Правильно

Иззи привык к тому, что его берут жестко. Уткнув лбом в стол, кровать или любую другую поверхность, лишь бы не лицом к лицу. Привык к грубым, рвущим изнутри движениям, отдающих острой болью вверх по позвоночнику. Привык к судорожно сжатым пальцам в волосах, тянущим сильно и резко, почти срывающим скальп. Он привык молчать, закусив до крови губу, и находить в этих движениях любовь, пусть и в извращенном ее представлении, и даже научился получать от этого удовольствие. Привык к ободранным в кровь локтям и саднящим коленкам, из-за которых ходить в кожаных штанах ближайшие несколько дней становится почти невозможно. Привык к ноющему, сплошь покрытому синяками горлу. Привык к дрожи в ногах, холодной липкости на бедрах и сквозняку по стопам от захлопывающейся двери. Прикосновения Люца не такие. Они неправильные. Они нежные и легкие, и пальцы не оставляют синяков. Он привык к тому, что от него не требуют взаимности, он привык тихо повиноваться и лежать смирно, поэтому ему вдвойне удивительно, когда Люциус закидывает его руки себе на плечи и утягивает к себе на колени. Целует, аккуратно проскальзывая языком ему в рот, невесомо водит пальцами по щеке. Он быстро отстраняется, не получив ответа, заглядывает вопросительно в глаза, наклонив набок голову. И смотрит, сука, с таким пониманием, что Иззи еле борется с желанием исполосовать ему рожу в кровь. Люциус слегка усмехается и плавно ведет ладонями по спине, прижимая еще ближе к себе, так, что выдох застревает в горле, и утыкается носом в шею. Иззи весь окунается в панику и застывает, потому что не знает, как реагировать на такое к себе отношение, и не понимает, что ему делать. Он деревенеет в его руках, бегает глазами по стенам каюты и не может заставить себя пошевелиться. Люциус делает все сам - аккуратно подминает его под себя и укладывается сверху. Расширенные от возбуждения зрачки светятся почти гипнотически от стоящей рядом лампы. Люциус не позволяет ему отвернуться, крепко держит его лицо пальцами и пристально смотрит в глаза. Под этим взглядом неуютно, Иззи пытается отвернуться, лечь хотя бы на бок. Чтобы закрыть глаза, уткнуться лбом в подушку и наконец абстрагироваться от происходящего. Как обычно. Но Люциус наотрез отказывается брать его сзади, переворачивает на спину и нависает сверху. Он растягивает его медленно, терпеливо, пресекая любые попытки ускорить процесс. Постепенно это становится даже приятным, в паху тянет все сильнее, а глаза непроизвольно закатываются, и Иззи не знает, куда себя деть от этого чувства. Где же боль? Такая привычная и правильная. Он изо всех сил впивается ногтями себе в ладонь, оставляя ровные красные полумесяцы, облегченно выдыхает от накатившей резкой боли. Впрочем Люциус быстро это замечает - черт возьми, он все слишком быстро замечает, видит его как будто насквозь, - мягко разгибает пальцы и прижимает его ладонь своей. Он двигается в нем плавно и медленно, растягивает это удовольствие будто на целую вечность, продолжает целовать - в губы, шею и плечи, возбужденно шепчет на ухо, и Иззи, наверное, впервые чувствует, что хотят именно его. Это тяжело осознать - и еще тяжелее принять. Требуется время. Иззи тонет в этом, на несколько дней полностью уходит в себя, избегая Люциуса и регулярно прикладываясь к бутылке. Но Люциус молчит и не пытается подойти. Только наблюдает за ним издалека, будто присматривает. Иззи чувствует его взгляд спиной - но он не прожигает, не вызывает дрожь в теле. Он греет. В итоге Иззи приходит к нему сам. С тревогой и опаской, с покалыванием где-то в груди. Люциус спокойно смотрит на него и действует так пугающе уверенно, что Иззи даже в мыслях не может больше называть его мальчишкой. Люциус окончательно сбрасывает свою маску вечного сарказма, в его глазах больше нет усмешки, лишь всепоглощающая нежность, которой он топит Иззи снова и снова, заставляя только беспомощно открывать рот в очередном стоне. Он укладывает его на лопатки - в прямом и переносном смысле - тихим успокаивающим шепотом и нежными прикосновениями, заглаживает с головы до ног и заставляет выгибаться почти до хруста в пояснице. Он бархатисто шепчет его полное имя прямо в ухо, заставляя Иззи по привычке огрызаться. Он не позволял никому - разумеется, кроме Эдварда - называть себя так, но из уст Люца его имя звучит так нежно и чувственно, что он не находит в себе сил противиться. Иззи каждый раз передергивает от того, как он тянет последний слог. У него по первости потеют ладони и дико колотится в панике сердце оттого, насколько чужим и неправильным все это кажется. И Люциус отучивает его от этого. Медленно, шаг за шагом, но отучивает. Показывает, что боль не должна быть основой наслаждения. Не единожды получив в лицо кулаком, приручает его как забитого дикого кота, не знавшего прежде, что такое ласка, ведь раньше никто не показывал ему, что значит быть любимым и желанным. Но Люциус это делает. Показывает, что царапаться от переизбытка чувств - это нормально, принимать заботу и дарить ее - тоже нормально. Нормально и правильно. И Люциус никогда не уходит после. Он ложится сзади и притискивает его к себе, утыкаясь носом в волосы. На Иззи сразу накатывает усталость, глаза закрываются сами собой, он чувствует теплое дыхание на затылке и проваливается в сон. Да. Вот так - правильно.