Золотая жена

      Она смотрела на своё отражение, глупо моргая, и не узнавала девушку, почти женщину, что глядела на неё из зеркала. Роуз помнила себя совершенно другой — с румянцем на щеках, пухлыми губами и смеющимися зелёными глазами. То юное создание всегда хохотало и что-то громко лепетало, привлекая к себя внимания толпы. Она жила в свете свечей бального зала, питалась комплиментами смущённых молодых людей и никогда не уставала плясать до стертой подошвы туфлей.       Теперь же… Теперь же… Роуз неосознанно всхлипнула, доставая из косметички красную помаду, чтобы хоть как-то раскрасить эти тонкие потрескавшиеся губы. Румяна замазали неестественную бледность, а тушь, пусть слегка засохшая от времени, разобралась с редкими ресницами.       Результат был не таким уж и плохим: она перестала походить на отчаявшегося призрака, а даже обрела чем-то привлекательные черты.       Вырвался сокрушённый вздох. Той живой красоты и искрящийся молодости было уже не обрести. Утраченное время утекло сквозь пальцы в холодные пять лет, казалось, бесконечной войны. Когда все началось, Роуз была свежа и полна сил, а когда же все наконец-то закончилось… Что ж, Роуз просто была. Жива и хватит ей этого.       Заколов каштановые волосы в высокую причёску и выпустив пару передних прядей, чтобы они небрежно обрамляли лицо и заодно скрывали впалые щеки, она осталась вполне довольно собой. Вид, конечно, у неё был слегка старомодный — новые вещи не покупались давненько, да и укладка побольше походила на стиль времён девушек Гибсона*, а не на новомодные короткие стрижки.       Но ее сегодняшний спутник выглядел так, будто застрял в середине прошлого века так, что она составит ему вполне неплохую партию.       Ему. Внутри похолодело от догадок. Что именно расчетливому Алфи Соломонсу мог принести их совместный поход в театр? Хороший вечер и приятные эмоции могли показаться самым логичным объяснением, но не для Соломонса. Что-то материальное, то, что легко потрогать и подмять под себя — это в его духе, а возвышенные мысли стоило отбросить.       Конечно, не стоило бояться от него ничего совсем уж дурного. Он уважал еврейских девушек и никогда бы не тронул пальцем хоть одну, даже самую падшую из них. Хорошо, что он считал Роуз — добропорядочной еврейкой, несмотря на отца католика, который по воскресеньям всегда водил ее в костёл.       Они сидели на лавке в большем помещении, окутанным утренним светом. Маленькая Роуз удивлено осматривалась по сторонам, словно впервые здесь очутилась, но сразу же притихала стоило Уильяму Флетчера поднести палец к своим губам.        Тогда она прикрывала глаза, слушая пенье хора, так похожего на ангельский, и просила лишь о том, чтобы этот миг никогда не заканчивался…       Шум подъезжающей машины отвлёк от навязчивых воспоминаний, унимая наваждение. Вместо щекочущего солнечного света комнату наполнял серый полумрак. Небо весь день было затянуто тучами, а вечером мог вполне сорваться дождь.       Роуз вышла из комнаты и не потрудилась взглянуть в зеркало напоследок. Не успела спустится по лестнице, как донёсся взволнованный голос матери, которому вторил уже знакомый хриплый бас.       — Ох Алфи, заехал бы пораньше, я бы хоть чаем тебя угостила.       — Совсем не выходило, миссис Далия. Работа, что накопилась за время моего отсутствия, погребет меня под собой, если я хоть ненадолго отлучусь.       — То я смотрю, у тебя синяки под глазами!       Послышался всплеск рук, а Роуз разрывалась от желания то ли закатить глаза, то ли улыбнутся от умиления. Кажется, ее мать совсем не смущало, чем мог заниматься Соломонс или она старательно делала вид, что перебывала в неведении. Но Далия Флетчер, в девичестве Голдштейн, известная тем, что из бедной эмигрантки стала леди циничного английского общества, всегда знала обо всем и была слишком умна, чем вызывала возле себя море самых диких слухов.       Поговаривали, что она заколдовала мужа какой-то древней еврейской магией. Жаль, что евреи всё-таки никаким колдовством не владели — тогда бы у них никогда не кончались деньги.       