сладким, медовым, с отзвуками трав одеялом. "Найди меня, — шепчет он, пытаясь крикнуть это, но голос его не слушается. — Я здесь, я здесь... Эй, найди меня!" Ему надо просто поднять голову, и он точно увидит сияющие лунным светом глаза, полные боли и тоски, — и сможет их успокоить одним своим поцелуем. Просто протянуть руку — и он коснётся светлых, почему-то тревожно растрёпанных волос. Ему надо просто прислушаться — и он услышит зов этих губ, приоткрытых в страхе — страхе, что он, Джисон, не найдётся, что пропадёт. "Пропаду... Я пропаду без тебя! Прошу... Найди..." — и его ноги касается что-то невыносимо тёплое, мокрое, приятное... Язык волка облизывает лодыжку — как тогда, на поляне, когда Хёнджин хотел полечить своего омегу. Джисон распахивает глаза — и не сразу, но до него доходит, что горячий и мокрый, шершавый, жёсткий язык на его ноге не сон. Он испуганно подтягивает ногу к себе и кидает вороватый взгляд сквозь куст, который был его убежищем. Огромный белый волк с пронзительно сияющими голубыми глазами. Не может быть... сон ведь? Сон? Или? Он осторожно поднимается и упирается взглядом в волчью морду, которая рядом, слишком близко, чтобы он не заметил слёзы в круглых звериных глазах, чтобы не услышал хриплого тонкого поскуливания, когда волк мажет языком ему по щеке — и утыкается холодным носом в изгиб шеи. Волк... Мой волк... Руки Джисона, почти вне его сознания, обхватывают волчью шею, пальцы зарываются в белую, невероятно тёплую шерсть... Он ведёт до головы и хватается за уши. Как тогда — в их самую первую встречу, он мнёт их, потому что не может оторваться от этого томительно-сладкого действа. Волк... Мой волк... Только мой волк! Я не отдам тебя больше никому! Ты пришёл за мной — и я больше не отпущу тебя! Ты — мой! Его зубы впиваются в волчье ухо помимо его воли. Просто — так надо. И белый зверь в его руках тихо скулит, послушным щенком принимая эту столь им обоим необходимую ласку-наказание.
