Золотая жена

      — Мы встретимся вновь, когда я возьму ситуацию под свой личный контроль, — вот, что сказал ей Томми перед тем, как уйти из ее жизни.       Ему даже не хватило смелости подарить ей обещание — сделать вид, что он сдержит слово. Каким бы ужасным по отношению к ней не был Алфи, он оставался честен, но Томми был другим. Врать у него получилась слишком хорошо — должны быть впитал это умение с молоком матери, как и гадание на картах, угон коней и любовь к золоту.       Что ж, Роуз тоже была золотой, ценной и желанной, и получив ее, Томми поступили так, как предостерегал ее муж. Исчез, криво улыбнувшись напоследок.       Такими были ее самые мрачные и нелюдимые мысли, пускай внутри ещё тлела надежда на лучшее. Трудно было признавать, что он сумел так быстро влюбить ее в себя и это чувство не проходило бесследно, даже когда время утекало сквозь пальцы без весточки от него.       После той ночи в отели они ещё виделись, но кратко и смазано. Тихо говорили то у крыльца ее дома, то сидели в холе отеля и даже однажды она приехала в Бирмингем, подальше от лишних ушей и врагов. И каждый раз Томми становился все более нервным и взвинченным, постоянно оглядывающимся, а порой и откровенно грубым. Как только его тон начинал напоминать излюбленную интонацию Алфи — напористую и пресекающую любые возражения — Роуз старалась одергивать его, как бы ее сердце не таяло от одного его мягкого прикосновения и украдкой замеченной улыбки.              — Уж прости, но это тебя не касается, Роуз, — сказал он ей в тот вечер в Гаррисоне, последний, когда она посетила Бирмингем.       — Уж прости, что я пытаюсь тебе помочь, — вторила она ему, резко подрываясь с места и оставляя свой джин нетронутым.       — Я не прошу твоей помощи, — он покачал головой. — Это исключительно дела моей семьи.       — Надо же! — она театрально хлопнула в ладоши. — Как я могла только допустить мысль, что любовница имеет право открывать рот. Моя оплошность, мистер Шелби.       Он нахмурился, разрываясь между желанием наорать или простить ее, и второе удивительным образом в нем победило.       — Перестань, — его взгляд становился мягче, осматривая ее бережно и вкрадчиво. — Я делаю это для нашего будущего.       — Если это будущее будет наше, — с нажимом ответила она, — то будь добр ставить меня в известность. Если ты этого делать не собираешься, то это будет исключительно твоё будущее, но никак не мое.       Роуз устала глотать обиды и отмалчиваться, с лихвой поняв, что такой подход не спасёт отношения. И же Томми должен был решить готов ли он к подобному или нет.       Он не был из тех людей, кто делился чём-то важным даже с самыми близкими. Будь то планы, мысли, эмоции или решения. Томми привык решать все сам, не полагаясь ни на кого на свете, и было видно, как тяжело ему открыть что-либо женщине, которую он в какой-то степени любил, пусть до сих пор ей в этом не признался.       Вот только Роуз не собиралась играть в услужливость. Как показала практика ее дурной характер просто не был приспособлен к образу тихой и покладистой жены. В первый раз ее притворство вышло ей же боком и повторять такую ошибку было бы кощунством с ее стороны.       Однако Томми не ожидал, что любимая жена могучего Соломонса могла быть такой напористой и упрямой. Рассчитывал на золото, а получил медь в лучшем случае. Хотя Роуз куда больше нравилось сравнение со сталью — быть податливым металлом ей не подходило от слова совсем.       — Хорошо, — точно сквозь зубы сдался он, устало потерев переносицу. — Сядь и допей этот дурацкий джин, а не стой с таким видом, будто ударишь меня своей сумкой при первой возможности.       Она едва сдержалась, чтобы не закатить глаза, но послушно опустилась на соседний стул и залпом выпила уже почти тёплый джин. Если Томми запихивал свою гордость куда подальше ради неё, то и ей стоило быть по-спокойнее. Потому что ее сумка действительно была тяжёлой, а лицо Томми — близко.       — Я считаю, что нам нужно не пересекаться определенное время, — отрешено, но с почти незаметной грустью, начал он. — Ты никогда не разведёшься, если о нас будет публично известно.       Иными, менее аккуратными, словами было сказано, что Алфи, из упёртой мужской вредности, не даст ей развод, если будет знать, что она счастлива с кем-то другим. Особенно если этот кто-то его личная кость в горле — хвалённый Томас Шелби.       — Наши отношения, — Томми прокашлялся, будто все ещё не был уверен, как назвать то, что происходило между ними, — в их сегодняшнем положении могут быть небезопасны для тебя в первую очереди. И мои враги, и Алфи будут знать наше слабое место и обязательно этим воспользуются.       Назвать слабым местом — именно так гангстеры признавались в глубокий привязанности и чувствах. Как возвышенно и романтично.       — Неужто не защитишь меня? — с издевкой поинтересовался Роуз.       Он сделался мрачнее тучи и только Боги знали, что именно его сдерживало от того, чтобы не устроить ей взбучку.       Может, она действительно стало его личным, самым сокровенным, слабым местом.       — Помимо этого мне нужно закончить очень много дел в Лондоне, — все тем же спокойным тоном продолжил Томми. — Если я этого не сделаю, то это плохо отразится на моей семье и бизнесе.       Роуз же устало хмыкнула. Вот они и подбирались к настоящей сути вещей.       — А пока ты, скажем так, — Роуз не собиралась быть аккуратной, раз Томми решил, что она стоит где-то ниже бизнеса в цепочке его ценностей, — крутишь со мной шашни, то на поддержку Алфи тебе расчитывать не прийдется. Конечно, как помогать человеку, который за спиной трахнул чужую жену без зазрения совести? Очень свинское отношение к партнеру, знаешь ли, Томми.       Томми скривился от ее формулировки, но вымучено кивнул. Ситуация и вправду была паршивая, и чувства между ними ее не улучшали. Скорее делали ещё более безнадёжной.       — Я постараюсь уладить все быстро, Роуз, — без раздражения и злости, а просто очень устало ответил он.       — Как много времени тебе понадобится? — ее голос прозвучал на удивление мягко, с почти нескрываемой надеждой.       Он покачал головой, будто с болью признавая собственную беспомощность, но Роуз перехватила его руку и крепко ее сжала. Это было ее обещание, заявление, что она перетерпит многое ради их возможного счастья.       — Я буду ждать, Томми.       Его губы тронула короткая полуулыбка, вслед за которой он поцеловал тыльную сторону ее ладони. В полумраке задымлённого пустого паба его глаза казались ещё более синими, пугающими, но не менее притягательными в своей бесчеловечности.       — Но ты же будешь мне писать время от времени? — ее невинный, почти девичий, вопрос повис в воздухе, а он умело сумел проигнорировать его, настойчиво поцеловав ее в губы.       Она безвольно обмякла и, кажется, забыла обо всем на свете и только совершенно другой ответ был сказан вкрадчивым шепотом.       — Мы встретимся вновь, когда я возьму ситуацию под свой личный контроль.       И после этого он ещё долго не выпускал ее из своих объятий, будто тишина этого места скрывала их слишком хорошо, что видеть, пока не явились его братья, чтобы отвезти ее к вокзалу.       Ее губы болезненно ныли всю дорогу до Лондона, словно знали, что это было прощание намного раньше, чем сама Роуз могла себе в этом признаться.       Но дни шли, а тоска тяжёлой ношей обременяла и до того искалеченное сердце. Вера и надежда окончательно ослабли в один из таких мрачных вечеров, проведённых в маленькой комнате под крышей в материнском доме, и Роуз стало тошно от самой себя. Она была взрослой женщиной, давно прошедшей дни беспечной юности, но настолько застряла во времени, что не замечала собственной нелепости. Это было осознание, глупое и очевидное, что бросило ее в дрожь.       В ее годы мама уже вышла замуж за любимого человека, родила двоих детей и вела успешную и счастливую жизнь, взяв на свою плечи колоссальную ответственность. А Роуз все пряталась за спинами мужчин, с опаской взирая на окружающих. Сначала это был отец, потом Джек, а следом Алфи и теперь им стал Томми. Она ждала, что они решат все ее проблемы, отнекиваясь и отшучиваясь, но отражение в ее зеркале покрывалось морщинами и грубело от прожитых лет. Мир за окном стремительно менялся, а она все оставалась глупой пустышкой Роуз, девчонкой в пышных платьях и кудрями у розовых щёк.       Она глухо рассмеялась, смотря на собственное отражение и вдруг поняла странную вещь.       Томми не сможет спасти ее, пока она сама себя не спасёт.              