Когда атакует страх

Подошвы ботинок кажутся раскалёнными. Тело будто плавится, и мутный жирный пот, который Дана в очередной раз смахивает с лица, тому подтверждение. «Угораздило же всё проспать. Угораздило же поругаться с этим...» — даже метаясь в водовороте раздражения и обиды, Дана не может оскорбить Джошуа хотя бы мысленно. И словно желая ещё сильнее подточить её выдержку, подсознание превращает злость в печаль, которая, не ведая сострадания, наносит болезненные уколы в сердце. Рано или поздно Джошуа покинет чуждый его природе Нового Ханаанита Умный дом и осядет в Боулдер-Сити. От этой мысли хочется убежать, и Дана невольно ускоряет шаг, чувствуя горячее дыхание сухого пустынного ветра. Боясь отдаления любимого человека, она мчится в противоположную ему сторону. Смешно! Кажется, она даже хохочет. Впрочем, Дана в этом не уверена — своих эмоций она даже не замечает. А тело по-прежнему движется вперёд. На границе Сёрчлайта, укутанного плотным радиационным покрывалом, Дана замирает. Войти в мёртвый город? Позволить его тихой печали резонировать с собственным отчаянием, чтобы в конечном итоге утонуть в давящей, но в то же время такой знакомой — в каком-то смысле даже родной — хандре? Соблазн берёт верх над телом, и Дана делает шаг вперёд. «Может, ты испытываешь извращённое наслаждение, плескаясь в несчастьях и упиваясь собственным страданием?» — жёсткий голос, невидимым молотом вбивающий в мозг гвозди-слова, приводит в чувство. Дана пятится. Медленно, словно обходя затаившегося в засаде зверя, огибает Мёртвый город, печально вздыхающий ей вслед радиоактивными ветрами. Часы на пип-бое показывают полдень. Вторая бутылка чистой воды подходит к концу. Помешкав, Дана выливает часть содержимого на лицо и размазывает, смешивая с пылью и потом. Внезапно отшвырнув бутылку, она хватается за пулемёт, срывая его с креплений на рюкзаке. Мёртвый город не желает отпускать редкого гостя, и в сторону Даны движутся его обитатели. С оглушительным грохотом очереди терзают иссушённые голодом и гамма-излучением тела гулей, но радиоактивное войско не становится меньше. Два...три... шесть чудовищ. Мычат, тянут руки, чтобы вонзить скрюченные пальцы в горячую плоть той, что не похожа на них, и рвать на куски, одаривая город ещё одним призраком-обитателем. Нет! Пулемёт раскаляется, и его клинит. На перезарядку времени нет. Отшвырнув бесполезный огнестрел, Дана вновь заводит руку за спину, и рукоять Инверсионного протонного топора послушно ложится в ладонь. Вторая рука уверенно нащупывает в одном из нагрудных подсумков продолговатый баллончик «Винта». Вдох — глубже, ещё глубже, до боли в рёбрах, до головокружения! До эйфории, что, растекается по крови, тонизируя мышцы приятным теплом. Гули совсем близко. От их вони хочется выблевать завтрак — тот самый приправленный кровью салат. Первый гуль, женщина, замахивается, целясь в горло отросшими когтями. Дана видит, как покачиваются при каждом движении свисающие лохмотья кожи. Иссушенная грудь болтается из стороны в сторону, вывалившись из давно истлевшего платья. До ушей доносится невнятное мычание, бывшее когда-то человеческой речью. Взмах! Когтистая, с облезлыми следами вишнёвого лака рука падает на тёплый камень. Дана едва не касается её лицом, когда в перекате уходит от удара долговязого гуля в обрывках довоенного делового костюма. Не разгибаясь, она замахивается — пока позволяют секунды, — чтобы длинным дугообразным движением перерубить нападающему колени. Когда тело без ног начинает биться в пыли, источая зловонную белёсую жидкость, Дана выхватывает из подсумка баллончик «Турбо». Вдох — короткий, торопливый... ...Мир всё ещё ярок и красочен, но как же медленно теперь его существование... Грязные ступни с пожелтевшими от времени костями, выглядывающими из-под обрывков тканей, опускаются на каменистую землю... Клочья кожи цепляются за колючие кустарники, рвутся и остаются болтаться на ветру... Мычание толпы превращается в низкий утробный гул... ...