Детективное агентство "Анна и её духи". Встречи под акацией.

За пять дней до отъезда ударили невиданные для первых чисел декабря морозы. Животные и птицы попрятались по норам и дуплам, домашние собаки отказывались выходить из дома, дворовые забивались под крыльцо или в конуру и даже носа оттуда не казали. Для городовых организовали развоз горячего чая. Уличные торговцы старались каждые полчаса заходить в какую-нибудь лавочку погреться, и их владельцы не возражали, как случалось обычно. Словом, весь Затонск стремился в тепло и уют. Кроме Штольмана, который не мог противиться Анне. Она буквально умоляла его прийти сегодня как обычно под их акацию. — Ну пожалуйста, — Анна обняла его и встала еще ближе. В уединении полицейского кабинета это было нечестным приемом. — Я не могу представить, что мы не увидимся. Ну хоть на чуть-чуть, на полчасика. На пятнадцать минут. И Яков пришел. Он не мог не прийти. Во-первых, Штольман сам привык к их встречам. Привык к колотящемуся от близости любимой женщины сердцу, к ощущению, давно забытому, но такому желанному, пения крови и почти счастья. Между ними больше не было секретов, не нужно было умалчивать о чём-то, терзаться и думать, как найти выход из замкнутого круга, в который превратилась его жизнь в последние годы. Была только Аня, Париж впереди и предвкушение чего-то необыкновенного, как в детстве. Яков отвык от спокойствия, отвык от человеческой жизни, ей-богу. Работа, которая его всегда спасала, помогла и в этот раз, но в глубине души у него оставалось чувство, что всё не так. Чувство сожаления, тоски, невозможности что-то изменить осталось внутри и отравляло даже гонку за преступниками. Возможно, это из-за того, что много лет он не видел свободы и жил не как человек, а как загнанное животное. От нормального отношения тоже отвыкаешь, и народная присказка про то, что если человека дураком постоянно звать, то он им и сделается, приобрела реальное обоснование. Штольман сумел остаться собой, но это стоило ему таких усилий, что еще лет пять ему следовало восстанавливаться. Яков однако себя никогда не жалел и просто шел дальше, стараясь своей службой вытравить годы недоверия и сомнений. Он тем не менее предполагал, что его работа не приносила ему желаемого забвения оттого, что, встретив Аню, он узнал вкус совершенно иной жизни. Никогда он не встречал такой женщины, такого чистого, искреннего, доброго и жертвенного существа, способного любить бескорыстно и с полной самоотдачей. Все годы в заточении мысли о ней спасали его от отчаяния, а свобода поманила несбыточными мечтами, который Яков запер в самом далеком уголке сердца, но они все равно прорывались наружу, напоминая о том, что он все еще жив. Он жив и может хотя бы попытаться что-то сделать. Штольман не знал, на сколько бы ему хватило терпения оставаться вдали от Анны. Если бы не было Крутина и угрозы для неё, которые дали ему формальную возможность приехать в Затонск, он всё равно бы оказался рядом с ней. И возможно в этом случае всё пошло бы по-другому. Они смогли поговорить бы совершенно по-иному. Не было бы столько недомолвок и недоговоренностей, не было бы тайны следствия. Штольман нашел бы слова, смог бы открыть сердце. Ведь Аня после его возвращения сходила с ума именно поэтому. Он не поговорил с ней так, как должен был. Не сказал ничего, что могло бы дотянуться до её израненной души, не успокоил её, не дал надежды. Это была его вина и только его. Яков поднял воротник и поёжился. Теперь все по-другому. Они говорили столько, сколько он не говорил за все пять лет своего отсутствия. Сначала в больнице, а потом во время их встреч. И под акацией тоже. Ну, тут они говорили только тогда, когда не целовались, то есть весьма и весьма мало. Штольман улыбнулся. Фиалковый крем стал его незаменимым