В течении следующих дней она устроилась на работу в один из офисов, помощницей бухгалтера, умело пользуясь остатками своего очарование и знаниями приобретёнными в браке с таким скрупулёзным человеком, как Алфи. Робота с деньгами и числами давалась ей легко, а подцепленная от мужа дотошность делала ее незаменимой сотрудницей. Шли месяцы и несмотря на все предубеждения насчёт женщин витающее в воздухе ее компании, ей повысили как и зарплату, так и должность.       Это были гроши по сравнению с деньгами, которые она получала от Алфи, но они были исключительно ее, заработными честным путём, отчего Роуз ощущала себя самой богатой женщиной на планете.       Постепенно, не без сопутствующей боли и горстки страданий, но она избавилась от зудящего желания носить шелка, тяжелые украшения и меха, решив, что центром всеобщего внимания быть не так уж и необходимо. Любовь к роскоши никуда не делась — просто стало понятно, что с ней или без неё можно было чувствовать себя одинаково уверено и красиво. Ее волосы стали обстриженными на современный короткий манер, а вещи избавились от корсетов и точенных силуэтов. Она выглядела иначе, чувствовала себя иначе — и если кто-нибудь из старых знакомых встретил бы ее на улице, то мог бы и не узнать.       Только фамилия Соломонс навязчиво мерцала в ее документах, но внутри зародилось предчувствие, что совсем скоро там снова появиться простое и забытое имя Флетчер.       Случилось, как она и предсказывала. Вначале вёсны вместе с первыми тёплыми лучами и пением птиц пришло короткое письмо, закреплённое знакомой печатью.       Стало понятно, что Алфи интересовался, а простым языком — следил за ней все это время и теперь желал ещё раз обсудить их совместное положение.       Ей была назначена встреча в Камден-Таун и это вызвало у неё короткую улыбку. Как официально к ней теперь относился тот, кто раньше ее и за человека не воспоминал, а просто за глупую женщину.       Ее не особо хитрый план сработал. Он был прекрасен в своей прозаичности — отсутсвие ее общения с Томми не убедило бы Алфи, что между ними роман закончился. Она бы все сидела у окна, как та девица из сказки, а развод ей было бы не видать раньше собственной смерти от тоски. Но Роуз сделала для чопорной и капризной себя невозможный шаг — устроилась на роботу и стянула с себя шлейф неприкосновенности.       Такое удивило самого Альфреда Соломонса и заставило задуматься о настоящих причинах ее ухода. Может, дело было не в мужчинах и ворохе спутанных чувств, а в ней самой.       Роуз ступала по изученному коридору к изученной двери, утопающей в полумраке. Стук ее низких каблуков был едва различим, а походка стала неспешной. Мимо проходящее сотрудники больше не робели и не кланялись при ней. Должно быть не узнали, а может и вовсе забыли о ее существовании стоило ей перестать здесь появляться на ежедневной основе.       Ее образ перестал быть пугающе влиятельным и это радовало куда больше, чем расстраивало.       Кажется, так начинался свобода.       — Миссис Соломонс? — донёсся знакомый голос, заставивший ее встрепенутся.       — Олли, — она впервые взглянула на него без снисхождения, устав исполнять неподходящую ей роль. — Давненько мы не виделись. Как поживаешь?       Олли долго подбирал, что ответить и, подавшись какому-то порывы, вдруг выпалил:       — Не мое дело, но… Это конец, да?       — Боюсь, что да, — последовал уверенный ответ, не лишённый тени разочарования. — Если мы встретимся когда-либо еще, ты уже не сможешь называть меня фамилией Соломонс.       Он нервно взъерошил свои волосы, будто его худшее опасения подтвердились.       — Вы думаете, что это правильное решение?       — Единственное правильное.       — Тогда… — собираясь с духом, Олли всё-таки попросил ее, — тогда будьте с ним помягче сегодня. Практически все время, как вы ушли, он то и дело сидит с собакой на коленях и смотрит в пустоту. Я никогда не видел его таким.       Это должно было ее безмерно тронуть, и где-то всё-таки тронуло, но было слишком поздно. Одной тоской за ней не перечеркнуть все плохое, что было до этого.       — Обычно, когда Алфи смотрит в пустоту, то скрупулёзно подсчитывает свои растраты, если ты не знал, Олли, — долго ёрничать у неё не вышло и переживания, что отражались на лице ее собеседника перекинулись и на ее саму. — Не переживай так. Все будет к лучшему, ведь если мы останемся ничего хорошего ждать не прийдется.       Олли вряд ли с ней соглашался, но не смел более задерживать. Он то точно никак не мог повлиять на бардак, что натворили когда-то влюблённые в друг друга Соломонсы.       