Золотая жена

      Она долго размышляла о том, что делать дальше. И сколько бы времени не проводила в суровом самокопании — однозначного ответа не находилось.       Пока один утром не спустилась к завтраку раньше обычного и не застала маму, пьющую кофе. И как в далеком детстве, когда ситуация выходила из-под контроля, и уверения папы не помогали, она решилась обратиться к Далии.       — Роза, — уверительно начала мама, — я налью тебе кофе, а ты наконец-то мне скажешь, что на самом деле у тебя происходит. Мне приятно, что ты решила меня навестить, но сдаётся мне ты здесь не только из-за тоски за матерью.       Роуз сдержала тяжелый вздох, села за резной стол и, не успев прикоснутся к кружке, съела залпом несколько фиников, будто хотела так спасти себя от неизбежного покаяния.       — Я слушаю, — нетерпеливо сказала мама, добавляя в кофе немного лимонной цедры. — Оставь свою хитрость для мужа, а со мной постарайся быть предельно честной.       — Кажется, я уже разучилась быть честной, — обречено протянула Роуз, на что Далия раздражено фыркнула.       — Боже, Роза, не веди себя так, будто жизнь изменила тебя настолько, что ты саму себя не узнаешь. Тебе просто удобно подстраиваться под других, как… и твоему отцу было в своё время.       Они практически никогда не вспоминали его — знали, что это будет слишком болезненным и безуспешным занятием. Но если Далия решилась заговорить о нем, то значит действительно рассчитывала на самый честный разговор.       — Думаешь, — аккуратно уточнила Роуз, — в нашей семье он тоже подстраивался?       Мама отпила горячий кофе и слегка зажмурилась прежде, чем продолжить сиплым голосом:       — Конечно. Таким уж был Уилл — всем хотел догождать, а мне в первую очередь. Тогда я об этом не задумывалась, но оглядываясь назад, стала понимать… Брак со мной сделал его другим человеком. И не в лучшую сторону.       Роуз вспомнила все моменты, когда отец уступал матери, когда вел себя хитрее и скрытнее — совсем не в его характере, но в характере жены. И после каждого такого действия в его зелёных глазах плескалась глубокая печаль. Ответить самой себе насколько сильно ее изменил Алфи она не решалась. Знала, что ответ мог ее ужаснуть.       — Намекаешь, что я такая же, как папа?       Далия пожала плечами, но ответ был и так ясен — просто мать никогда не любила говорить очевидные вещи прямо в лицо.       — Думала, что так будет лучше, — с горечью в голосе призналась Роуз, — что если подстроюсь под него и его мир, то мы поймём друг друга. Станем ближе и… Знаю, что глупо, мама, но сможем полюбить друг друга.       — Милая, — вздохнула она и погладила дочь по голове мягким касанием, — ты всегда была бойкой девочкой. Шла напролом, наперекор всему, даже если потом подобное сумасбродство выходило боком. Мне казалось, что, когда ты приняла предложение Алфи, то поступала также — возможно, глупо, но слушая сердце. Но смотрю на тебя сейчас и вижу, что из-за того решения ты стала слишком часто изменять самой себе.       Роуз криво улыбнулась и выпила горький кофе, чувствуя, как подступают слёзы. Зажмурилась и протерла глаза. Она выплакала уже все до последней капли за свой обреченный брак.       — Считаешь, что он даст развод? — она раньше не заикалась об этом, но думала о такой альтернативе ещё чаще, чем о колдовских голубых глазах.       Далия поджала губу и нервно дернула плечами.       — Конечно, не даст, — хмыкнула Роуз, прекрасно зная ответ на свой собственный вопрос. — Скорее умрет, чем признаёт, что его гениальная сделка обернулась полным провалом.       Мать так и не знала ничего о долге, поэтому не придала словам дочери особого внимания. Решила, что это должно быть очередной странный оборот речи подцепленный от Алфи. Таких фразочек — мутных и неформальных — стало слишком много в ее лексиконе, чтобы удивляться.       — Но ты должно поговорить с ним, — словно нехотя, но осознавая важность ситуации, предложила Далия. — Даже если это будет безрезультатно, но молчать ты больше не имеешь права. Иначе как я могу называть тебя своей дочерью? Женщины нашей семьи не робеют перед мужчинами, какими бы влиятельными и пугающими они не были.       