спутником. Без него ему пришлось бы туго. — Прости, — Яков обернулся на виноватый возглас спешащей по тропинке Ани. — Я немного задержалась. Штольман улыбнулся. Анна надела свой любимый вязаный палантин, но завернулась в него чуть ли не два раза. Холод донимал и её. Нужно поговорить с ней минут пять, а после отправить домой. Он был рад видеть её даже на такой короткий срок, дорога сюда и ожидание того стоили. — Ничего, — сказал Яков. — Я рад тебя видеть. — Я тоже, — просияла Аня, но не потянулась его поцеловать, как обычно, а взяла за руку и потянула за собой. — Пойдём. — Куда? — поднял брови Штольман, думая о конюшне. Нет, слишком холодно, не стоит этого делать. — Домна приготовила нам чай на закрытой веранде, — пояснила Анна. — Все уже спят, нам никто не помешает. — Домна приготовила нам чай? — поразился Яков, вспоминая самые популярные способы обнаружить яд в напитках. — Она сказала, что совести у тебя ни на грамм, будешь меня морозить. И сам заболеешь, и меня опять до больничной койки доведешь. Поэтому она решила нам помочь. Я всё равно к тебе почти каждый день бегаю, она же не слепая. А так хоть в поезд оба сядем без горячки! — Ах вот оно как! — протянул Штольман, успокаиваясь. Домна за благополучие Ани голову могла откусить, но сейчас он был ей благодарен — на улице было и в самом деле слишком холодно, чтобы морозить там Анну. Дойдя до дома и войдя внутрь через кухонную дверь, Яков оценил заботу горничной еще больше. Веранда могла составить конкуренцию любой турецкой парной по натопленности, на столе стоял самовар и несколько тарелок с самой разнообразной едой. Теперь можно было не волноваться: Анна тут не только не замёрзнет, но напротив — отогреется. — Давай выпьем чая! — предложила Аня, снимая шубку и палантин. Подойдя к Якову, она стянула с него котелок и вдруг замерла. Этот жест напомнил ей другую декабрьскую ночь, когда она так же сняла с него головной убор. — Давай, — хрипло ответил Яков, поспешил отвести взгляд и снял пальто. Его ассоциации были совершенно такими же. Он повернулся и обнаружил, что Аня так и стоит, смотря на него. Боже, эти глаза снились ему по ночам! Именно такие, зовущие, огромные, сводящие с ума. Штольман сглотнул. Он не знал, как можно противиться этому взгляду. — Я всё понимаю, — произнесла Анна, и Яков шагнул вперед. Её голос буквально задевал его нервные окончания. Сердце колотилось, а дыхание перехватывало. — Но я тебя прошу, поцелуй меня. Это нечестно, я знаю, но просто пить чай я сегодня не могу. Штольман сделал бы это и без её просьбы, он ведь не каменный. Всё было давно предрешено, они всё для себя определили, и ожидание просто сжигало его временами. Он ни за что не отказался бы от их встреч, но спал он вторую неделю подряд хорошо если часа по два каждую ночь. Тело и разум бунтовали против того, что постель его пуста и Ани нет рядом. Анне было не легче, он видел это. Им оставалось только ждать Парижа. Штольман шагнул вперед, и Анна прикрыла глаза. В дверь постучали. Яков замер. Аня опустила голову и уткнулась лбом в его грудь. — Я не верю в это, — почти простонала она. — Анна Викторовна, — раздался из-за двери голос Домны. — Я бы не хотела вам мешать, но Мария Тимофеевна встали и изволят выпить воды. Я подумала, мало ли ей захочется вас проведать. Яков покачал головой. Проведать смахивало скорее на проверить, но Домна была права. Они слишком увлеклись. Потеряли голову. Нет, это становилось невыносимо! Пять дней впереди — и всё! — Иду! — крикнула Аня и подняла взгляд на Штольмана. — Придумай что-нибудь! — попросила она. — Так больше продолжаться не может! Она виновато взглянула на него и ускользнула за дверь. Штольман вздохнул, надел пальто и шляпу и вышел на улицу. Он сегодня пройдётся пешком. Спать ему всё равно не доведется.