Золотая жена

      Ветер свистел в ушах, выгоняя из головы все мысли: нужные и ненужные, важные и забытые. Она крепко держала поводья, подгоняя лошадь скакать все быстрее и быстрее, будто за ней была неумолимая погоня.       Роуз давно не сидела в седле, точно целую вечность назад, но, вновь в нем оказавшись, поняла, почему она так скучала. По неуловимому чувству свободы, когда никто не может тебя остановить.       Решение приехать в Бирмингем было с одной стороны безбожно глупым, а со другой — единственным правильным. Она ушла из маминого дома через чёрный вход, оставив людей Алфи так и караулить ее на центральной улице. Ей даже было все равно, если в один момент они заметят ее отсутствие — было нечего терять. Лишь бы маме не доставляли лишних проблем, которая на выходку дочери только сказала:       — Я знаю, что ты — взрослая девочка, Роза, и сама можешь принимать решения, но… Добром это не кончится. Ты выбрала себе в мужья опасного человека, и просто так ты от него не сбежишь.       Далия не знала, но возможно догадывалась, что на север Англии ее тянуло не только к сестре, но никак не озвучивала свои догадки. Только с сожалением качала головой, видя, как упрямо ее дочь копала себе собственную могилу.       — Вся в отца, и я ничего с этим уже не поделаю, — было последнее, что услышала Роуз прежде, чем закрыть дверь материнского дома.       Эти слова до сих пор шумели в ее голове до тех пор, пока она не оказалась у знакомой конюшни Шелби и, использовав всю свою наглость и силу фамилии Соломонс, не получила на время жеребца. И даже свинцовые тучи над головой, вечные спутники этого города, не смутили ее от затеи потеряться в английских полях, оставив весь мир позади себя.       Стеганув ещё раз, Роуз едва сдержалась, чтобы не закричать от восторга. Перед глазами проносились жёлтые, оранжевые и красные листья, а воздух пах надвигающейся грозой, но она все ехала и ехала вглубь, будто в последний раз. Силясь надышаться, ощутить и запомнить это мгновение на целую жизнь вперёд — ведь, кто знает, что уготовано ей впереди.       Вдруг на нос упала холодная капля, а за ней, быстрее, чем ей удавалось ехать, капали ещё и ещё, пока не стало понятно, что природу вокруг поглотил дождь.       Роуз приостановила лошадь, осматриваясь. Она заехала слишком далеко, чтобы вернутся к конюшням, притом не промокнув до нитки. Можно было переждать непогоду в густом лесу, что начинался за небольшим холмом. Именно туда она и решила держать путь, если бы резкие звуки грозы не разрушили ее планы. Небо расчертила молния, и лошадь, такая стойкая до этого мгновение, от испуга встала на дыбы.       Роуз только и успела ахнуть, как не удержалась, и полетела вниз. Удар пришёлся по спине, и все тело загудело от боли. Перед глазами плыло, а дождь только усиливался, заливая все вокруг.       Казалось, прошли долгие часы прежде, чем Роуз удалось привстать на локтях и откашляться. Она оглянулась, пока руки скользили по грязи, едва помогая удержать равновесие, и с ужасом осознала, что жеребца и след простыл.       Она осталась одна, в милях от города, в центре бури, и теперь могла только проклинать себя за беспечность.       Но винить себя, лёжа на земле под осенним ливнем, могло привести только к болезни или чему похуже, поэтому Роуз заставила себя встать и хотя бы попытаться найти укрытие. План спрятаться под кронами деревьями все ещё казался привлекательным.       Она преодолела расстояние со всей стойкостью, и облегчено вздохнула, прижавшись к одну из массивных дубов. Капли дождя прорывались даже здесь, но теперь ей не нужно было каждое мгновение протирать лицо просто, чтобы видеть. В лесу казалось было спокойнее, чем там — под открытым небом, чувствуя на себе весь гнев природа. А в этой жизни ей хватало гнева и от людей.       Роуз не верила в чудеса, но по-другому не могла назвать то, что в этой глуши ей на пути попались человеческие следы. Подойдя ближе, от радости чуть не спотыкаясь, поняла, что эта была цыганская кибитка — заброшенная и накренившаяся, но с крышей и стенами. Не особо задумываясь, кто ее оставил и почему, но благодаря Бога за шанс за спасение, открыла наполовину прогнившую дверь и точно ввалилась во внутрь.       