Гордо вздёрнув подбородок и расправив плечи, Роуз спустилась по лестнице и тот час увидела стоящих посередине прихожей Энн и Джека. Он придерживал ее за талию, что было весьма проблематично, учитывая ее беременность. Держал даже слишком крепко — одна рука притягивала ее за плечи, а вторая не разжимала кольца вокруг талии. На лице Энн застыла несвойственная ей вымученная улыбка от через чур властных объятий, а Джек не сводил совсем уж злого взгляда с Соломонса.       Роуз нахмурилась, а потом с усилием воли проглотила смешок. Хотя чему тут удивляться — Джек всегда был жутким собственником и не терпел присутствия других мужчин подле себя. Особенно тех, кто был ему не по зубам. А Соломонс не то, что был тому не по зубам: перегрыз бы Джека Саймонса и даже бы не заметил. Роуз с удивлением заметила, как на ее лице расплылась злорадствующая улыбка от подобных мыслей.       — Шалом, Роза, — казалось, Алфи был даже почти рад, что ее появление избавило его от надобности поддерживать светскую беседу. — Опаздывать входит у тебя в привычку.       Лицо Джека перекосилось от такого необычного приветствия, что Роуз не удержалась, вторя:       — Шалом, Алфи, — чужое слова каким-то странным образом совершенно естественно сорвалась с ее губ, что так и не переставили глумливо улыбаться. — Нет, это просто ты приходишь непристойно рано.       Джек аж побагровел и сжал плечо Энн, которая тут же тихо пискнула.       Роуз сделала глубокий вдох, чтобы на эмоциях не выгнать этого подлеца из дому к чертовой матери. Если бы не будущий ребёнок, если бы не этот ребёнок… И близко бы его не было возле ее хрупкой и нежной Энни.       — Джек, да? — неожиданно перевёл свой внимательный взгляд Соломонс, заставляя Джека оскалится. — Жаль, что не был на твоей с Ханной свадьбе…       — Ее зовут не Ханна, — резко перебил тот, выпячивая грудь, что скорее добавило ему комичности, чем какой-либо грозности.       Черты Алфи не дрогнули, но вот серые глаза блеснули в свете лампы не добрым огнём. Роуз, хоть этот взгляд был не ей предназначен, все равно слегка поёжилась.       — Хорошо, да. Ты так хорошо подметил, Джек, — тон казался самым дружелюбным, но Роуз ощутила исходящую от этих слов волну опасности. — Долго думал небось?       — Думал?       — Ага, думал. Хоть и громко о тебе так выражаться, но что-то же привело тебя к мысли забрать у жены имя данное при рождении?       — Ханна — это не…       — Милый, — вмешалась Энн, успокаивающими жестом поглаживая мужа по руке. — Ханна — это просто определенное произношения моего старого доброго имени «Энн». Ты же знаешь.       — Имя, которое дала наша мама, — Роуз бросила на Джек самый брезгливый взгляд, на который была способна, и развернулась к Соломонсу, тотчас меняясь в лице. — Кажется, нам пора.       Он подставил ей локоть и, думая лишь о том, чтобы ещё больше разозлить Джека, она взяла его под руку. По спина побежали мурашки то ли от того, как близко к ней был Алфи, то ли от ветра, что гулял в просторной прихожей.       — Хорошего вам вечера, — с улыбкой сказала Далия, искусно делая вид, что ничего не произошло. — Роза, расскажешь потом о чем спектакль.       — Вроде о любви.       — Все в этом мире о любви, — задумчиво протянул Соломонс, оценивающе смотря на Роуз сверху вниз. — Намного больше, чем мы этого хотим понимать.       Роуз нервно сглотнула, но, заметив, что Джека распирало от недовольства и, он покраснел до самых ушей, игриво продолжила: — Раз так… Да здравствует любовь.       Стоило выйти за пределы дома, как наконец-то вышло спокойно вздохнуть, будто до этого кто-то сжимал ей грудь тугим корсетом. Она не носила его так много лет, что впору забыть то тугое ощущение, но не выходило. Как и пышные платья, цветочные духи и бархатные перчатки — все они остались в мыслях навязчивым щекотаниям кожи.       