Она говорила об этом с такой гордостью, будто много лет назад дала отпор самому царю далёкой для бывших сестёр Флетчер империи, и зная мать, Роуз могла легко в это поверить.       — Если бы дело было только во мне, — ее голос был пропитан нескрываемой жалостью к самой себе. — Я же буду в вечном долгу перед ним, если просто так все брошу…       — Думаешь, это ты выиграла, когда вышла за него? — вспылила Далия, гордо вскинув бровь. — Из-за его положения ты вдруг решила, что была удачливой, что сумела ухватиться за богача? Нет, это Соломонс выбрал тебя и победил. Где бы он ещё нашёл девушку с твоим уровнем образования, этикета и внутренного умения держать себя? Я даже не говорю об родословной твоего отца! По-твоему в этом мире много хорошеньких евреек с аристократическими замашками? Он задурил тебе головы, но это всегда была ты, кто в вашей паре представлял большую ценность. Тебе бы в мужья родовитого лорда, а не очередного бандита с улиц Лондона.       Она никогда не думала об этом — всегда чувствовала, что каждый потраченный на неё цент записывается в его длинную записную книжку. Что ей только и быть пустышкой, а все остальное это Алфи, который подарил ей билет в хорошую жизнь. Но как жизнь, испачканная в крови и чужих проклятиях, могла быть хорошей?       Роуз порывисто обняла Далию, как не делала давно, потерявшись в глупых взрослых проблемах. Мама погладила ее по голове, как маленькую, и этот простой жест вдруг уверил ее, что ничего ещё не было потеряно.

***

      Возвращение в Камден-Таун было болезненным, но неотвратимым событием. Роуз заведомо пришла рано, чтобы обдумать своё положение и побыть одной и теперь нетерпеливо отсчитывала секунды до его прихода. Рассматривала уже приевшийся интерьер дома, обходила комнаты раз за разом — в каком-то иступленном желании запомнить здесь каждую деталь, словно чувствовала, что это был ее последний вечер здесь. Сибил, виляя хвостом, бегал за ней и от его звонкого лая ей становилось тошно.       Такое на вкус вынужденное прощение? Обреченное чувство вины, когда уже становится понятно, что пути назад нет и ничего не исправить. Притворству и маскам приходил конец, как и ее погасшей любви к Алфи. Человек, который так и не подарил ей счастья, но въелся под кожу, будто был частью ее всегда, сколько она себя помнила.       Алфи Соломонс был ее вечным проклятием и последней надеждой на ее искупление, которое так и не произошло.       Муж пришёл неизменно поздно и в неизменно скверном расположении духа, а когда заметил взвинченную Роуз, что с каким-то отсутствующим взглядом рассматривала бордовые занавески, посмотрел на неё с подозрением.       — Всё-таки вернулась, — прокряхтел Алфи, облокотившись об дверной косяк, — я уж думал, что у своей матушки пропадёшь с концами от тоски, а мне прийдется оплачивать твои похороны. В наше время это неизмеримо дорогое удовольствие, ага.       Все тот же тон, что умещал в себя и раздражение, и насмешку. Все тот же блуждающий взгляд и беспристрастное лицо. Ее вечно непокорный муж… Если он ещё мог принадлежать Роуз после всего случившегося.       — Я тоже рада тебя видеть, Алфи, — ее уголки губ дрогнули в чём-то наподобие улыбки, жалкой и неуместной, — Хотела бы привычно пошутить, но…       — Но? — его брови вопросительно поползли вверх. — Дерьмовое слово. Считай, что до него предложение не имеет смысла.       У неё было тысяча вариантов изъявительных ответов, изученных за годы их брака, но все они остались не озвученными. Она отнекивалась и шутила слишком долго, не обращая внимание на многие вещи. Насмешки привело их отношения к точке невозврата — месту, от которого не убежать со всех ног, и которое затягивает все глубже и глубже.       — Нам нужно поговорить.       Избитая фраза, прозвучавшая излишне пафосно и обречено, но ее фантазии и сил не хватило на что-то остроумное. Роуз устала играть с Алфи в какую-то словесную чехарду, его изощрённый способ пытки, что не давала их браку развалится и в тоже время разрушала его ещё больше.       — И о чем же ты хочешь поговорить, золотко? — он не звучал ни серьёзно, ни озадачено, хотя следовало.       