Ее вдруг охватил дикий смех. Надо же быть такой сумасбродной, как последней молодой девице, но достаточно удачливой, чтобы ей на пути попалось укрытие. Точно женщина еврейской крови.       Внутри все пропахло сыростью, вещей никаких не было, а древесина почти полностью прогнила, но это не имело значение, пока это укрытие защищало ее от ливня — до тех пор это было самое лучшее место на всем белом свете.       Роуз сняла с себя промокший пиджак и обувь, прикидывая, что как только буря уляжется ей стоило бы сделать костёр, чтобы хотя как-то просушится, а уж потом топать обратно в Бирмингем. Дорога обещала быть длинной, но самая страшная часть осталась позади, а из сложившегося — уж как-то выпутается.       Она расплела высокую причёску, выжала волосы и оставила их сохнуть распущенными прядями. Даже дома ей удавалось редко ходить простоволосой — будто так она станет слишком юной для мужа, а значит слишком неподходящей, чтобы быть с ним. Но здесь его не было — только ветер, молнии и дождь, да заброшенная кибитка где-то в забытом богом лесу.       Трудно было сказать сколько прошло времени, когда ливень постепенно стал стихать, но тогда же между громом послышался другой звук. К ней приближалась трусцой лошадь.       Роуз сжалось во внутрь кибитки — не хватало ещё встретить кого-то не очень дружелюбного, а иного от подобной местности ждать не стоило.       — Роуз! — знакомый голос криком пронёсся над лесом. — Роуз!       Она встрепенулась и выглянула наружу, не веря свои ушам, но там, на тропинке, действительно был он.       Мужчина озирался, точно сумасшедший, пока по нему били последнее порывы дождя. Он был промокший до нитки, лошадь нехотя его слушалась, потерянный и почти обреченный, но это был точно он, это был Томми.       Не отдавая себе отчёта в действиях, забыв о дожде и босых ногах, Роуз снова выбежала в лес и крикнула, разрываясь от всех чувств на свете:       — Томми! Я здесь, Томми!       Он обернулся и казалось, что тот час помолодел — настолько сильно его изменило облегчение.       — Вперёд, — он стеганул уставшего коня и оказался подле неё быстрее, чем ей удавалось осознать происходящее.       Так же ловко спрыгнул вниз и привязал лошадь к ближайшему дереву, пока Роуз онемела от всего сразу — и от холода, и от шока, и от распирающий ее эмоций.       Тело проняла дрожь, когда Томми подошёл к ней вплотную и смотрел так, будто сумел ее потерять и вновь обрести.       Казалось, он не мог подобрать слов — и она нашлась первой:       — Как ты нашёл меня?       — Я… — он запнулся и только, когда ее рука нашла его и крепко сжала, смог продолжить, — я по привычке пришёл на конюшню, но потом начался ливень, и прискакала напуганная до смерти лошадь. Я не мог понять, кто мог совершить такую дурость, чтобы поехать прямо в грозу, а когда конюх признался, что к нам пожаловала разозлённая леди, угрожающая странной еврейской фамилией…       — Других кандидаток у тебя не было, верно? — хмыкнула она, признавая собственное беспечное поведение.       Томми покачал головой, но снова подарил ей свою фирменную полу-улыбку.       — Я решил, что лошадь сбросила тебя и… Мало ли что могло произойти.       — И поэтому ты посчитал умным решением самому броситься в центр бури?       Он пожал плечами, мол говоря, что это было само собой разумеющиеся, и каждый бы так поступил, но Роуз знала, что никто на всем белом свете не сделал бы во имя ее ничего подобного.       Остатки дождя падали на их замершее в неверии лица, и Роуз не могла принять, что кто-то мог выглядит таким красивым, будучи промокшим и абсолютно потерянным, но это был Томми — и он был вечным исключением.       — Тебе не стоило этого делать ради меня, — она покачала головой, разрешая себе прикоснутся к его щеке невесомым касанием, чтобы просто убедится, что он был настоящим и не привиделся ей.       — Я бы сделал это ещё раз, Роуз, и ещё тысячу раз после, — уверено сказал Томми, убирая переднее пряди волос ей за ухо и вдруг… Не убирая руку, а останавливаясь, обхватил ее лицо, поглаживая кожу большим пальцем.       Они стояли так близко, так непростительно близко, и ей наконец-то не хотелось прекратить это и позорно сбежать, как до этого. Роуз приняла положение вещей, где было понятно очевидное — ее тянуло к Томми, а он, кажется, хотел того же в ответ.       И она поддалась порыву, сделав свои полуночные фантазии явью, и кратко прикоснулась к его губам, будто разрешая ему самому решить, что делать дальше.       И Томми этим воспользовался, не медля с сомнением. Утащил ее в глубокий, полный нежности поцелуй, запустив одну руку в ее распущенные волосы, а второй — бережно сжал ее талию.       Роуз и представить себе не могла, что от поцелуя можно было потерять ощущение места и времени, но растворяясь в его прикосновениях, она не чувствовала ни холод ветра, ни дискомфорт от мокрой одежды. Они целовались иступлено и почти отчаянно, будто стараясь вложить в движения всю недосказанность, и со страхом осознавая, что совместного завтра у них могло и не быть. Они владели только одним украденным у самой судьбы мгновением, которому намеривались отдать самих себя без остатка.       Она мягко отстранилась от него, тяжело дыша, но он продолжал покрывать ее кожу рванными поцелуями и прижимать к себе со своей нежностью, на которую был способен.       Но даже сквозь пелену чувств и жар объятий, Роуз поняла, что начинала замерзать под холодным осенним ветром, как и в ту ночь, когда в ее жизнь ворвался Алфи.       Только сейчас ей казалось, что этот холод она сумеет пережить, не сломавшись, как тогда, приняв самую позорную сделку.       — Ты дрожишь, — констатировал Томми, отстраняясь и дотрагиваясь до потяжелевших от воды складок ее рубашки.       — Мы оба промокли, — объяснила она, хотя дрожала совсем не по этой причине. — Ты тоже начинаешь дрожать. Будет глупо, если мы с тобой заболеем пневмонией потому, что не могли оставить целоваться, как глупые школьники.       Он хмыкнул на ее в какой-то степени нелепое замечание и вдруг сделал невозможное — улыбнулся, тепло и счастливо. Роуз никогда не видела его улыбки до этого, но с этих пор могла поклясться — это было единственное на, что ей бы хотелось смотреть каждый день.       — Томми, — ее пальцы осторожно очертили его резкую скулу, будто ей на самом деле можно было порезаться, — я не знаю, что сказать.       Его губы все ещё казались припухшими от их поцелуев, а ее — болезненно заныли, требуя большего.       — Ничего не говори, Роуз, — он обнял ее за талию, прикрывая глаза и не прекращая улыбаться, — нам прийдется говорить, когда мы уйдём отсюда, а пока мы можем притворится, что слова нам не нужны.       Они прислонились к друг другу лбами, и молчали так долго — точно целую жизнь. Только слушали чужое дыхание и чувствовали, что с этого мгновения ничего не будет, как прежде.       — Однако, — первым отошёл Томми, отпуская ее, и кажется стараясь одеть на себя привычную маску серьёзности, — ты все ещё дрожишь. Быстрее всего было бы добраться в Смолл Хит и там переодеться. У моей сестры как раз есть парочка ненужных платьев, которые пришлись бы тебе впрок, а Пол готовит лучшую лечебную настойку от простуды.       Роуз едва сдержала смущенную улыбку, удивляясь тому, как такой человек, как Томми, мог так легко звать ее к себе домой, искренне беспокоясь о ее самочувствие. Словно сущий пустяк ей, замужней женщине, оказаться в кругу его братьев, одев платье его сестры и пробуя отвар от его тети. Но такой шаг обязал бы ее к слишком многому, стоило бы ей беспечно согласиться, но отказать… Она тоже уже не могла.       — Я и не знала, что ты такой благородный, Томми, — подмигнула она, — только поцеловался с девушкой — и уже зазываешь ее знакомится с родными для благословения.       Что-то похожее на смущение, блеклый призрак былой юности, тенью проскочило в его чертах.       — Нет, но для тебя хочется сделать исключение.       И он протянул ей руку, как те рыцари на картинах своим прекрасным дамам, а она, не оглядываясь на прошлое, вложила в неё свою.       Роуз первая оседлала лошадь, а Томми сел сзади, прижавшись к ней. Он натянул поводья и, под резких звук шпор они выехали из леса, оставив разрушенную кибитку за спиной. Роуз так и не спросила знал ли он людей, когда-то живущих там, но догадывалась сама, что если он так быстро ее нашёл, не оставалось сомнений — когда-то и его нога ступала в этой кибитке.       Перед ними распростерлась бескрайняя равнина, постепенно теряющая зелень под пришедшим холодом. Но это не преуменьшало красоты полей, а наоборот по-особенному раскрывало мир вокруг, добавляя ей шарм пришедших ветров, дождей и гроз.       — Здесь прекрасно, — выдохнула Роуз, растворяясь в шепоте холмов, что блестели рыжиной в осенних лучах, подобно ее распущенным каштановым волосам.       — Прекрасно, — вторил ей Томми, смотря не на природу вокруг, а только на неё одну.       Дорога оказалась длиннее, если не проскакивать ее бешеным галопом, но куда приятнее, когда рядом находился кто-то хорошо знакомый, защищающий своей спиной от порывов ветра и точно от всего неприятного, что могло только произойти.       — Я должен тебя поблагодарить, — начал Томми, пока она облокотилась об его грудь, полностью растворившись в объятиях.       — За что? — Роуз пропускала сквозь пальцы гриву лошади, что везла их по прямой дороге из гравия.       — За твоё предупреждение, — он уверено держал поводья, время от времени отвлекаясь от дороги, чтобы взглянуть на неё. — Тогда, в Эдеме. Оно полностью оказалось правдивым.       Он не видел, как на ее лице расцвела довольная улыбка.       — Это были просто мои наблюдения. После неаккуратной работы всегда остаются нежелательные последствия.       — Ты называешь мои действия… неаккуратными? — можно было подумать, что он практически оскорбился, но мягкость голоса выдавала его с головой — ему было просто интересно, что она скажет дальше.       — Так и считаю, Томми, уж прости. Определено масштабно и пафосно, но можно и по-другому, если хочешь обойтись без лишней крови.       — И как же?       У неё было тысяча вариантов ответов, но вырвался самый кокетливый из них:       — Я могу тебя научить, если ты очень попросишь.       Томми резко натянул поводья, оставив лошадь посреди пути, чтобы развернуться вполоборота и посмотреть прямо ей в глаза.       — Я уже прошу, Роуз, и буду просить до тех пор, пока ты не согласишься.       Ей хотелось смущено отвернутся, спрятаться от этого пристрельного взгляда, но она заставила себя смотреть, чтобы не давать ему ложных надежд.       — Ты же знаешь, что не моих силах просто взять и согласиться, — она неосознанно глянула на его губы, — как бы сильно мне этого не хотелось.       Этого хватило, ее мимолётного признака желания, и Томми снова поцеловал ее, а она поддалась на встречу его настойчивости.       — У меня будет Лондон, — в перерывах между поцелуями, чуть ли не прорычал он. — У меня будет этот гребанный Лондон и у меня будешь ты.       Роуз нехотя отстранилась, не переставая поглаживать его по волосам, которые недавно чуть ли не сжимала, боясь, что он может исчезнуть.       — Порой дикие мечты — это хорошо, но часто мечты так и остаются мечтами.       — Это не мечта. Эта цель и мне осталось немного, чтобы ее достичь. И ни твой муж, ни итальянцы, ни кто-либо еще не станут у меня на пути.       Было приятно слышать и видеть такую непоколебимую уверенность, но ей не хотелось, чтобы разочарование могло настигнуть его слишком болезненно.       — Ты должен понимать, Томми, — последовал тяжелый вздох, — что Алфи не отдаст ни кусочка своего, даже если ему оно осточертеет и будет совсем не нужно.       — Это касается тебя?       — В первую очередь. Они оба понимали, что говорили о невозможном, но Томми оставался собой — человек пытающимся покорить невозможное, человеком покупающим даже звезды.