Двери чёрной машины услужливо открыл уже знакомый ей водитель — кажется, Олли — с орлиным носом и чёрными цепкими глазами. Он окинул Роуз мимолётным взглядом, и даже в свете фонарей в нем отчётливо виднелось осуждение. Она выдержала этот быстрый зрительный контакт без напряжения, но зато с выпирающей гордостью. Это был не первый, и явно не последний раз, когда приходилось замечать подобное. Часто, даже слишком, то ревностные католики, то чересчур набожные евреи смотрели на ее семью, как на нечто противоречивое. Две веры, две культуры, два абсолютно разных мышления не должны уживаться по одной крышей, по глухому мнению большинства. Но Флетчеры не просто уживались — они принимали повадки друг друга и любили каждое различия и поощряли все схожести. Обе сёстры выросли без предрассудков. Но вот мир вокруг от них не избавился.       Выскользнув из-под мужского локтя, она вдруг резко ощутила себя какой-то совершенно одинокой и уязвимой. Будто широкая спина Соломонса прикрывала ее и от ветра, и от грядущих проблем.       Так странно. Что-то схожее пробуждалось в ней лишь рядом с отцом. С Джеком все было иначе — адреналин в крови и свобода, что будоражила сердце. Возможно, если представить, что Алфи…       Роуз качнула головой. Могло показаться, что Соломонс — тихая гавань, пристанище для потерянных душ, но это была отборная чушь. Она помнила, как он легко вышел из себя, когда не получил от неё ответа; она знала, страшилась и догадывалась, чем он промышлял под прикрытиям пекарни; в конце концов, Роуз не забыла, как мальчишкой Алфи чуть не избил до смерти одного паренька, что оскорбил миссис Соломонс. Обсуждение этого случая старательно избегали, как и то, что несчастному было двадцать, а Соломонсу едва стукнуло четырнадцать. Роуз была ещё слишком мала, чтобы вдавится в суть вещей, но перед глазами ещё стояло одновременно обеспокоенное и осуждающее лицо отца.       «Далия, милая, я знаю, как ты близка с ней, — Уильям мягко взял жену за руку. — Но ее сынишка, пусть Господь сбережёт его душу, скверная компания для наших дочерей.»       Нет, Алфи Соломонс не нёс в себе спокойствия, а был бомбой замедленного действия — пока ты с ней в руках ты под защитой от врагов, но стоит ее встряхнуть…       Роуз постарается быть предельно осторожной со взрывным механизмом, и пусть отец где-то там простит, что она связалась со скверной компанией.       — ‎…כלבה, — скряпучий голос Алфи вывел Роуз из мыслительного оцепенения.        Кажется, это было какое-то ругательство. Правда, точного значения она сказать не могла так, как никогда не использовала иврит в обычном общении. Знала, как составлять грамматические конструкции и где использовать базовые слова, но, конечно же, мама не просвещала ее в тонкости еврейской матерщины.       Ей правда было легко догадаться, о ком шла речь, поэтому, хмыкнув, ответила:       — Ещё тот. Сукин сын.       Вот и она угадала дословный перевод.       Соломонс сверкнул серыми глазами и одобрительно кивнул, явно чему-то забавляясь:       — Негоже так выражаться о своём шурине.       — Я не выбирала себе его в родственники.       — Выбрала бы сестре принца Уэльского, если бы могла?       Роуз вопросительно уставилась на него, но заметив губы растянутые в усмешке, продолжила:       — Сразу короля. И даже королям бы пришлось стать в очередь. Выбрала бы того, кто бы сделал ее счастливой.       — А дружок этот не принесёт ей счастья?       Первым на ум пришёл отрицательный ответ, но она не хотела сдавать ему все свои переживания. Кто знает, как он их использует, сделай она что-то не то. Возможно, ее пожирала паранойя, но сделка еще не была завершена, а значит снимать броню было рано.       — Кто же знает, — Роуз небрежно махнула рукой. — Жизнь покажет.       Алфи замолчал на мгновение, а потом выпалил, прищурившись:       — Не ври мне, Роза. Я же вижу, что ты ненавидишь этого подонка всей своей душой.       Глубокий вдох не помог скрыть нервное дергание ее губ.       — Может и так, — не удержавшись, призналась она, но тут же добивала: — Тем ни менее, я бы попросила не поливать его грязью, ради хрупкого душевного здоровья Ханны. Так уж вышло — чтобы я об этом не думала — но они семья, и я не могу сказать и слова против.       — Как благородно, — глухой смешок совершенно не сочетался с через чур понимающим выражением лица; могло показаться, вот же глупость, что ей удалось его даже восхитить. — Но семья на первом месте, да.       Роуз кивнула и уже думала отвернутся к окну, чтобы доехать в театр в приятном молчании, но Алфи, ещё раз ее удивив, небрежным тоном бросил:       — Тебе бы пошла твоя собственная, Роза. Есть качества, которые необходимы для крепкого брака. И ты ими обладаешь.       Недопонимание сменилось удивлением, но любой вразумительный ответ застрял в горле.       Но Алфи уже прикрыл глаза, будто ничего не сказал совсем, и Роуз пришлось лишь гадать про себя, что скрывалось за этими странными комплиментами.       Яркие огни приближающихся зданий отвлекли от бессмысленного самокопания. Так быстро и незаметно они проехали рабочее районы Лондона и очутились в сияющем центре, где дамы в шляпах с перьями и мужчины в дорогих фраках виднелись в окнах ресторанов, бальных залов и проезжающих мимо чёрных машин. Повсюду витало ощущение важности и величавости, такое забытое для Роуз и так неожиданно заново обретенное благодаря настойчивости ее спутника.       Даже если потом, а она была уверена, что потом Соломонс выдаст что-то до неприличности пугающее, в ее памяти останется этот вечер, наполненный хорошей жизнью. Той, оставленной в юности и забытой под грузом войны и проблем. И только за эту услугу ей стоило быть ему благодарной, помимо прочего, прочего и прочего. Список что-то становился пугающе длинным. И Соломонс, будет не Соломонсом, если не использует каждый пункт.       Выйдя из машины и бросив на водителя последний гордый взгляд, Роуз точно расправила крылья, смотря на великолепие Королевского театра**. Она не была здесь вечность, кажется, со своего шестнадцатилетняя, когда отец сводил ее на балет в подарок на день рождения. И очутится здесь снова было сродни тому щемящему воспоминанию.       Алфи красноречиво взглянул на неё, и Роуз, слишком увлечённая театром, уже не думала лишнего и спокойно взяла его под руку. И хоть ничего на его лице не дрогнуло, в уголках губ читалась довольная улыбка.       — Так… Что всё-таки за спектакль? — спросила она, когда они вошли в холл, что утопал в неспешных разговорах, приятном свете свечей и цоканье бокалов.       — Узнаём, — пожал плечами он, помогая ей снять пальто, ее любимое, но уже поношенное, которое тут же перекочевало в руки консьержа.       Проходящий мимо официант чуть ли не вложил ей в руку бокал шампанского, а небрежная суета посетителей нагоняла удивительное состояние расслабленности. Кисло-сладкий привкус остался на языке, и, слегка прищурившись от нахлынувших ощущений, Роуз вдруг хватило наглости сказать:       — Ты понятия не имеешь на что мы идём, верно?       Алфи, к ее удивлению, не стал раздражатся, а едва заметно хохотнул:       — Наивно с твоей стороны было предполагать, что я брал билеты сам и интересовался содержанием либретто.       Она слегка откинула голову назад, начиная улыбаться и ловя переливы света в хрустальных люстрах.       Спектакль начался незаметно. Роуз не успела толком надышаться светским вечером, как уже сидела в ложе на высоком стуле из мягкого красного бархата. Музыканты в оркестровой яме заиграли прелюдию, и сплетение звуков действовало также успокаивающее, как и два выпитых бокала шампанского.       — Скоро начнётся, — с придыханием прошептала она, рассматривая тяжёлый занавес сцены, расшитый золотыми нитями.       — Выйдут на сцену толстые актеришки и начнут горлопанить, — хмыкнул Алфи. — Ага, обожаю за это оперу.       Роуз уставилась на него, не зная как реагировать на такой юмор. Его, кажется, только позабавила ее растерянность.       И если бы ее так сильно не раздражало, когда на неё смотрели со снисхождением, возможно, она бы благоразумно промолчала. Но не в этот день и не с этим мужчиной.       — Зато потом глохнешь на день после спектакля, — в тон ему ответила Роуз. — И не слышишь настырных разговоров до самого вечера. Это ли не счастье? Билет в оперу дарит не только поход в театр, но и тишину на много часов после.       