Может, если бы он хотя раз отнеся к ней без пренебрежения, тогда то, что тлелось между ними годами, чувство близкое к любви, но так ею и не ставшее, ещё можно было спасти. Но не к чему было сетовать на судьбу и перечислять бесконечные «если», когда все рушилось окончательно.       — О том… — ей было невыносимо трудно начать с самого болезненного, и вот поддавшись простой человеческой слабости, надежде, спросила следующее: — О том, что мы бы смогли стать счастливее, если бы попытались?       Алфи нахмурился и, стуча тростью, подошёл к ней ближе. Его редко можно было увидеть таким — лихорадочно анализирующим ситуацию, почти теряющим над ней контроль. Интересно, а он будет выглядел также, когда осознает, что потерял ее саму?       — Что ты хочешь от меня? — в его пытливом взгляде проскочила тень призрения. — Новые драгоценности, шелка или увеличения твоих расходов? Ты могла просто попросить о деньгах, не тревожа меня пустой игрой своих наигранных эмоций.       Ей точно залепили пощёчину — Роуз резко отвернулась, обижено поджав губы.       — Ты думаешь, что мне нужны от тебя только деньги?       — Мы уже это проходили, золотко, — Алфи устало махнул на неё рукой и подошёл к столу, чтобы налить себе джин. — И каждый раз твои дурацкие страдания были забыты за размером моего кошелька.       Нельзя была сказать, что сказанное было ложью, ведь она и вправду часто прощала, замалчивала и игнорировала многие вещи, руководствуясь собственным комфортном. Но любое терпение кончается, любые уверения сходят на нет, когда ты начинаешь чувствовать нечто ещё — то, что за гранью положения в обществе и денег. И Томми помог ей это почувствовать, как бы сильно она не прикипела к Алфи за эти годы.       — Но может, — последовала ещё одна отчаянная попытка, — мы могли бы съездить куда-то вместе? Сменить обстановку? Переехать из этого лживого Камден-Тауна…       Выпитый стакан со звоном опустился на стол, и послышалось недовольное:       — Ты забываешься, Роза. Я стерплю многое, но не стану потакать твоим переменчивым капризам только потому, что тебе стало скучно.       — Если бы мне было просто скучно, я бы перед тобой не распиналась сейчас, — последовал тяжелый вздох, — но мне невыносимо бездействовать в нашем положении.       — Какие слова пошли, — его серые глаза засверкали гневными отблесками, — и какое же у нас положение, золотко?       Отступать было нельзя, как бы во рту не пересохло, а страх липкими щупальцами не опутал сердце. Вот он — последний шаг в неизвестность. Она была обязана оставаться храброй до конца.       — Брак на грани развода.       Это был приговор, страшное сочетание слов, невозможное к пониманию и не подлежащее забвению прямо, как и их любовь изначально.       — Вот как? — тихо начал Алфи, но это спокойствие пугало больше, чем любые крики. — Хочешь развестись?       — Я не хочу, — честно ответила Роуз, — не хочу и никогда не хотела. Но… Выбора у нас нет. Боюсь, поздно что-то исправлять. Наши отношения развалились на части, Алфи, если были когда-либо цельными вообще.       Сибил жалобно заскулил в углу, когда все тот же стакан слетел со стола и раскололся вдребезги от одного рассерженного движения Алфи. Звук бьющегося стекла — спутник ее свадьбы и видимо теперь и ее развода.       — Я знаю в чем дело. Я, мать его, знаю в чем дело, — он прищурился и тыкнул пальцем в обвиняющем жесте. — Не делай вид, что ты просто вся исстрадалась, такая несчастная, от жизни со мной — не так давно тебя все устраивало. Но теперь тебе бошку вскружил кто-то помоложе и поизобретательнее… Решила, что там тебе будет счастье, да? Боюсь тебя разочаровать, но в подонке Шелби нет ни капли искренности, чтобы тебе не эта сволочь обещала. А он отлично умеет заговаривать зубы, скотина этакая.       Она чувствовала себя пойманной не месте преступления, испуганной и смущенной. Да, что-то новое и прекрасное появилось в ней из-за Томми, но это бы там никогда не проросло, если бы Алфи не оставил ее душу бесконечной пустыней, заброшенной и измученной.       — Дело не в нем! — сорвалась Роуз, хотя молила саму себя сохранять спокойствие. — Чтобы его побрали черти, не в нем, а в нас с тобой! Я хочу быть любимой, Алфи, и я устала добиваться этого от тебя. Год за годом я пробиралась по дюймам к твоему сердцу, но каждый раз ты отталкивал меня на милю! Но тебе никогда не нужна была моя любовь, верно?       Что-то, глубоко спрятанное внутри него под надменным безразличием, надломилось. Он отвернулся, но эта краткая заминка, мимолетное доказательство, что у него есть сердце, исчезло также быстро, как и появилось. Алфи снова посмотрел на неё и в его взгляде затрепетало нечто тёмное, пугающее и завораживающее одновременно.       — Не будь дурой, что — пронёсся угрожающий тон, — поверила, будто этот хитрый цыган жаждет быть с тобой? Разуй глаза — тебя используют! Он хочет отыметь мой бизнес и впридачу, как трофей, отыметь ещё и тебя. А ты придумала себе сказочку о любви, чтоб тебя, — он скривился от самой мысли о чём-то подобного. — Он бросит тебя в тот же момент, когда вытащить свой паскудный член, и поминайте как звали!       Роуз хотела возразить, но едва собралась, чтобы высказать своё недовольство, его голос изменился, стал тише, словно печальнее, словно… Ему тоже было жаль, что между ними все так вышло.       — Я думал, что подготовил тебя к гребанной жизни лучше. Но у тебя, как и был ветер в голове, пока ты порхала по приемам за счёт твоего отца и трахалась с ублюдками, так и остался.       Она отшатнулась, ожидая многих оскорблений и упреков, но так и смогла себя подготовить к его словам. Грудь жгло от обиды, но голова гудела совершенно от другого — практически все сказаное было правдой. Может, шибко экспрессивной, но правдой, что по-своему существу не раз посещала и ее мысли.       Насколько Томми был честен с ней? Насколько она была глупой? Или… насколько сильно Алфи мог ее еще сильнее надломить, как потерявшуюся фарфоровую куклу?       Где-то на краешках глаз скопились слёзы — те, который ей больше не хотелось лить из-за своего мужа.       — У меня сплошной ветер в голове, — глухо и безразлично вторила ему она, — но у тебя, дорогой, нет сердца. И я не знаю, что из этого хуже. Ветреная шлюха и бессердечный ублюдок… Мы друг друга всегда стоили, верно, Алфи?       Алфи подошёл ближе, смотря на неё сверху вниз, и взмахнул с ее щеки ту слезу, что всё-таки сорвалась, несмотря на ее внутренне протесты.       — Всегда были одним и тем же, пока ты не предала меня, — сказал он совсем шепотом, будто не обвиняя, а желая ей приятных снов или признаваясь в любви.       — Как же это может быть предательство, — Роуз отвернулась и отошла, как можно дальше, чтобы ни знакомый треск его голоса, ни привычное прикосновение его шершавых рук, ни этот въедливый запах дрожжей не заставили ее передумать, — если нас ничего не связывает, кроме собаки, фамилии и не выплаченного мною долга?              Если бы у Алфи Соломонса всё-таки было сердце, то по его потерянному виду можно было бы решить, что в ту секунду оно с грохотом разбилось. Но Роуз хорошо знала, что в груди у него только была дыра, оставленная или немецкой пулей, или чем-то ей неизвестным.       — Твой долг давно уплачен, — мрачно ответил он. — В то, что я не возьму с тебя ни пенни, мне стало понятно уже в ту ночь, когда мы заключили сделку.       Роуз сжала дверную ручку и колебалась, чтобы открыть ее, чувствуя, как тело может в любое мгновение разорвать от рыданий. Их брак был делом решённым, так почему же сейчас ей было так больно?       — Жаль, что ты не сказал мне этого раньше. Для меня же после той ночи ничего понятно так и не стало. Только запутано и темно, как на той улице перед борделем.       Она открыла дверь и ушла подальше из этого дома, из этой жизни, может, в этот раз навсегда.       Алфи не стремился ее догнать и только его громогласный голос летел ей вдогонку, разбивая все иллюзии о том, что их любовь всё-таки могла быть достойна спасения.       — Я не дам тебе развод, чтобы ты могла спокойненько ложится под этого сукиного сына!       Выйдя под порывы холодного ветра, Роуз обречено усмехнулась. Ей не нужен был развод, чтобы это сделать. Ведь больше мужа у неё и не было.       Ее обручальное кольцо слишком легко соскользнуло с пальца и было спрятано в карман пальто, подальше от посторонних глаз.