***

      Если бы ещё неделю назад кто-либо сказал Роуз, что она будет неловко стоять в дверях, пока Эйда Шелби будет подбирать ей платье из своего гардероба, то рассмеялась бы тому в лицо. Но теперь, находясь в самом центре Смолл Хита, где туман не заканчивался никогда, ей было не до смеха.       Когда Роуз появилась на пороге дома Шелби с Томми за спиной, ее встретил вначале удивлённый, а потом посуровевший взгляд Полли Грей, которая явно не желала видеть ее у себя в гостях. Ничего, помимо кратких фраз вежливости, женщина не бросила Роуз, а потом передала ее в руки Эйде, которая мало понимала, что происходило, но вопросов не задавала. По крайней мере, до того момента, как девушки не остались одни:       — Где ты так промокла? — спросила Эйда, перебирая вещи в шкафу, силясь найти там наименее нужное для себя, но подходящее для неё.       — Я занималась верховой ездой, — призналась Роуз, с опозданием понимая, как нелепо это звучит.       — В грозу? — Эйда оторвалась от шкафа, глядя на неё с насмешкой.       Роуз кивнула, неловко разминая шею.       — Как раз в стиле Томми, — фыркнула Эйда, а после хитро улыбнулась. — Твоё поведение ему отлично подходит.       Роуз не думала, что ее можно смутить, но румянец появился на щеках сам собой, а глаза уставились куда угодно только не на обманчивую женскую улыбку напротив.       — Держи, — она протянула Роуз давно вышедшее из моды, но тёплое платье в цветочные оборки, — другого у меня нет.       — Спасибо, Эйда, — Роуз уже могла представить, как нелепо будет в нем смотреться, словно неряшливая английская пастушка, но выбирать не приходилось.       — Оставлю тебя переодеться, — Эйда явно раздумывала уйти, оставляя ее с облегчением, что больше ей не прийдется возится с незнакомкой, но потом явно не удержалась и требовательно спросила: — Насколько у вас с Томми все серьезно?       Роуз чувствовала себя пойманной врасплох и, кажется, лишилась дара речи. Что ответит на вопрос, на который она сама не знала ответ и, возможно, страшилась узнать?       На ее красноречивое молчание Эйда только нетерпеливо закатила глаза.       — Я предполагаю, что достаточно серьезно раз он притащил тебя к нам домой, но я не разу не слышала о тебе до этого, поэтому хочу прояснить этот момент.       Ее не удивило, что сестра Томми ничего не знала о ней, но чувство лёгкой обиды всё-таки не удалось погасить.       — Если бы я наверняка была уверена в том, что сказать, то бы не медлила, — с тяжелым вздохом, ответила она, — все очень сложно.       — Все всегда сложно, — пожала плечами Эйда, пристально ее осматривая. — Ты разговариваешь прямо, как Грейс, но в другом — совсем непохожа.       Кажется, она сказала это скорее самой себе, чем ей, но Роуз неосознанно напряглась.       — Кто такая Грейс?       — Ты не знаешь? Конечно, ты не знаешь, раз у вас все так сложно.       — Возможно, но я бы хотела узнать сейчас.       Они долго испепеляли друг друга упрямыми взглядами, пока Эйда не махнула на это рукой, не выражая ничего, кроме лёгкой насмешки над сложившейся ситуацией.       — Спросишь Томми, если тебе так интересно.       И она вышла из комнаты, оставив ее наедине с дурацким цветочным платьем и спутанными мыслями.       Эйфория от поцелуев прошла и Роуз с ужасом поняла нелепость ее положения. Наряжаться в одежду сестры Томми, прийти к нему домой, словно между ними все решено, притом практически не зная ни его самого, ни его прошлого. Нужно было поскорее возвращаться в Лондон, пока происходящее не зашло слишком далеко.       