В кабинете ее встретил неизменный в своём виде Алфи, облаченный наряд довоенного прошлого и будничные дела. Он поднял на неё взгляд, оторвавшись от бумаг, и оценивающе осмотрел.       Хмыкнул, будто его совершено не удивлял ее новый внешний вид, и то ли оскалился от увиденного, то ли одобрительно улыбнулся.       — Прошу, Роза, — со всей галантностей он предложил ей сесть, а сам откинулся на спинку стула, в расслабленном жесте раскинув руки за шею.       — Рада, что мы можем ещё раз все обсудить, Алфи, — не рассыпаясь на бессмысленные вежливые приветствия, сразу перешла к сути Роуз.       Несмотря на всю ее нарочитую отстранённость и маску холодного безразличия, где-то глубоко внутри она была рада видеть его таким, каким запомнила в последнюю встречу и каким когда-то любила. Ее взгляд невольно смягчился, как бы она не старалась иначе, когда ей удалось словить блики тоски на радужке его серых взгляд.       Они оба скучали, хотя и никогда не смогут признаться в этом друг другу.       — Смотрю, холостая жизнь пошла тебе на пользу, ага, — насмешливо отметил он. — Решила стать как это там, одной из этих напыщенных феминисток? Уже возглавляла рабочие страйки? Не хорошо так — таким дамам лучше не появляться в приличном обществе.       Трудно было сказать, где заканчивалась шутка, а начиналось презрение, но Роуз не обижалась. Таким уж был ее Алфи и другим он не станет вовек.       — Ты и сам знаешь, что нет, раз следил за каждым моим шагом последние пол года.       Алфи развёл руками, будто бы был совершено ни при чем, но они оба прекрасно знали, что эта была их любимая маленькая игра в ложь, в которой не было победителей, одни лишь проигравшее.       Он закурил толстую сигару, а Роуз лишь привычно на это скривилась. Чопорность никогда не покинет ее, сколько бы других привычек ей не удалось сменить.       — Что, не стала достаточно прогрессивной, дабы начать курить?       — Прогрессивность и идиотизм — это противоположные вещи, Алфи.       Он покачал головой, не переставая ухмыляться, и затянулся, выпуская дым в потолок.       Табак, дрожжи и можжевельник — запах, который всегда будет клубится вокруг неё, сколько бы она не пыталась отмыться.       — Жаль, что твой любовничек тебя бросил, — словно невзначай, напомнил он. — Видимо, мое расположение оказалось ему нужнее.       Роуз пыталась казаться непроницаемой, но что-то внутри заныло и уголки губ резко опустились. Ясные синие глаза мигали перед ее взором перед каждым пробуждением и каждым сном, но их обладатель так и не появлялся в ее реальности долгие пол года.       — Ненавижу признавать это, — в ее нарочито довольном тоне так и сквозила нескрываемая грусть, — но ты оказался, как и всегда, прав, Алфи.       Он было хотел продолжить насмехаться над ее глупой женской доверчивостью, но удивительным образом ее тоска тронула и его самого, и он поинтересовался:       — Золотко, неужели этот цыган разбил тебе сердце?       Алфи никогда не был участлив, когда сам был виной ее слез, но какая-то его часть не позволила бы ему быть равнодушным, если кто-то другой надругался над чувствами его бывшей жены. Хотелось надеется, что это были остатки сострадания, а не его жадная и собственническая натура.       — Прошу тебя, — она глухо и совсем не к месту рассмеялась. — Конечно, нет. Ты первый мне его разбил, а Томми… Так, потанцевал на осколках.       Роуз крепко сжала край своей сумки, хватаясь за единственное, что могло удержать ее на плаву.       На его лицо легла едва заметная тень сожаления и тоски о чём-то невозвратимым. Пришёл черёд и ему понять, что настало их прощание.       Алфи достал документ из дальнего ящика стола и протянул его ей без лишних объяснений. Она и так знала, что там будет, как и знала, когда подписывала договор с ним в первый раз. В вещах формальных ее муж до ужаса предсказуем.       Пробежав глазами по строчками, она не подметила нового. Ей не доставалось абсолютно ничего. Ни фунт, ни фотография, ни даже их собака… Как они и договорилось все нажитое в браке оставалось за ним, а она уходила с тем же с чем и пришла. С глухим и бесполезным ничем.       Только последнее строки заставили ее перечитать написаное дважды.       — У меня есть трастовый фонд?       Алфи раздражено хмыкнул, будто его оскорбляло ее неподдельное удивление.       — Не у тебя, золотко, а у наших детей, — со вздохом бесконечной усталости объяснил он, — но так как их у нас нет и уже никогда не будет, то накопленные инвестиции переходить в твою собственность.       Она уставилась на него во все глаза, должно быть выглядев очень глупой. Но накинуть хотя каплю хладнокровия не вышло — поражать ее муж всё-таки умел.       — Во имя всего на свете, Роуз, — Алфи взвёл руки к небу в излишне драматичном жесте. — Не оставлю же я тебя без гроша в кармане, выкинув на улицу? Я, конечно, ценю твою амбиции и они даже меня восхищают, но лучше иметь финансовую подушку безопасности, не находишь? Чтобы ты снова не вздумала переться на панель или заключать сделки с такими людьми, как я.       Ее поразила его честность, которая была редким спутником их отношений. Видимо напоследок он решил показать все самое лучшее, что было в нем, чтобы ей стало паршиво от принятого решения… Или несмотря на все, он вправду о ней беспокоился.       Но плевать на это и на тёплый огонёк, что загорелся в его знакомых серых глазах. Роуз знала его чертей достаточно хорошо, чтобы не купиться на мгновение любви между ними.       Она размашистым почерком подписала контракт и едва не выронила ручку от нахлынувших эмоций.       Вот и все. Она снова стала просто Роуз Флетчер и Роуз Соломонс исчезла, даже не попрощавшись. Она стала свободной.       И это было самое прекрасное чувство в ее жизни.       Алфи сразу подметил радость в ее чертах и только улыбнулся в ответ, но так грустно, что ее сердце сжалось от этого вида. Но только на одно короткое мгновение, которое тут же исчезло, уступив место другому чувству — безмятежной уверенности, что завтра будет лучше, чем вчера.       Алфи снял обручальное кольцо и положил на стол, а она последовала его примеру. Золото заблестело в свете лампы, как последнее напоминание всего былого, что было между ними. Ведь теперь ничего иного и не существовало вовсе.       — Поздравляй меня с Ханнукой и Песахом, — Роуз поднялась и подошла ближе, чтобы последний раз к нему прикоснутся, оставив мягкий поцелуй на его лбу, — а то забуду про них и не буду отмечать. А мне бы не хотелось забывать обо всем.       Она говорила не о праздниках, а чём-то более сокровенном и важном, но он понял ее, как и всегда, без лишних слов.       Утвердительно кивнул и бережно сжал ее руку, а потом сделал то, что следовало сделать ещё очень давно — отпустил.       — Найди себе кого-то получше меня и Шелби, золотко. Ты заслуживаешь намного большего, чем любой из нас может когда-либо дать. Такие люди, как мы с ним, не способны любить кого-то, кто любит так пылко, как это делаешь ты.       Это были слова, которые не были бы сказаны, если бы Алфи бы не позволил какой-то забытой, но мягкой части себя проснуться. Так, напоследок, совсем ненадолго. Миг — и будто ничего и не было, и привычная насмешка окрасила его лицо.       У двери ее снова окликнули:       — Шалом, Роза.       Роуз улыбнулась размытым воспоминаниями — тому, как он протягивал ей руку, и они впервые здоровались. Видимо, так же они и прощались.       — Шалом, Алфи.       И она знала, что больше никогда не произнесет это вновь.

***

      С первыми лучами мая город наполнился неожиданной лёгкостью — такой, которая бывает только в самом буйстве весны. Косые ливни сменялись ясным небом, а земля покрывалась зелёной постелью. Все вокруг начинало цвести и радовалась лишь от одного этого факта, но только Роуз не могла унять навязчивого чувства неполноценности.       Ее не пугало навалившееся одиночество — робота с лихвой забирала лишнее часы досуга, и она находила неизмеримое удовольствие в своей самостоятельности. Многие ее еврейские подруги скрашивали выходные своими визитами. Их так забавляло, что Роуз умудрилась стать на ноги без мужчины, будто глазели на диковинку из заморских стран, не без доли восхищения. Они засыпали ее сладким и бесконечными вопросами, и впервые она не боялась честно на них отвечать. Больше не было мужа, а значит не было и образа, которому нужно было соответствовать.       И все было хорошо, но… Прав был Алфи, говоря, что все до этого злосчастного слова не имело смысла. О ее переживаниях не знала ни одна живая душа — только жалости ей ко всему прочему не хватало. Она не собиралась быть несчастной разведённой женщиной, пусть и брошенной и была не бывшим мужем, а практически незнакомцем.       