Бежать... Прочь... Надо бежать... Собственные ботинки с хрустом ломают сухие ветки кустарника... Кувырок... Дотянувшись, влажная от пота ладонь сжимает рукоять пулемёта, одновременно пальцы безногого гуля обхватывают голеностоп... Затормаживают... Тянут в толпу... Велик риск упасть, и тогда всё будет кончено... Приходится развернуться, отсечь гулю руку, а затем со всех ног лететь прочь, с сочащимся гнилостной жижей обрубком запястья на щиколотке... Сёрчлайт не сдаётся. Со стороны заброшенной автостоянки, где ржавеют под солнцем остовы трейлеров, с чавкающим звуком выползает длинное блестящее тело. Перебирая тонкими лапами, угрожающе щёлкая огромными клешнями, радскорпион устремляется к жертве. Удары сердца грохочут в ушах маленькими взрывами. Стремительность окружающего пространства вызывает приступ головокружения: действие «Турбо» заканчивается. К горлу подкатывает тошнота, вынуждая предельно осторожно дышать, чтобы хоть как-то сдержать рвущиеся наружу рвотные массы. Пулемёт вновь приходится опустить на землю — настолько мягко, насколько возможно. Едва освободившись, пальцы устремляются к третьему подсумку. Сорвав зубами колпачок, Дана вгоняет под кожу иглу «Слэшера». Цокот хитиновых ног близко, но секунд пять ещё есть — их должно хватить, чтобы выхватить из кармашка рюкзака тёмную баночку, скрутить крышку и, запрокинув голову, закинуть в рот несколько таблеток «Баффаута». ...И не дышать. Главное — не дышать, пережёвывая отвратительно-горькую массу, в то время как организм из последних сил борется с тошнотой. Но жар и внезапное потоотделение пробуждают азарт, который, смешавшись с эйфорией, мгновенно испепеляет мысли — тяжёлые, тягучие, неуместные. Зачем они вообще нужны, если можно бить, бить, бить!!! Уворачиваться от взмахов клешнями и выпадов жалом! Попытаться отрубить хвост и отскочить, уходя с линии атаки! Превратившись в торнадо, кружиться в смертоносном танце! Рассекать лезвием чёрные бусинки глаз! Вскрывая хитин, вонзаться в беззащитную зеленоватую плоть! И всё это — заходясь в искреннем хохоте, ведь ничто так не наполняет жизнь красками, как близость смерти!!! Радскорпион бьётся в агонии тем, что осталось от туловища. Смердящая слизь из его нутра покрывает с головы до ног: облепляет одежду, волосы, лицо, стекает с губ. Её гнилостно-сладкий, с горчащей кислятиной вкус забивает рецепторы, но всё это не имеет значения. Запрокинув голову и закрыв глаза, Дана наслаждается жизнью те немногие минуты, что есть у неё сейчас, пока толпа гулей вновь не сократит дистанцию. «Как же всё-таки хорошо!!!» Расслабленно выдохнув и подхватив оружие, Дана трусцой устремляется в сторону аэропорта Сёрчлайт. Городу призраков она говорит убедительное «нет».

***

Пятнадцать ноль три. С момента стычки под Сёрчлайтом прошло двадцать минут — но то по ощущениям. Беспристрастным цифрам на дисплее Дана склонна верить больше, чем искажённому наркотиками мировосприятию. И пускай полдень остаётся позади, солнце по-прежнему яростно жжёт кожу. Как пить дать, привыкшее к горячему климату пустыни лицо снова обгорит, нос так уж точно. Опустив на землю с двух сторон обвешенный оружием рюкзак, Дана достаёт бутылку мутной воды, залпом осушает и достаёт следующую. Цвета мира то блекнут, то бьют по глазам ослепительной яркостью; грохот собственного пульса то ранит барабанные перепонки, то растворяется в монотонном шуме, идущим из глубин мозга. Утолив жажду, Дана находит свёртки с мясом и, разорвав фольгу грязными руками, набрасывается на еду. Мясо, консервированные бобы, чипсы — что угодно, лишь бы притупить пожирающий изнутри голод. Прислонившись спиной к сетчатому забору аэропорта, Дана торопливо откусывает огромные куски, которые заглатывает почти не жуя. Лишь выжрав всё подчистую, она с сожалением закрывает рюкзак и направляется в сторону туннеля, что ведёт внутрь аэропорта. Неожиданно шум в голове утихает, и не остаётся ничего, кроме звенящей тишины. Звуки возвращаются медленно, нехотя: шёпот ветра, стук подошв по разбитому асфальту, шум сглатывания слюны... и негромкие шаги прямо за спиной. Резко обернувшись, Дана хватается за Инверсионный протонный топор, но никого не видит. Она стоит совершенно одна посреди открытой территории заброшенного лётного поля, сжимая оружие и озираясь. Ничего. Дана не видит даже намёка на искажение пространства, которое характерно при движении укрытой стелс-боем фигуры. Пожав плечами, Дана направляется к административному зданию. Вход в него завален, но не сильно: примерно по ручки запертых изнутри дверей. Уголки губ поднимаются — ранцевый заряд решит проблему замка, достаточно одного нажатия — и тут же опускаются. Изначальная цель выхода в Мохаве — закупиться боеприпасами, а не растратить их, поэтому ранцевого заряда в рюкзаке нет. И противопехотной мины нет. И даже палочка динамита с отсыревшим бикфордовым шнуром нигде не завалялась. Дана улавливает сарказм в шёпоте ветра, насмешку в скрипе ржавеющих крыльев брошенных самолётов, видит издёвку в дразнящем блеске оконного стекла и внезапно заходится в хохоте. Приступ веселья