***

      Внушительная сумма денег и очень надменный вид открывают тебе двери во многие места. После недолгих убеждений работники отеля пустили Роуз во внутрь и указали на нужный ей номер.       Она долго стояла в холле прежде, чем постучать, борясь с сомненьями. У неё наверняка были покрасневшее глаза, искусанные губы и растрёпанная прическа. Не самый соблазнительный вид, а такой, от которого появляется лишь жалость, чем любые другие эмоции. Но Роуз не стала прихорашиваться у зеркала — впервые ей захотелось, чтобы мужчина видел ее настоящей, а не фальшиво идеальной, спрятанной за слоями красной помады и чёрной туши.              Она постучала и точно специально вытащила из причёски последнее шпильки, распуская волосы.       — Роуз?       Томми удивлено уставился на неё, будто силясь понять — наваждение к нему пожаловало или нет. Он выглядел уставшим, в расстёгнутой рубашке и со спущенными подтяжками, явно не ожидавший каких-либо гостей.       Роуз шумно вздохнула. Почему-то его расслабленный и небрежный вид разжег в ней нечто забытое, но такое тягучие и желанное, что хотелось утонуть в этом чувстве. Как и в его синих глазах, рассматривающих ее так пристально.       — Решила воспользоваться твоим приглашением, — нетерпеливо сказала она, заходя в просторный номер, что не выглядел обжитым, только сигареты валялись тут и там, отчего комната, несмотря на открытое окно и высокие потолки, пропахла табаком.       Пропахла Томасом Шелби и вскружила своим запахом голову похлеще любого джина.       — В час ночи? — он закрыл за ней дверь, и что-то в его тоне менялось от лёгкого раздражения до неприкрытого интереса. — Любишь наносить неожиданные визиты?       — Можно подумать, что ты спал, а я так грубо нарушила твой покой, — Роуз подошла вплотную, — или нарушила?       Томми поджал губы, но взгляд выдавал его с головой — его кристальные глаза покрылись дымкой, полной желания и мужской похоти.       Они оба были достаточно взрослыми, чтобы понимать, чем заканчиваются ночные визиты.       Только вот в свете настольной лампы он всё-таки смог ее рассмотреть и озадачено нахмурился:       — Ты в порядке, Роуз?       Она абсолютно точно не была в порядке, но положительно кивнула:       — Лучше всех, Томми.       Должно быть она выглядела потерянной, расстроенной и почти отчаявшейся, раз он без лишних помог ей снять пальто и взял ее руки в свои так, будто умолял за него держатся, как за последнюю надежду перед кромешной тьмой. Может, он ею и являлся. Ей до боли в сердце хотелось в это верить, как ни во что другое, что только существовало.       — Я буду чувствовать себя меньше мужчиной, если не предложу помощь, — вроде сказано и небрежно, но Роуз сразу распознала за этим обманчивым шлейфом искреннее беспокойство.       — Боюсь, что твоя помощь может сделать только хуже, — ей не нужно было объяснятся, чтобы стало понятно о чем, скорее о ком, шла речь.       Ужас их совместного положения был известен им слишком хорошо.       Словно не найдя, что ещё сказать, Томми невзначай предположил:       — Джин? Виски? Все сразу?       — Хотите меня споить, мистер Шелби? — она насмешливо вскинула бровь, но голос все равно звучал хрипло и подавлено. — Как непростительно с вашей стороны. Только негодяи так поступают с невинными дамами. А вы же не такой? Потому, что я могу влюбиться только в последнего негодяя.       Томми покачал головой, пряча в уголках губ слабую улыбку и поцеловал костяшки ее пальцев в самом нежном прикосновении из возможных.       Будто принимая своё поражение в игре ей непонятной и неизвестной, он прошептал:       — Ты опоила меня чём-то похуже любого алкоголя, и я окончательно потерял понимание, что мне стоит с этим делать.       — Тогда я могу сказать, что ты меня приворожил, — она потянулась к нему, оставляя на его щеке едва ощутимый поцелуй. — Иначе я тоже не силюсь объяснять своё сумасбродство.       — Сумасбродство, — скопировав ее лондонский акцент, ухмыльнулся он.       — А как по-другому назвать то, что я примчалась к тебе глубокой ночью, позабыв о всех правилах приличия?       — А ты значит женщина, что всегда им следует?       — Так оно и есть, — Роуз прошептала ему это на ухо, будто делилась самым страшным секретом, — я самая порядочная женщина из всех, пока дело не касается тебя, Томми.       Она уже не улавливала, когда именно он прижал ее к себе и напористо поцеловал — просто растворилась в объятиях, вообразив, что была там с начала времён и до сих пор. Будто это было единственное правильное место на всем белом свете, где ей стоило быть, чувствовать и любить.       — Я до конца не верил, что ты все же прийдешь, — сказал он, когда ее туфли полетели прочь с ног, а верхнее пуговицы его рубашки были расстегнуты.       Может, если бы не скверный разговор с Алфи, она и вправду бы не пришла, но делится с Томми чем-либо происходящим за дверьми дома Соломонсов ей не хотелось. Роуз могла быть предательницей в глазах мужа, но не в своих собственных — секреты доверенные ей останутся только при ней. К тому же… Верить Томми до конца не выходило. Ей хотелось думать, что их взаимоотношения были настоящими, но сомнения не покидали до конца.       Но в этот вечер она не будет думать об этом. В ее мыслях будет только жар их тел и неутолимая жажда обладать друг другом.       Желание ощущать его везде достигло необратимого апогея, когда он дотронулся до внутренней стороны ее бёдра, откидывая ткань платья в сторону, как что-то ужасно раздражающее и ненужное. Его мозолистые пальцы прочертили дорожку вверх, и глухой стон вырвалась из ее горла.       Его одного требовательного движения хватило, чтобы ее ноги раздвинулись в стороны, а тело податливо расслабилось.       — Не думал, что это будет так просто, — прошелестел его хриплый голос между влажными, потерявшим полный контроль, поцелуями.       — Проще, чем я могла себе представить, — прозвучал такой же надменный ответ, стоило Роуз специально прикусить его губу, оттягивая ее и оставляя на нежной коже небольшую ранку, как метку, что теперь он мог принадлежать лишь ей одной.       Томми тяжело задышал, а его взгляд стал беспросветно тёмным. И после этой секундной заминки — слабости, когда они снова рассматривали друг друга, как впервые — он прижал ее крепче и резким движением вошёл в неё двумя пальцами.       Краткая боль сменилась тягучим удовольствием. Что же, он в отместку грубо помечал, что и она принадлежала только ему и никому больше.       Движения внутри были нежными и медленными, подготавливающими, но Роуз, изголодавшиеся по настоящей близости, казалось было достаточно и этого, чтобы начать проваливаться в пучину удовольствия.       Роуз вцепилась в складки его рубашки и потянула Томми на себя, позволяя им повалиться на широкую кровать. Она обхватила его бёдрами, прижимаясь, но его рука тут же выскользнула и переместилась вверх по животу, забираясь под складки платья.       Это вдруг стало ее ужасно раздражать, и она приподнялась на локтях, отталкивая его от себя одним нарочито элегантным движением ноги. Томми перехватил ее лодыжку с лёгким недоумением, но, кажется, почти сразу догадался, какую игру она затеяла. Медленно, мучительно растягивая время, он стянул с неё один белый чулок, затем — второй, а после зацепил застёжку ее платья и стащил такую ненужную одежду, бросив ее через изголовье кровати.       Этот наряд был пошитым на заказ и непомерно дорогим, чтобы с ним так обращаться, но за него уплачивал муж так, что даже если бы Томми разорвал ткань в клочья, Роуз только поблагодарила бы его за это. И эта в какой-то степени подлая мысль пронеслась по ней волной возбуждения, заставляя ее поцеловать Томми с отчаянным искуплением,       дарованным женщинам лишь разбитым и кем-то покинутыми.       Остатки их одежды в промежутках между хаотичными прикосновениями были разбросаны по всему номеру вслед за дурацким платьем.       