Хотя ее общения с Томми пошло ее семье на пользу. Джек получил так называемое повышение среди Козырьков и был переведён в Лондон, хоть и диву давался, чья эта была заслуга. Но Роуз от этого только вздохнула спокойно — больше не было у неё причин появляться в этом поганом Бирмингеме.       Единственное, что было однозначным плюсом в роботе Джека так это возможность невзначай интересоваться новостями о семействе Шелби. Правда, последнюю нельзя было назвать приятной. После стакана виски Джек проболтался мол главного из них не было видно в последнее время, из-за какой-то замужней женщины. Вначале, Роуз вспыхнула от таких слухов, но тут же спустилась с небес на землю, стоило ее собеседнику уточнить:       — Да, муж какой-то богатый американец, а она работала в военных структурах. Но меня в подробности, конечно, не посвящают. Так, Джонни выложил мутные слухи по пьяне.       Но и этих «мутных слухов» ей было достаточно, чтобы подытожить — у Томми была другая женщина, и повинуясь року судьбы, тоже замужем. И неизвестно, чей развод он ожидал больше. Но сегодня, собравшись дома у матери, она с семьей отмечала то ли хорошую погоду, то ли то, что малыш Джейки научился читать. Сути встречи никто и не знал, да и знать на хотел, пока в этом шаре семейной идиллии отец играл в шутливые догонялки с сыном, бабушка мирно читала в кресле, а мама и тетя украшали первыми ягодами только что испечённые пирожные.       В маленькой кухне наконец-то стало уютно спустя годы, когда здесь же разбивались на части чью-то девичьи мечты.       — Всё-таки, — не отрываясь от клубники, умиротворено сказала Энн, — я рада, что вы с Алфи разошлись.       — Это было неизбежно, — пожала плечами Роуз, наблюдая через щель в двери за Джеком и не испытывая к нему абсолютно ничего, кроме какой-то вынужденной семейной привязанности.       Даже хотелось сказать ему спасибо, что их дороги тогда разошлись — сам того не зная, он сделал ей незаменимую услугу. Вместе у них ничего бы не вышло, а порознь им удалось стать лучше.       — А я рада, что вы с Джеком нет, — хмыкнула себе под нос Роуз, — выглядите счастливыми, несмотря на… Многое, скажем так.       Энн резко напряглась и отложила миску с порезанной ягодой. Ее взгляд нервно заметался по кухне, силясь зацепится за что угодно, только не за озадаченное выражение лица сестры.       — Ты чего, Энни?       — Я… — ее привычный тонкий голос вдруг сменился настойчивой интонацией, будто это говорила их мать, а не Энн. — Давно должно была тебе все рассказать. Это так неправильно и не было бы дня, чтобы я не корила себя за это. Тебе лучше сесть, Рози.       Роуз вскинула бровь, наблюдая на то, с какой серьёзностью Энн к этому относилась. Неужели сестра считала, что ее чём-то можно шокировать? Кажется, она забывала в каком окружении Роуз провела последнее годы и все ещё представляла пред собой непутёвую младшую сестру.       Хотя то глупое создание вряд ли бы с вальяжным видом облокотилось бы об край кухонного стала и вставило бы руки в карманы новомодных широких брюк. Смешно — она так легко цепляла привычки мужчин, которых любила, будто хотела украсть что-то, принадлежащее только им.       — Вся во внимании.       — Даже не знаю, с чего начать, Роуз, — дурной знак, если Энн начинала называть ее полным именем, — прости меня, хотя мне нет прощения.       — Ты о чем сейчас? Если это действительно, что-то серьезное, то не тяни резину, ага.       Роуз даже не успела себя одернуть, как ее устами точно заговорил Алфи. Их совместная жизнь повлияла на неё сильнее, чем ей хотелось об этом думать.       Энн же подошла ближе и взяла ее за руку, совсем, как в детстве, когда они убегали на поиски несуществующих приключений через буйные ручьи и цветущее поля.       — Тогда, на фронте, — хороший разговор не мог начинаться со слов о времени, когда все полыхало пламенем, — я была инициатором того, чтобы мы с Джеком нашли любовь в друг друге.       Роуз раздражено вскинула бровь. Ее чувства давно прогорели и нечего было ворошить прошлое. Чтобы было, то прошло.       — Спасибо за уточнение, но зачем мне это знать?       — Потому что… — Энн покрепче перехватила ее пальцы. — Потому что я была прекрасно осведомлена о том, что происходило между вами двумя до меня. И что вы переписывались. Именно я попросила его не обрывать вашу связь через письмо — так мне было стыдно… А потом я забеременела и уже ничего нельзя было изменить.       