душит, сдавливает рёбра, колет невидимой иглой куда-то в печень. Дана смеётся, и мир смеётся вместе с ней: небо становится ярче, солнце обжигает лицо с удвоенной силой. Вытерев грязным кулаком поблескивающие дорожки слёз, Дана перехватывает поудобнее Инверсионный протонный топор и что есть силы бьёт по стеклу. В звоне рассыпающихся бриллиантов-осколков слышится ей загадочная музыка, нежная и притягательная. С каждым ударом становится шире манящий проход в неизведанное. Наконец Дана лезет внутрь. Обдирая руки о зловеще сверкающие грани, платит кровью за право войти в просторный холл. Радужные краски остаются снаружи: в царстве облупившихся шкафов и облезлых стен им не место. Практически все окна здания заколочены, из-за чего здание даже днём погружено в полумрак. Здесь мёртвая тишина обволакивает прохладой — поначалу желанной, затем просто приятной. В какой-то момент Дана ёжится, потирая плечи. В конечном итоге беззащитное тело покрывается мурашками. Нет-нет да и сведёт его зябкой судорогой. Нужно идти дальше, вдоль длинного коридора-кишки. Шорохи окружают. Невнятные, навязчивые, они то отдаляются, то вдруг раздаются прямо за спиной, заставляя вцепиться в Инверсионный протонный топор. Скрип пола, стоны сквозняков, тихо капающая вода — единственные звуки, что нарушают покой царства не-жизни, существующей по своим правилам, что находятся вне границ рационализма. Коридор заканчивается ещё одним холлом, двери которого заперты на огромный проржавевший замок. Можно снести его одним ударом, но что потом? Вновь расслабляющая и от того коварная жара? Умереть от перегрева — плохой вариант, поэтому Дана игнорирует псевдоспасительный выход и продолжает двигаться дальше. Она бредёт в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Проходит мимо заваленных бумагами письменных столов, ржавеющего напольного вентилятора и разбитых компьютеров. Страх навязчиво скребёт разум, боковое зрение то и дело улавливает неявные движения, заставляя дёргано озираться. Дана одна. В административном здании аэропорта Сёрчлайт нет даже вездесущих радтараканов. Наверное, стоит расслабиться, но пальцы лишь сильнее сдавливают рукоять Топора. Поднявшись на второй этаж, Дана замечает, что стенки уходящего вперёд коридора сужаются, чтобы затем плавно расшириться вновь. Здание дышит. Здание живёт. И незваная гостья пребывает в его чреве, пока ещё не переваренная, но разве это не вопрос времени? «Наркотики... Это всё — наркотики. Не нужно было... мешать столько... всего...» — в попытке прийти в себя Дана мотает головой, но легче не становится. Скрипы и шорохи сплетаются в угрожающую какофонию, которая вот-вот разорвёт мозг изнутри. Чтобы хоть как-то отвлечься, она бродит по кабинетам, расположенным с обеих сторон дышащего коридора. Перебирает бумаги: читает, но не понимает смысла слов. Махнув рукой, Дана выгребает из ящиков столов и многочисленных шкафов всякий хлам: пепельницы, бутылочные крышки, алюминиевые банки, стаканы, ложки... Возможно, всё это — просто мусор. Дана разберётся, когда станет легче, а сейчас — хватать всё, сосредотачиваясь на находках и упрямо игнорируя приближающиеся тени, ведь те всё равно пропадут, стоит лишь поднять голову. «Проклятые наркотики!» Скрип двери заставляет вцепиться в оружие мёртвой хваткой. Сквозняк? Призрак? Неведомая угроза? Медленно переставляя ноги, Дана крадётся в сторону двери, чтобы выпрыгнуть в проём и... Лезвие рассекает воздух. Укрытый полумраком коридор по-прежнему пуст. Нерешительно убрав оружие за спину, Дана потирает ледяные руки, согревая пальцы своим дыханием. Завершив осмотр второго этажа и не найдя ничего ценного, она идёт в сторону лестницы, чтобы спуститься обратно. Неявное ощущение тревоги требует убраться как можно скорее — но Дана не уходит, ведь на первом этаже всё-таки есть, чем поживиться. В запертой кладовой обнаруживаются аж пять пачек чистящего средства «Абраксо», которое используется при изготовлении яда. Рядом стоит тюбик чудо-клея, а наверху лежит моток почти не использованной изоленты. Дана тянется к нему, игнорируя упавшую на полки тень. Когда плечо сдавливает металлом, сердце пропускает удар. Немыслимая сила швыряет её о стену коридора как пакет с молоком, не заботясь, что тонкая оболочка лопнет и забрызгает содержимым всё вокруг. В голове взрывается ослепительный сноп искр, сопровождаемый болью, от которой всё вокруг темнеет. А когда зрение возвращается, Дана зажимает руками рот, чтобы не закричать. Ибо огромная фигура в чёрном доспехе заносит над ней меч, объятый пламенем.