Роуз почти спустилась вниз по лестнице, как остановилась от громких голосов, доносящихся снизу. Тон ей совершено не понравился.       — …я и говорю, что это уже слишком, Томми, — голос Полли звучал недовольно и беспрекословно. — Повторяю ещё раз — перестань думать исключительно своим членом и хотя раз включи мозги! Ты не можешь крутить шашни с женой главы еврейской мафии просто потому, что тебе так вздумалось!       — Значит, — Эйда звучала не на шутку заинтересованной, — эта девушка та самая еврейка из Лондона, о которой вы постоянно пререкались в последнее время? Она непохожа на еврейку.       — Роуз наполовину еврейка, — ответил голос Томми, не теряя непоколебимого спокойствия, — и выглядит слишком хорошо для чей-то пугающей жены.       — Ты хотя бы слышишь себя? — прервала его Полли. — Она и есть чья-то пугающая жена! К чему это все приведёт, ты подумал? А я подумала, раз в этой семье только мне приходится этим заниматься. Так слушай, Томми, я не буду повторять дважды. Соломонс просто из личной мести уничтожить тебя и всех нас вместе взятых, а об участи этой девушки я даже говорит не хочу. Сомневаюсь, что ее репутация будет единственным, что пострадает, когда все всплывёт наружу.       — Если всплывёт, — парировал Томми, и от его холодного ответа Роуз сразу поникла.       Хотя на что она собственно рассчитывала, как не на короткую интрижку? Что Томас Шелби перевернёт весь мир, чтобы быть с ней?       Не стоило верить мужским обещанием — как показывала практика, они никогда их не сдерживали.       — Пол, — продолжил Томми куда более мягким тоном. — Я понимаю твои опасения, но у меня все под контролем.       Роуз не видела, но могла поклясться, что Полли закатила глаза в их излюбленном семейном жесте.       — Ты всегда так говоришь, а потом твои романы выходят нам всем боком. Вначале эта шпионка, а теперь ещё и жена человека, у которого работников, не то чтобы женщину, опасно уводить. Помяни мои слова, Томми, — доиграешься. И, — она глубоко вздохнула, будто начинала говорить о том, о чем не хотела, — если тебе плевать на себя и на всю свою семью, как обычно, то подумай об этой Роуз. Когда ты получишь своё, что будет с ней? Выбросишь, как ненужный приз от покорённого Лондона? Отымеешь и вернёшь мужу с подписью: «Спасибо за гостеприимство»?       Роуз болезненно сжалась от услышанного и мечтала услышать его бурное опровержение, но только глухая тишина послужила ответом. Порой, в самые холодные ночи, она подозревала, что и для Томми — она не больше, чем трофей, но верить в это не хотела.       — Ну, ты и кашу заварил, Томми, — подытоживала Эйда, и вся эта сцена, услышанная украдкой, напомнила Роуз о Зельде, Доре и Алфи, и не смогла не задать себе волнующий вопрос.       Были ли они одинаковыми с семьей Соломонсов, их отражением, и Роуз заходила туда же, откуда пришла?       Она наконец-то спустилась вниз и вышла в гостиную, натянув на себя привычную искусственную улыбку.       — Роуз, — Томми тут же вскочил с кресла, с интересом рассматривая ее.       Полли на подобное только тяжело вздохнула, а Эйда прыснула в кружку с чаем, но Роуз перестала пытаться найти в происходящем хоть какую-то комичность. Все это было, на самом деле, очень грустно.       — Думаю, что я могу ещё успеть на вечерний поезд до Лондона, — сказала она, сверившись с настенными часами. — Была бы благодарна, если бы довез меня до вокзала, Томми.       