Роуз долго не могла уловить всю суть слов, но когда осознание щупальцами проникло в голову, только лишь горько усмехнулась. Вывернула руку из сестринских прикосновений, да похлопала ту по плечу в ребяческом жесте.       — Мне следовало догадаться раньше, — пытаясь вспомнить смазанные отрывки своей довоенной жизни, размышляла вслух она. — Ты всегда была в него влюблена, верно? Я была просто слишком молодой и ветреной, чтобы это заметить… И когда появилась возможность, ты пришила его к себе. Ловко провернула, ничего не скажешь.       — Война — это сложно, Рози, — покраснев до самых кончиков ушей, ответила Энн. — Многому, что случилось тогда нет прощения. И должно быть нам с Джеком тоже нет.       — Я знаю, что война — это сложно, — Роуз не позволила себе отвернутся от нахлынувших чувств, заставив себя упрямо смотреть на сестру, — и я знаю, что не ты, не Джек не вернулись домой теми, кем уходили. И да — я всегда буду благодарна за ваш подвиг. Но ещё я знаю, что в Англии я осталась одна с тяжелобольной матерью без гроша в кармане. Так, что не делай вид, что те годы прошли для меня легко. Мы все шли на жертвы. Я отдала своё личное счастье взамен на наше спасение.       Энн широко распахнула глаза, вздрогнув длинными ресницами, будто только сейчас, сквозь годы, поняла, как все обстояло на самом деле.       — Подожди… А откуда ты взяла деньги на лечение мамы?       — Смотрю, сегодня день откровений. Так, старый знакомый помог взамен на услугу.       — Какую услугу?       — Стать его женой, — прозвучало буднично, без тени сожаления.       Энн осела на стул и вид ее сделался до того виноватым и опустошенным, что Роуз забросила идею играть высшую степень обиды. Чего с неё толку то, если у неё появился самый лучший племянник на свете в результате всего этого недоразумения.       Разве, что теперь Энн и Джек были окончательно оторваны от ее настоящих чувств и спрятаны глубоко внутрь, несмотря на все, что связывало их до этого. Она будет их любить, но уже не так, как любила раньше, и вряд ли когда-либо поделится с ними самым сокровенным.       Ее милая Энн Флетчер погибла в дыму французских битв и запахе гниющих тел, а новую миссис Саймонс Роуз узнавать по-настоящему не хотела. Ее сестра действительно так и не вернулась домой.       — Ты не сможешь меня простить, да?       — Я давно отпустила всю эту ситуацию, Энн, — заверила Роуз. — И я рада, что моя жизнь не похожа на твою. Боюсь представить, какой бы она была, если бы Джек остался со мной. А теперь… Чего ворошить прошлое? Вы все ещё остаётся моей семьей, а то, что было тогда пусть будет там, где ему и место. Подальше от нашего будущего.       Энн облегчено улыбнулась, до конца не веря, что так быстро все разрешилось. Роуз улыбнулась ей в ответ, думая, что будет скучать по своей старой доброй Энн. Но та леди осталась лишь на фотографиях вместе с девчушкой Роуз, что любила пони, флиртовать с мальчиками и красть леденцы из серванта.       Себя прежних они давно потеряли и это было только к лучшему.       Роуз посмотрела в окно, на весну, цветущую там, и расслаблено зевнула, но ее миг умиротворения прервал раздражающих звон телефона. Он был один в их доме, заброшено весел в прихожей, и им практически не пользовались.       — Я возьму трубку, а ты пока присыпь корзинки сахарной пудрой, — бросила она сестре и удалилась в коридор, по пути размышляя, кто мог их потревожить в выходной день.              Матери бы точно никто не звонил, а ей могли только с работы, но не в вечер воскресенье. Мысль о том, что это у Алфи вдруг проснулись чувства была названа самой абсурдной и была отброшена куда подальше.       — Алло?       В трубке прокашлялись и сказали:       — Роуз?       Она едва не выронила телефон от неожиданности и несколько секунд пыталась просто унять бешеное сердце прежде, чем ответить:       — Это правда ты, Томми?       Конечно же это был он. Его дурацкий акцент улавливался лишь в одном ее имени — никто иной так его не произносил. Только первая радость подначиваемая удивлением сменилась резкой волной обиды стоило ему точно невзначай бросить:       — А кто же это ещё может быть?       — Кто угодно, — раздражено отметила она, — с учётом того, что я о тебе не слышала последнее месяцев восемь или девять. За это время можно было родить!       