Она чувствовала его разгоряченное тело так же, как осязаемо могла ощутить их чувства, и как вслед нечто твёрдое уперлось ей в бедро. Томми должны быть по своей заученной привычке окончательно прижал ее к матрасу, навалившись сверху, и как бы все внутри Роуз не ныло, тот час требуя большого, она пересилила чудовищную расслабленность и впервые за свою жизнь изменила положение дел. Рывок — и теперь она оказалась сверху, насаживаясь на него сама, без ожидания мужских инструкций.       С Алфи все было наоборот — она никогда не смела противится, как бы порой некомфортно ей не было, но теперь… Она была во главе и, кажется, начинала входить во вкус.       Роуз выгнулась в спине, задавая темп плавными движениями бёдр, и Томми едва слышно застонал, откидываясь головой на подушки. Его руки поочерёдно сжимали ее груди, пока она нагибалась все ближе к нему, но мучительно медленно ускоряясь и практически не позволяя проникать ему глубже.       — Роуз… — ее имя точно отпечаталось на его в губах от постоянного повторения. — Пожалуйста…       Она и не думала, что заставить кого-то умолять может быть так приятно. Особенно кого-то, кто никто ни о чем не молил, даже в самые тёмные моменты.       Благодаря пьянящему чувству собственного превосходства, Роуз позволила ему взять нужный темп и вскоре пожалела об этом, едва ли не давясь стонами от резкого напора и лихорадочных движений.       Потребовалась некоторое время, чтобы привыкнуть и двигаться вслед за ним, но каждая минута того стоила. Становилось невыносимо жарко и также невыносимо хорошо до одури, красных следах на ягодицах и влаги между внутренней стороны ее бёдер.       Томми был везде — в ней самой и снаружи — и даже ее сбитое дыхание оказалось у его шеи, словно ничего иного в этом мире больше не существовало. Только он.       — Господи, Томми…       Роуз захныкала, понимая, что не выдержит больше и была права — следующего резкого движения хватило, чтобы ее глаза закатились и последний стон зазвенел в ушах.       Он закончил следом, облокачиваясь об ее обмякшее тело в завершающей волне напряжения, и оставил на ее шеи, подобно преданной благодарности, смазанный поцелуй.       Превозмогая усталость, они свалились на разные стороны кровати, касаясь к друг другу плечами.       Роуз потеряла счёт времени, расслабляясь и проваливаясь в полудрему, но чужое тёплое дыхание щекочущее шею разбудило ее.       Она думала, что Томми сам давно уснул, но, повернувшись, стало понятно, что он смотрел на неё, будто надеясь понять, кем она была на самом деле и силясь запомнить ее черты.       — Все иначе, — сказал он задумчиво и отстранённо, будто самому себе, а не ей.       — Иначе?              Роуз улыбнулась несвойственно для ее капризных тонких губ — мягко и ободряюще. Эта особая улыбка береглась только для особых, важных случаев, и для самых дорогих ей людей. Каким-то странным образом Томас Шелби попал в эту категорию очень быстро, опередив даже ее мужа.       Может, ее улыбка возымела чудодейственное средство, а может что-то иное в ней зацепило его, будь то вся мягкость ее черт или распутанные волосы, что касались его плеч, но Томми ответил:       — С тобой все иначе, чем с любой другой женщиной, которую я знал.       — Это хорошо или плохо?       Он пожал плечами, отчего ее лицо сразу поникло. Его вдруг рассмешила ее искренняя реакция, и он тоже улыбнулся так, что Роуз захотелось украсть эту улыбку себе и не показывать ее больше никому на свете.       — Роуз, мне хочется думать, что это чертовски хороший знак.       — Мне тоже. Происходящее действительно кажется другим и… Правильным.       Она положила руку ему на щеку, поглаживая кожу большим пальцем, и аккуратно поцеловала его в краешек губ.       Томми прижался к ней ближе, и так они и уснули, не разу не заговорив о любви, но взаимно чувствуя, что она была рядом. Сидела подле кровати, подкравшись незаметно и не смея тревожить обретённый ими покой.