Его брови вопросительно изогнулись, но серые глаза выдавали одобрение. И где-то в их глубине даже можно было отыскать отблески восхищения.       — Этот чертов спектакль мне понравится больше, чем я планировал, ага.       Роуз развернулась лицом к сцене, когда первые артисты появились из-за кулис. Зал утонул в аплодисментах. И хотя ее внимание было направлено только на происходящее действо, она чувствовала на себе внимательный взгляд Соломонса. И его беззастенчивое разглядывания заставило ее щеки покрыться румянцем, даже если ее просто-напросто оценивали.       Значит она все равно была интереснее спектакля, какие бы мотивы не подвигли Алфи не просто смотреть на неё, а и организовать этот вечер.       Роуз плохо знала французский — учила ребёнком, когда это ещё было модно в светском обществе — но всё-таки смогла перевести отрывки фраз, что мелодично пропевали артисты. Все и прямо было о любви, как говорил Алфи — о жгучей цыганке Кармен и влюблённом в нее сержанте***. Акт сменялся за актом — и в каждой новой сцене было больше страстей, чем в предыдущей, а голова кружилась от атмосферы, которую создавали актёры. В один момент Роуз даже забыла о присутствии Соломонса, и полностью отдалась чарам сцены. Синхронно охала и ахала, когда Кармен кинула кольцо в лицо сержанта Хозе, и чуть ли не задохнулась от шока, когда тот вдруг взял и вонзил нож в свою возлюбленную. Должно быть возмущение так явно отразилось на неё лицо, что Алфи, усмехнулся и прошептал:       — Вот и единственный конец любой страстной любви.       Он наклонился так близко, что стоило вздрогнуть. Но она не стала, придвинувшись ближе, то ли от слишком сильного увлечения оперой, то ли от того, что привыкла к нему за прошедшее пару часов.       Запах табака и дрожжей, исходящий от него, защекотал нос.       — Не веришь в любовь, Алфи? — интимный вопрос, но он сорвался с ее губ слишком быстро.       Смутить Соломонса — дело заведомо обреченное и невозможное, поэтому он поддержал тему самым будничным тоном.       — Отчего, верю. Но не в такую. Слепая увлечённость, как в этой сумбурной опере, убьёт.       — А какая же не убьёт?       — Построенная на взаимном доверии и договорённости.       Роуз хотела была сказать, какой он не романтичный скептик, но поднявшееся волна аплодисментов одернула ее. Разговор отвлёк ее от концовки спектакля, хотя там и так все было понятно: она умерла, а безумного влюблённого арестовали под громкую музыку оркестра.       — Но как же он так мог… — зачем-то озвучила свои мысли она, аплодируя и наблюдая за тем, как закрывался тяжелый бархатный занавес.       — Он? Ну же, Роза, чего не видишь полной картины, — словно общаясь с бунтующим подростком, покачал головой Алфи. — Во многом виновата и эта цыганка. Иметь любое дело с цыганами, а ещё и любовное, знаешь ли, — самая глупая и безумная вещь на свете. Облапошат эти шарлатаны на краденных конях, только потеряй бдительность. Так что убийство кого-то из этих голодранцев часто оправданно, ага.       Роуз перевела на него неуверенный взгляд, пытаясь понять говорил ли он серьезно, или просто шутил. Хотелось думать, что шутил, но вспоминая все слухи о нем, в это верилось все труднее.       — Не любишь цыган? — все, что смогла сказать она, все ещё ища в непроницаемых чертах намёк на усмешку.       — Как и они евреев, Роза. Хотя тебе и так стоило это хорошо знать. Нас ненавидят буквально все, кроме нас самих. Только мы сами можем по-настоящему любить друг друга.       И эта указка на то, кто она такая, кто они оба такие, свела на нет все остальные вопросы. Его хоть и непривычно расслабленный, но неизменно грозный вид заставил ее молча кивнуть. С окончанием спектакля рассеялась и иллюзия того, что их совместный вечер был просто совместным вечером. Соломонс точно что-то не договаривал, но расспрашивать его раньше времени было бы как минимум глупо. Даже глупее, чем если бы она, как и этот сержант, вдруг влюбилась в цыгана. А уж до такой глупости, даже более безумной, чем брать в займы у Алфи Соломонса, она никогда не опустится.