На другом конце устало вздохнули, и Роуз могла поклясться, что Томми тут же закатил глаза в излюбленном жесте.       — Для тебя не секрет, что я не мог по-другому.       — Конечно, мы ведь так путаем Алфи… Он ведь всесильный, да? Сидит, небось, до сих пор телефонную линию подслушивает. Чего же ты так теперь рискуешь?       Ответом ей послужило холодное молчание, за которым последовало короткое:       — Ты закончила?       Она могла ещё раз сострить, ведь список ее претензий не кончался так просто… Да, толку то. Такая гиблая тактика привела к ее первому разводу, и она надеялась, что последнему. Ведь помимо всей обиды, ей просто было безумно больно осознавать, что Томми не соизволил черкануть хоть строчку за все это время. И любые оправдания тут были бесполезны.       — Я думала, что не услышу от тебя и вовсе, — сдавлено, сдавая всю оборону, проронила она.       — Я же говорил, что выйду на связь, — прозвучало куда более спокойным тоном. — Было много дел, требующих моего постоянного вмешательство.       — И что же, все разрешилось?       — Как протекает процесс развода?       Когда он не хотел что-либо рассказывать, то всегда резко менял тему, обескураживая. Только Роуз уже после второго использования этого приёма просекла всю суть и потому и в этот раз не удивилась его резкому вопросу.       — Так, уже давно истёк, — буднично ответила она, а потом осеклась.       Именно развод, по его словам, был главной причиной их вынужденной разлуки, почему же он не удосужился узнать раньше закончилось ли все или нет?       — Я в разводе больше двух месяцев, — ее голос прозвучал отстранённо и почти что разочаровано, — все прошло гладко и без проблем.       Ожидаемого прилива радости и удивление не было. Все тем же спокойным тоном Томми сказал:       — Я буду в Лондоне через несколько…       — Скажи, Томми, — перебила она его, лихорадочно пытаясь сложить пазл в своей голове и понять, где именно была зарыта ложь между ними, — почему ты позвонил именно сейчас?       — Что за расспросы? — даже сквозь пару слов было понятно, как он нахмурился. — Я не мог выходить на связь, пока не закрыл определённые дела в бизнесе.       Роуз не могла сказать, что именно потянуло ее язык — должно быть ее дурной нрав, но предположение вылезла само собой.       Оно могло быть стократ неверным, только другой возможности его проверить не было и могло не представиться. А она не могла влюбиться окончательно в человека, который ей постоянно врал.       — Некая замужняя Грейс тоже входила в список этих дел?       Это было глупо и безрассудно, но спесивость внутри неё не позволила бы ей промолчать, и вот удивительно — Томми поражено умолк.       К своему глубокому разочарованию Роуз попала в точку.       — О чем ты говоришь? — он звучал убедительно, но не достаточно, чтобы Роуз на это повелась.       — Значит так, Томас, — и хотя она вложила в слова как можно больше холодного безразличия, такой как он легко мог заметить фальшь и тягучую печаль, — я не собираюсь быть запасным вариантом, женщиной, которой можно всегда позвонить, если у первой вдруг не получилось оформить развод. Не нужно было мне врать и рассказывать сказки, что ты с болью в сердце отдалился от меня ради меня же самой. Я ждала тебя, как последняя дура, сожгла все мосты с прошлой жизнью, в ты…       — Тебе нравится все излишне драматизировать? — это был тот самый тон, который использовали, когда пытались вразумить маленьких детей. — Кажется, теперь я понимаю предупреждения Алфи.       Она злобно прищурилась лишь бы не расплакаться и процедила:       — Как мило, что он ко всему тебя подготовил и… Хотя, знаешь что? Катись к черту, Томас Шелби, и можешь сюда больше не звонить.       Роуз не дала ему ответить и резко повесила трубку, чувствуя, как подрагивают губы. Прислонилась к лбом к стене и проглотила нарастающий всхлип.       Или с ней было что-то не так, или она патологически не умела выбирать хороших мужчин. Хотя на что она рассчитывала влюбляясь в отпетых уголовников с манией величия?       Всё-таки от сердца у неё что-то осталось раз до сих пор становилось невыносимо больно, до надрывного плача и полного опустошения. Но такими и были слова той цыганки — что ей прийдется гореть, гореть и гореть, пока не останется ничего, кроме пепла.       А за окном был май — отрада для всех глаз, обошедший в своей теплоте лишь ее одну.