Он явно не был в восторге от озвученного предложения, но скрыл разочарование за привычной непроницательностью, и кивнул.       Полли же, не с особым энтузиазмом, но кажется по-другому просто не могла, предложила:       — Всё-таки выпей моей настойки, Роуз. Будет нехорошо, если из-за жуткой погоды ты разболеешься.       Должно быть, несмотря на все протесты женщины и доводы рассудка, Роуз ей симпатизировала, как бы той не хотелось наоборот.       А Роуз было просто приятно осознавать, что Шелби всё-таки не были Соломонсами — в той семье о ней никто никогда не заботился.       Она согласилась всего лишь на одну кружку напитка, но была благодарна за проявленное участие. Больше никаких щепетильных тем они не подымали, просто спросили Роуз, откуда у той такая любовь к скачкам, и она кратко поведала о безмятежной юности, чувствуя, как теплеет внутри, вспоминая то время.       Практически никто не интересовался ее прошлым, и было приятно, что ещё для кого-то на этом свете, она может быть чём-то большим, чем просто миссис Соломонс.       Она попрощалась с Полли и Эйдой с лёгким облечением, несмотря на все сомнения, что принёс этот вечер. И даже если то, что начиналось у них с Томми закончится ужасно, Роуз все равно была рада, что ей удалось познакомиться с кем-то достаточно умным и отважным, кто говорить своё мнение, не боясь, будучи женщиной в мире жестоких мужчин. Значит она не была одна на этой линии фронта.       Роуз стояла на перроне, дивясь тому, что Томми решил провожать ее прямо до дверей поезда и не собирался уходить, пока тот не отойдёт в путь. Ей хотелось о многом его спросить и прояснить, но время откровений ещё не пришло, и она не знала прийдет ли для них когда-либо.       — Я буду в Лондоне через несколько дней, — он привычно спрятал руки в карманы, что делал каждый раз, когда чувствовал себя неловко. — Остановлюсь в центральной Плазе.       Она кивнула, пусть и предполагая, что вряд ли решится заглянуть в его отельный номер. Такой пустяк окончательно переведёт ее через черту невозврата, если только… Она давно через неё не переступила.       — Надеюсь увидимся, Томми, — сказала она, и снова не смогла сдержать свой глупый порыв, как бы не убеждала себя быть острожной.       Роуз подвинулась ближе и поцеловала его, чтобы он понял — для неё это давно уже не игра, не просто интрижка после, которой она вернётся к привычной жизни, к своему мужу, будто ничего и не было.       Она отстранилась, ловля его удивление, и с лёгким разочарованием поднялась на ступени поезда.       Оставались считанные минуты перед отправкой и судя по задумчивому лицу, Томми не чувствовал того же, что и она. Возможно, Полли Грей была во всем права, и Роуз слишком быстро открыла своего сердце человеку, для которого любовь была таким же трофеем, как и любой выигрыш в бизнесе. Возможно…       Она не успела додумать, как Томми запрыгнул на ступени под последний гудок поезда, и потянул ее на себя в поцелуе. Он обнял ее и целовал так, будто никогда на свете не хотел больше отпускать.       Роуз растаяла и улыбнулась прямо в его губы, чувствуя себя снова влюблённой и снова готовой на самые безрассудные поступки.       Томми спрыгнул с поезда, когда тот начал отходить от станции, и бросил на неё последний, непривычно мягкий, взгляд.       Роуз смотрела ему вслед, пока не отъехала слишком далеко, и он не смешался с другими провожающими. Она запоминила навеки его синее глаза, точно зная, что никто никогда больше на неё так не будет смотреть.